Текст книги "Ни дня без победы! Повесть о маршале Говорове"

Автор книги: Алексей Кирносов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Он всегда знал всё.

6. РАССКАЗ О ВАНЕ КУЛИКОВЕ

Ночь на пятнадцатое января была в Ленинграде морозной и туманной, но метель до города ещё не добралась. По улицам двигался гвардейский корпус. Своего командира, генерала Николая Павловича Симоняка, солдаты за отвагу и удаль, за великую заботу о рядовых бойцах и крепкую память на лица называли «батькой». Николай Павлович в лихо сдвинутой на затылок кубанке тоже шагал пешком с солдатами.

А в пятой роте 19-го гвардейского полка, в третьей шеренге шагал восемнадцатилетний солдат Ваня Куликов и думал: неужели маршрут движения пройдёт по его родной улице?

В сорок первом году отец ушёл на фронт, а Ваню по молодости лет не взяли, хоть он и доказывал, что большой и сильный, воевать вполне может. В сорок третьем пришло извещение о том, что отец погиб под Пулковом. С этой горькой бумагой Ваня снова пришёл в военкомат. Военный комиссар, сам весь израненный и без руки, с печалью прочитал известие о гибели солдата Куликова.

– Возьмите меня вместо отца, – сказал Ваня.

– Восемнадцать уже исполнилось?

– Конечно исполнилось… через три месяца, – сказал Ваня.

– Будь по-твоему, – решил комиссар. – Иди воюй. Замени отца в боевых рядах.

Ваню направили на левый фланг фронта, под Синявино. Он воевал и помнил: захватчики и убийцы, закопавшиеся в нашу землю, убили отца. Страха не испытывал и воевал умно, прицеливаясь без суеты. В одном бою Ваня получил рану в левую руку, но из боя не вышел и продолжал стрелять – правая-то была целой. Хотели послать его в госпиталь, но Ваня отказался, обошёлся перевязкой при части.

Бойцы генерала Симоняка не любили госпиталей. Мало ли куда могут отправить после излечения! А вдруг не к «батьке»? Всеми правдами и неправдами старались раненые не попасть в госпиталь, а если уж их туда, лишённых сознания, относили, сбегали из госпиталя, слегка подлечившись, и своими силами добирались до родного полка. Получалось, что у Симоняка процент солдат, имеющих ранения, много больше, чем в других частях армии.

Но Николай Павлович не огорчался.

– За битого я и трёх небитых отдам, – говорил он. – Раненый солдат, вылечившись, воюет умнее целого, под пули зря не лезет и стреляет злее.

Ваня сумел убедить командира, что рана пустяковая и вылечится при полку.

…И вот полк идёт по Ленинграду. В самом деле, передние ряды полка сворачивают на его родную улицу. Идёт по ней первая рота, вторая, третья… Показался угол дома, в котором восемнадцать лет назад родился Ваня. Сейчас там одиноко живёт мама. Она даже не знает, что сын идёт мимо родного дома… И тут перестал Ваня Куликов, обстрелянный и награждённый боец, быть стойким солдатом. Гулко заколотилось в груди сердце.

Жалобным голосом попросился он у командира роты:

– Товарищ старший лейтенант, можно домой забежать? Он вот он… Там у меня мама одна. Я на минутку! Обниму маму и выскочу сейчас же!

– Валяй, Куликов, – махнул рукой старший лейтенант и отвернулся, чтобы боец не увидел его повлажневшие глаза.

У командира роты тоже была мама, и тоже одна, но на другой улице. Ему нельзя забежать к ней даже на полминутки, потому что он не рядовой боец, отвечающий в строю лишь за себя. Для командира ответственность перед солдатами и бережное отношение к ним в трудную минуту должны подниматься выше любви к маме и ответственности перед ней. Именно потому, что командиру нельзя забежать к маме, он имеет моральное право разрешить солдату забежать на минутку к маме…

Ваня влетел по знