Текст книги "Ни дня без победы! Повесть о маршале Говорове"

Автор книги: Алексей Кирносов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

3. РАССКАЗ О ТРЁХ ГЕНЕРАЛАХ

Было начало марта 1943 года. С прорывом блокады положение Ленинграда облегчилось, но только немного. Фашисты бомбили и обстреливали город яростно и жестоко. Они хотели перебить всех людей в городе. Чтобы совсем отогнать врага, сил ещё не хватало. Об этом и шёл разговор на заседании Военного совета Ленинградского фронта.

– Сегодня мы можем создать перевес только на одном каком-то участке, – сказал Говоров. – Давайте подумаем, найдём тот наиболее важный участок, где полезнее и легче отбросить врага. Фронт должен действовать и не давать покоя фашистам.

Генералы стали вносить свои предложения. Каждый считал, что его участок фронта наиболее подходит для удара.

Поднялся командарм 55-й армии Владимир Петрович Свиридов:

– Думаю, что наиболее верное направление удара – на Красный Бор…

Военный совет рассмотрел все предложения и остановился на варианте генерала Свиридова.

55-я армия пошла в наступление, отогнала фашистов на четыре километра и отбила посёлок Красный Бор. Солдаты вырыли землянки, построили укрытия для орудий, сделали себе окопы и траншеи. Образовалась позиция. А напротив, у немцев, тоже позиция. Они стреляют в нас, мы палим в них, но никто с места не двигается. Идёт позиционная война. Слышатся разрывы снарядов, завывание мин. То и дело взлетают фонтаны земли с той и с другой стороны фронта. Сила давит на силу, но пока мы одолеть вражескую силу не можем.

От Красного Бора остались груды камней и обгорелые брёвна.

Не было целого дома. Всё уничтожили фашистские захватчики.

Люди поселились в землянках. И командующий армией жил в землянке, и начальник штаба поместился в землянке, и командующий артиллерией 55-й армии генерал Василий Стратонович Коробченко тоже поселился в землянке. Над каждой землянкой настелены пять рядов толстых брёвен, а на них насыпана земля – чтобы не пробил крышу вражеский снаряд.

Однажды, когда стемнело и прекратилась стрельба, командарм Свиридов зашёл в землянку начальника артиллерии. Генерал Коробченко подсчитывал израсходованные за день снаряды, и выражение его исхудавшего лица было не сказать чтобы очень весёлым.

– Стреляешь и думаешь, как бы лишний снаряд не выпустить, – произнёс Василий Стратонович.

– Блокада, – отозвался командующий армией и присел на лавку.

Говорят, что, когда сверкает молния, все думают об одном и том же. Когда произносят слово «блокада», тоже у всех рождаются похожие мысли. Генералы думали о нехватке боеприпасов и строгих нормах расходования. Нормировано было всё: хлеб, сахар, снаряды, патроны, полушубки и валенки. Нормы никто не смел нарушать.

– Пятьсот снарядов сегодня сэкономили, – закончил свои подсчёты Василий Стратонович. – Пусть попробуют полезть, у меня найдётся, чем по ним ударить!

– Они уже никогда не будут «лезть»! – Владимир Петрович Свиридов опустил на стол сжатый кулак. – Предчувствую, что за лето накопим сил, а осенью или в начале зимы так ударим, что сам Гитлер пожалеет, зачем он фашистом родился!

Дробно простучав каблуками по ступенькам лестницы, явился сверху дежурный штаба армии:

– Товарищ командарм, в расположение армии прибыл командующий фронтом!

Едва дежурный успел утереть со лба пот, выступивший от быстрого бега, скрипнула наверху дверь, и в землянку спустился Леонид Александрович Говоров. Он ещё похудел за последнее время и от этого казался выше и стройнее.

Свиридов и Коробченко встали и вытянулись. Дисциплина в армии – это всеобщее требование, она распространяется и на генералов тоже.

– Здравствуйте, – Говоров коротко оглядел каждого острыми глазами.

– Здравия желаем, товарищ командующий!

– Прошу сесть. – Говоров присел к сколоченному из толстых досок столу. – Отпустите дежурного.

– Вы свободны, капитан! – сказал Свиридов.

– Есть быть свободным! – гаркнул дежурный штаба и взлетел по лестнице вверх резвее, чем минуту назад спустился.

Говоров расстегнул верхний крючок шинели и снял шапку, обнажив густые, коротко постриженные волосы. Они уже начинали седеть. Лицо у командующего было утомлённым, сероватым.

– Чем сегодня армия занималась?

Настойчивый взгляд Говорова смущал порой и седых генералов.

– Сегодня армия вела оборонительные бои, – ответил Свиридов.

Морщина углубилась на лбу Говорова, взгляд стал ироническим.

– Любопытно, кто же это на вас наступает?

– Никто не наступает, – смутился ещё больше от своей обмолвки генерал Свиридов. – Принято так говорить: оборонительные бои. Мы же пока в обороне!

– Я бы поставил этот вопрос под сомнение: кто теперь в обороне? – произнёс Говоров. – И я уже просил генералов докладывать не «как принято», а как сам человек понимает.

Голос командующего был не сердитым, но огорчённым.

– Сегодня армия вела артиллерийскую и миномётную перестрелку с противником, – доложил Свиридов. – И несмотря на то, что наш четырёхкилометровый выступ простреливается с трёх сторон, потерь в личном составе нет.

– Теперь понятно, чем вы занимались и как этим занимались, – кивнул Говоров. – Начальник артиллерии, сколько израсходовано снарядов?

– Две тысячи! – доложил Василий Стратонович Коробченко, немного в душе надеясь, что командующий похвалит его за бережливость.

Но Говоров нахмурился:

– Растратчики. Почему так много расходуете?

– Помилуйте, товарищ командующий! – изумился Василий Стратонович. – Мы против лимита пятьсот штук не достреляли!

– Какого «лимита»? Который раз слышу про какой-то «лимит», но никто толком не может объяснить, откуда он взялся. Может быть, вы объясните, кто дал вам этот немыслимый «лимит»?

– Вы же и дали, товарищ командующий, – сказал Коробченко, без робости глядя в настойчивые серые глаза Говорова. – Вчера получили подписанный вами приказ: «Расходовать по три снаряда в день на лёгкое орудие и один снаряд в день на тяжёлое».

Леонид Александрович чуть-чуть улыбнулся:

– Наконец-то стало ясно. А то никто не мог рассказать, почему пушки палят так, будто при каждом дивизионе снарядный цех работает. Спасибо, генерал, но знайте, что в приказе было сказано не «на орудие», а «на батарею орудий». На войне сплошная пальба идёт только в кинофильмах… Напутали мои штабисты. Соедините меня со штабом.

Говоров позвонил в штаб фронта и велел уточнить текст приказа о нормах расходования боеприпасов.

– И было не густо, а стало совсем пусто, – загрустил начальник артиллерии. – Когда же мы начнём их бить, не экономя каждый патрон?

– А вы будьте к этому готовы ежедневно, – сказал Говоров. – И позвольте проститься, мне надо ещё в Сорок вторую попасть.

Свиридов стал отговаривать:

– Товарищ командующий, ночью с зажжёнными фарами, это же, представляете, какая мишень!

– Представляю, но время очень дорого.

Три генерала вышли наверх, в чёрную, без огней морозную ночь. Тусклые северные звёздочки подрагивали, мерцали вверху. Попрощались. Говоров сел в броневик, и машина покатилась по израненной дневным обстрелом дороге. Вскоре пятнышко света от слабой фары броневика расплылось и угасло в кромешном мраке насторожённой ночи, затих и шум мотора.

– Пойдём в мою землянку, Василий Стратонович, – сказал Свиридов. – Поразмыслим о планах на завтрашний день.

Спустившись в землянку, они вдруг услышали стрельбу, приглушённую толстым накатом покрытия. Свиридов поднял голову от карты, прислушался:

– Не по броневику ли командующего стреляют?

– Лично я среди ночи по одной мелькающей фаре палить не стал бы, – рассудил Василий Стратонович.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Занятые важным делом генералы успели позабыть о ней, когда раздался скрип двери.

В землянку спустился командующий фронтом, и изумлённые генералы снова вытянулись перед ним.

– Здравствуйте ещё раз, – сказал Говоров. – Придётся погостить у вас до рассвета. Садитесь, продолжайте ваши дела.

– Решили не ехать в ночи? – тактично осведомился Свиридов. – Правильно, товарищ командующий. Мало ли какой шальной снаряд брякнется куда не надо.

– Он уже брякнулся, – поморщился Говоров. – И что-то перебило в моторе случайным осколком. Да вы не беспокойтесь: люди целы, а ваш лихой дежурный по штабу мигом выслал на дорогу механиков.

Свиридов попытался сгладить случившуюся с командующим неприятность:

– Раз уж вы загостились… Может быть, чаю приказать?

– Не повредит, – согласился Говоров.

Скоро на столе стоял, испуская из носика пар, рябой армейский чайник. К нему присоединилась баночка с желтоватым сахарным песком. Три чёрных сухаря подал ординарец генералам к чаю. Наливали в эмалированные кружки, ни при каких фронтовых передрягах не бьющиеся.

– Что ж, приступим к ужину, голодные генералы голодного войска, – произнёс Говоров и взял сухарь.

– Сейчас-то мы, можно считать, сытые, – улыбнулся Свиридов и взял свой сухарь. – Вот конец сорок первого, начало сорок второго – это был голод. Солдат не в силах станковый пулемёт тащить, бревно для блиндажа вдесятером волокут..

– Позавчера, – сказал Говоров, – поехал я навестить друга на Васильевский остров. Идёт машина по Большому проспекту, темно, пусто, вдруг вижу: мальчишка лет десяти на коньках катается. Лихо так катит.

– Какого-нибудь повара сынок, – предположил Свиридов.

– Никак нет, – покачал головой Говоров. – Остановил я машину, подозвал мальчика. Подходит – личико румяное, худощав в меру, истощённости не видно. Спрашиваю: «Чем ты питаешься, конькобежец?» Он отвечает: «У нас во дворе старое-старое дерево стоит. С него много маленьких чёрных орешков насыпалось. Я их из-под снега выкапываю и кушаю».

– Липа, наверное, – сказал Василий Стратонович.

– Не знаю, – пожал плечами Говоров. – Не было времени выяснить точно. Да и не нужно теперь. Кстати, дороги в расположении вашей армии отвратительные. Завтра же наведите порядок на трассах, наладьте колонные пути и маскировку.

– У нас это самое на завтра и запланировано, – сказал Свиридов. – С утра пошлём сапёров.

– Зато дозорная служба организована прекрасно, – похвалил Говоров. – Хотел я, каюсь, незаметно подъехать, ан не вышло.

– Спасибо, товарищ командующий, – улыбнулся Свиридов. – Вот вы сказали, эти липовые орешки не нужны теперь. Как вас понимать? Планируете наступление в близком будущем?

Говоров подошёл к висящей на стене карте фронта.

– Как вы думаете, генералы, если бы начали наступление, где бы мы его начали? – спросил он.

– Привыкли уже, что центром боевых операций является левый фланг, то есть Мшинско-Синявинское направление и южное побережье Ладоги. Наверное, там, – сказал Свиридов.

– И наш противник к этому привык, – добавил Говоров. – Там он и ожидает удара. А как вы думаете, почему мы до сих пор не разгромили врага? Ведь несколько раз восемнадцатая армия фашистов стояла на грани разгрома. Что её спасало?

– Мало было у нас сил, – ответил Коробченко. – Мы наносили удары на узких участках фронта, не могли совершить масштабную операцию.

– Вот и ответ на ваш вопрос, Владимир Петрович, – сказал Говоров. – Как только накопим силы для большого удара по врагу, начнём решительное наступление.

До самого утра беседовали генералы о будущем наступлении, а когда стало светло, Говоров уехал в расположение Сорок второй армии.

4. РАССКАЗ О ПОДГОТОВКЕ К БИТВЕ

Приближался срок, намеченный для начала наступления и одобренный Ставкой Верховного Главнокомандующего.

Конечно, в окопах никто не знал точной даты начала битвы, но что-то неуловимое накапливалось в воздухе и давало солдатам понять: считанные дни остались до той ракеты, которая возвестит начало штурма.

И немецкие солдаты по-мышиному копошились, уловив это тревожное и необъяснимое «что-то». Они вдруг открывали бестолковую пальбу. Потом начинали перетаскивать с места на место свои орудия и пулемёты. И постоянно углубляли свои окопы, понадёжнее зарываясь в землю.

Наша тяжёлая артиллерия каждый день стреляла по укреплениям врага.

Говоров вызвал к себе начальника инженерной службы фронта генерала Бычевского:

– Ваша задача, Борис Владимирович, расчистить пути для наступления. Уничтожайте проволочные заграждения. Ликвидируйте в нейтральной полосе минные поля и все другие препятствия, чтобы атакующие солдаты не спотыкались.

– Я думаю, что такую расчистку нужно вести по всей линии фронта, – сказал генерал Бычевский.

– За это вас и ценю, вы чаще всего думаете верно, – сказал Говоров. – Не надо заранее информировать врага, в каком месте мы собрались его потревожить. Расчищайте нейтральную полосу по всему фронту. Но на участках наступления делайте это со всей тщательностью.

По ночам на смену артиллеристам выходили сапёры. Подползали к минным заграждениям. По одним только им известным признакам угадывали врытые в землю мины и вывинчивали запалы. А без запала, как всем известно, мина превращается в полено, отлично горящее на костре… Сапёры подползали к колючей проволоке, привязывали взрывчатку и уползали домой. Там, где они побывали, гремели взрывы и образовывались новые дырки в системе обороны фашистов.

Теперь задумайтесь и представьте себе северную часть Финского залива. Весь южный берег от Стрельны до Ораниенбаума занят врагом. И требуется с северного берега, из Лисьего Носа, перевезти в Ораниенбаум пятьдесят тысяч людей, двести танков, семьсот пушек, две с половиной тысячи автомашин и тракторов, четыре тысячи лошадей, шесть тысяч тонн боезапаса и ещё четырнадцать тысяч тонн других войсковых грузов, то есть всё, из чего состоит Вторая ударная армия. И переправить всё это надо так, чтобы ни один фашистский часовой ухом не повёл, ни один наблюдатель ничего подозрительного не заметил. У командующего Балтийским флотом адмирала Трибуца не было в подчинении арабского волшебника с ковром-самолётом и шапкой-невидимкой. А были у него в подчинении тяжёлые паровые суда, буксиры, баржи, катера, ледоколы, тендеры и сторожевые корабли.

В декабре в Лисьем Носе бесшумно и незаметно для глаз врага были подготовлены причалы, проделан канал во льду, а вокруг всего района погрузки поставлен маскировочный забор. Несколько угольных барж были переоборудованы под погрузку танков. По ночам к причалам стали подходить корабли. На них грузили людей и технику, и корабли тихо, без огней уходили в непроглядную мглу залива. Постепенно моряки перевозили Вторую ударную армию на другой берег скрытно и без потерь. Фашисты и не подозревали, что на Ораниенбаумском плацдарме скапливается столько войск. Вернее, они узнали об этом за три дня до начала наступления, но уже ничего нельзя было поделать, и гитлеровским генералам осталось только топать сапогами на своих прошляпивших такую передислокацию войск разведчиков.

Долгими часами обдумывая план разгрома врага, Говоров решил наступать с двух направлений: с Ораниенбаумского плацдарма на севере и в центре фронта – на Пулково. Этими двумя «косыми» ударами можно будет окружить фашистскую группировку войск и уничтожить её или взять в плен.

Под Ораниенбаум была переброшена морем Вторая ударная армия под командованием генерала Федюнинского. Крупные войсковые части были переброшены с левого фланга фронта в Сорок вторую армию, стоявшую под Пулковом. На неё по плану командующего ляжет главная тяжесть битвы.

Наступил 1944 год. План командующего фронтом выполняли все ленинградцы. Снова заработали на заводах остановленные во время глухой блокады станки. Сырьё поступало в город по железной дороге, но рабочих не хватало. К станкам, которые попроще, становились подростки. Для самых маленьких ростом ставили перед станком деревянную ступеньку. Тут же в цехах ребята учились рабочим профессиям.

Партизаны в тылу врага нападали на небольшие немецкие подразделения и обзаводились оружием. Окрепнув, они нападали на целые гарнизоны в деревнях. Разрушали железные дороги, мосты и посадочные площадки для самолётов.

В намеченных планом местах скрыто сосредотачивались войска.

11 января командующий фронтом Говоров и секретарь Ленинградского обкома партии Андрей Александрович Жданов созвали Военный совет.

– Наступление начнём четырнадцатого января с Ораниенбаумского плацдарма. Пятнадцатого ударим со стороны Пулкова. Ещё раз с самым пристальным вниманием проверьте готовность ваших войск, товарищи генералы! – сказал Говоров.

Командующие дивизиями, корпусами и армиями последний раз оглянулись назад, взвешивая гигантский труд сотен тысяч людей.

Накануне наступления последним ушёл от Говорова, чтобы ехать на передовую, Егор Ильич Никаноров. Леонид Александрович всё не отпускал его, хотел остаться наконец один на один с самым давним своим другом, чтобы сказать ему то, чего нельзя не высказать, но что не всякому скажешь.

Каждый раз, заходя в кабинет, полковник Никаноров брал в руки лошадку и спрашивал, улыбнувшись:

– Хранишь, подпоручик?

– Храню, солдат, – отвечал Говоров, – и вечно хранить буду.

– Третий такой день в моей жизни, Егор Ильич. Первому сам был свидетелем – это когда мы решили перейти в Красную Армию. Второй такой день был в Одессе, когда я выкинул из души свою мечту стать кораблестроителем и остался служить в армии. И вот наступил третий. Сейчас кажется, что ради него я работал всю свою жизнь. Всю жизнь, ещё с первого класса реального училища готовил себя к этому дню. Отказываясь от отдыха, от так называемых радостей жизни, лёгких путей, сделок с совестью по мелочам, шёл к этому дню, как снаряд летит по своей траектории. Я знал, что траектория в любой точке должна быть траекторией и соответствовать формуле траектории. Стоит лишь одной точке полёта оказаться вне траектории, и снаряд не попадёт в цель.

– Не совсем верно, Леонид Александрович, – возразил Никаноров. – Человек – это система самоуправления в отличие от глупого снаряда. Он сам исправляет свои отклонения и возвращается на траекторию.

– Вы правы, Егор Ильич, – кивнул Говоров. – И сегодня я совершенно уверен в победе. Я её вижу.

– После таких трудов по подготовке мы не можем не победить, – сказал Никаноров.

– Мы победим, потому что на нашей стороне правда. От правды не защитишься никакими укреплениями, не спрячешься в окопы. Своими трудами мы только приближаем её победу и торжество. И чтобы приблизить торжество правды, не жалко ни трудов, ни самой жизни.

Никаноров ещё раз погладил лошадку и поднялся.

– Я поеду в дивизию, Леонид Александрович, – сказал он.

– Думаете, что задерживаете меня? – догадался Говоров. – Нет, Егор Ильич. Мне требовалось поговорить с вами, и спасибо, что выслушали моё многословие… Обнимемся на счастье…

Два солдата гражданской войны крепко обнялись.

Говоров вызвал адъютанта:

– Александр Васильевич, прикажите подготовить самолёт. Ночью полетим в Ораниенбаум.

– Слушаюсь, – сказал капитан Романов. – Не будет ли приказаний относительно старшего лейтенанта Говорова?

– Относительно старшего лейтенанта Говорова приказаний не будет, – сказал Леонид Александрович и поехал домой.

Дома он сел к столу и стал есть поданный Лидией Ивановной ужин. Говоров не хотел, чтобы Лидия Ивановна приезжала сюда, во фронтовой город. Но он, приказывавший целому фронту, миллиону людей, не мог приказать жене остаться там, где безопаснее. Лидия Ивановна решила по-своему и приехала в Ленинград.

Но сейчас Говоров понял, как она была права.

– Это хорошо, – сказал он, погладив тонкую руку жены, – что ты меня не послушалась и приехала. Хорошо, что мы вместе.

– Я уже не могу без путешествий, – ласково улыбнулась она.

– Да, да… После войны поедем путешествовать для своего удовольствия. Заберёмся в глухую деревеньку. Поживём беззаботно, на тихом речном берегу, для себя, думая только о речке, о кустиках, о цветочках.

Леонид Александрович почувствовал, как посветлело на душе.

– Непременно поедем, – сказала она. – Помнишь, в Одессе, каким ты был нерешительным, как долго набирался храбрости сказать, что ты меня любишь…

– Сегодня я скажу это тебе более решительно, – мягко ответил Леонид Александрович.

Лидия Ивановна опустила глаза и сказала:

– Может быть, вызовешь из полка Володю? Проведём этот вечер всей семьёй вместе. Я чувствую, что завтра начнётся что-то ужасное.

– Нет, – покачал головой Леонид Александрович. – У старшего лейтенанта Говорова такие же обязанности, как и у всех других старших лейтенантов.

Лидия Ивановна собрала небольшую горку посуды и понесла на кухню. Она ещё не знала, что наступление начнётся завтра.

5. РАССКАЗ О ЧЕТЫРНАДЦАТОМ ЯНВАРЯ 1944 ГОДА

Знобящий сырой туман стал наползать на берег с залива. Сперва с командного пункта можно было увидеть шпили дворцов в Ораниенбауме и Петергофский собор, и стену леса впереди, но вскоре туман поглотил и шпили и собор, размыл контур леса, и видимости практически не стало.

Все цели были пристреляны заранее. Сухопутные артиллеристы и флотские комендоры могли стрелять по укреплениям противника даже зажмурив глаза, на ощупь находя рукоятки приборов.

Солдаты кончили завтракать.

Пищу утром дали сытную – наваристые мясные щи, крутую овсяную кашу, крепкий сладкий чай.

Дымки кухонь, всплывая кверху, почти над самыми головами сливались с серой пеленой тумана. Тощая армейская собака выпрыгнула из траншеи, держа в пасти кость с остатками мяса. Отбежала немного, улеглась в снег у колеса разбитой повозки и стала самозабвенно обгрызать редкую добычу.

– В городе их нет, – заметил кто-то из адъютантов.

– Всех поели, – сказал другой со вздохом.

– И кошек тоже, – добавил третий голос.

Снова настала тишина, такая мирная и чистая, что казалось, будто слышно, как зубы счастливой собаки обгрызают варёную кость.

На командном пункте молчали, опасаясь нарушить чудную тишину, а если кому нужно было подвинуться или перейти на другое место, делали это плавно, осторожно, стараясь не скрипнуть сапогом. Тишиной дорожили, берегли последние её мгновения. Федюнинский посмотрел на часы. Стрелки раздвинулись в прямой угол, показали ровно девять часов.

– Пора начинать, товарищ командующий фронтом? – полувопросительно сказал Федюнинский.

– Знаете, Иван Иванович… – произнёс Говоров. – Я не люблю круглые цифры. Подождём ещё минутку.

Глаза Леонида Александровича были устремлены на собаку, пирующую под разбитой армейской повозкой. Ах, как ей хорошо со своей косточкой!

Иван Иванович Федюнинский тоже смотрел на тощую собаку. Он понял командующего, но в отличие от него не смог скрыть добродушную улыбку.

– Очень сочувствую всякой живой твари, и четвероногой тоже… – сказал Говоров. – А в круглые моменты человек более сосредоточен и готов к действию, более внимателен и лучше готов отразить нападение.

Собака, покончив с косточкой, отряхнулась и помчалась радостным галопом направо вдоль передней траншеи. Ветер сильнее подул с залива, понёс снежную крупу в сторону противника.

– В такую погоду хочется зажмуриться и втянуть голову в плечи, – сказал Федюнинский.

– Значит, пора, Иван Иванович!

Говоров взмахнул рукой.

Реактивная артиллерия первая открыла огонь. Вслед за ней загрохотали тысячи орудий Ораниенбаумского плацдарма. Ударили из своих орудий корабли Балтийского флота. Корабельная артиллерия очень мощная. Когда стреляет носовая башня линейного корабля, тебе обожжёт лицо горячими пороховыми газами, даже если будешь стоять на корме. Но ещё мощнее орудия береговых фортов. Когда палит главный калибр форта, – прячься в глубокий каземат, иначе не останешься живым. Всё способное гореть сжигают вылетающие из стволов раскалённые газы.

Артиллерийская подготовка длилась шестьдесят пять минут.

Потом в штабах подсчитали, что по врагу было выпущено сто четыре тысячи снарядов и мин. Тысяча шестьсот взрывов в минуту ломали оборону фашистов. Крепчайшие инженерные сооружения взлетали в воздух, рассыпались, пылая и превращаясь в груды камней, металла, обугленных брёвен. Блиндажи, которые немцы считали непробиваемыми, стали для многих могилой.

Вторая ударная армия рванулась вперёд, захватила ближайшие развороченные траншеи, пошла дальше, по направлению «косого удара», преодолевая отчаянное сопротивление опомнившихся, вылезших из-под обломков фашистов. Но в сопротивлении врага было больше отчаяния, чем силы и уверенности. Наши солдаты знали, что каждый отвоёванный кусок земли отвоёван навсегда. Фашисты тоже понимали, что возврата им не будет.

Промозглый туман настойчиво наползал с залива на берег. Плотный и непроглядный, затекающий за шиворот, туман проникал в лёгкие с дыханием, залеплял человеку глаза, как цементный раствор. Полёты были отменены, все аэродромы закрылись.

Начальник воздушных сил Балтийского флота генерал-лейтенант Самохин с великой тревогой думал, что командующий фронтом собирался нынче же улететь в Ленинград.

– Лететь невозможно, – сказал он Говорову. – Извините, товарищ командующий, но ничего нельзя сделать. Подняться в воздух лётчик, конечно, сумел бы, но сесть в таком тумане немыслимо.

– Надо суметь и сесть, – сказал Говоров.

Перед его внутренним взором стояла карта фронта, а по ней как бы передвигался световой лучик. Он шёл вдоль берега залива через Петергоф к Стрельне. Потом заскользил на юг к холмам Пулкова, по перерытой, опутанной проволокой, размеченной развалинами местности. Лучик миновал Урицк, приблизился к нашим траншеям под Пулковом, достиг горы с омертвевшими руинами всемирно известной обсерватории. Завтра командующему фронтом следует быть там.

– При нулевой видимости приземлиться можно только случайно! – взмолился Михаил Иванович Самохин.

– Оставьте, – сказал Говоров. – Случайности бывают в романах. Найдите пилота, который садился при нулевой видимости. Значит, он умеет это делать.

Говоров и начальник артиллерии фронта Георгий Фёдорович Одинцов поднялись в самолёт. Прощаясь с командующим, Самохин взглянул в его совершенно спокойные глаза и ощутил в себе самом частицу говоровского спокойствия. Заревел мотор. Самолёт взлетел и, не описывая круга, сразу пошёл на север, к Кронштадту. Миновав крепость, самолёт повернул на восток и вышел под облаками, едва не царапая брюхом по льду залива. Но тут неизвестно откуда явился тупорылый «мессершмитт». Лётчик круто отвернул, уклоняясь от истребителя, и вертикально полез в облака. Когда самолёт вывалился из облаков и пробил туман, внизу была Стрельна.

«Вот оно как бывает, – подумал Леонид Александрович, приникнув к желтоватому стеклу иллюминатора. – Не захочешь, а попадёшь в дорогие места». Грустный памятник несбывшимся мечтаниям. Задуманный Петром Великим, но не достроенный порт. Дамба, к которой не приставали корабли, а только пропахшие рыбой шлюпочки.

…Как непохожа, думал Говоров в это остановившееся для него мгновение, нынешняя изуродованная земля на чистенький городок, уютную Стрельну, которую видел в 1916-м и в 1925-м. Половина домов черна и без крыш. Вдоль каналов построены укрепления. От старых лип, самых прекрасных когда-то в окрестностях Ленинграда, остались расщепленные, опалённые огнём стволы. В окопах, блиндажах и землянках засел враг, изуродовавший парк. Через несколько дней врага здесь не будет, его выбьют отсюда, но след варварской руки долго будет напоминать людям, что фашизм нёс гибель красоте.

Старинный дворец, мимо которого он в юности ходил к морю мечтать о своих кораблях, сгорел. Много приходилось видеть развалин, пожарищ, разорённых селений, но больнее всего смотреть на обломки этих стен, на грязный снег между ними…

Говоров стиснул зубы. Время потекло дальше. Ударили зенитные пушки, и самолёт снова ушёл в облака.

Порой в узких разрывах тумана появлялось запятнанное следами боёв снежное поле. Лётчик лишь успевал скользнуть взглядом по земле, и снова самолёт погружался в океан тумана. Но пилот был лучшим лётчиком Балтики. Положившись на чутьё, он сумел найти аэродром и посадил на него самолёт, пронзая мокрую мглу и не стараясь объяснить даже самому себе, как сумел это сделать.

Правда, на аэродромной дорожке машина дала «козла», но никто не был ранен.

Механик подал трап. Говоров спустился на землю, огляделся.

У носовой части самолёта сидел лётчик. Он брал руками горсти снега и прикладывал к лицу. Леонид Александрович подошёл к лётчику. Тот, увидев командующего фронтом, поднялся на ноги.

– Спасибо, – сказал Леонид Александрович.

Подкатилась легковая машина. Говоров поехал в штаб фронта. Донесение по первому дню наступления ему доставили поздно вечером. Не всё происходило так, как хотелось бы. Во второй линии обороны у фашистов осталось немало огневых точек, не разбитых нашими снарядами. Штурмовым группам пришлось уничтожать их с помощью гранат и лёгких орудий. Наши войска продвинулись вперёд на три километра и ещё не по всей линии наступления вышли из лесного бездорожья. Танки увязали в тёплых болотах. Несколько танков утонули в Чёрной речке, пытаясь перейти её по льду. Кое-где фашистам удалось наладить сопротивление. Но контратаки быстро захлёбывались. Теряя людей и оружие, захватчики отступали.

Говоров, не уходя из кабинета, ждал ещё одного сообщения, самого в тот час необходимого и важного. Участь врага и так решена, но если поступит сообщение, которого он ждёт, фашисты будут разгромлены гораздо раньше и с меньшими потерями.

В начале ночи прибыл начальник разведки фронта Евстигнеев:

– Товарищ командующий! Они начали переброску войск из-под Пулкова в направлении Ораниенбаума!

– Отлично! – ответил Говоров. – Это нам и нужно. Пусть поворачивают силы на северо-запад… Ваши разведчики докладывают вам о погоде, Пётр Петрович?

– Докладывают и о погоде, – удивлённо пожал плечами генерал Евстигнеев. – Сейчас донесли, что начинается метель.

– Вот это скверно, – огорчился Говоров. – Артиллерия сопровождения будет отставать от пехоты.

– Мои разведчики докладывают мне и о настроении людей, – сказал Евстигнеев. – Такой подъём духа в войсках, что способны драться и без артиллерии, и без танков, и без авиации!

Леонид Александрович укоризненно взглянул на главного разведчика:

– Могут… Выматывая силы и неся громадные потери. Я со святым уважением отношусь к подвигу солдата, в критический момент бросающегося под танк со связкой гранат. Но за этим подвигом я вижу преступление определённого офицера, не уничтожившего этот танк с помощью артиллерии. Жизнь дороже всего. – Он вызвал звонком капитана Романова. – Александр Васильевич, отправьте сейчас же телефонограмму Федюнинскому. Запишите текст: «Приказываю не допускать отрыва пехоты от танков и артиллерии сопровождения. Приказ довести до сведения командиров подразделений».

Отпустив адъютанта, Говоров спросил:

– Напомните, сколько огневых точек врага не были подавлены нашей артиллерией?

– Тридцать две, – ответил начальник разведки. – Доставили же они нам хлопот…

– Значит, время артиллерийской подготовки надо увеличить, а огневой вал углубить. Где сейчас дивизии генерала Симоняка?

– На подходе к Пулкову, товарищ командующий, – сказал начальник разведки Пётр Петрович Евстигнеев.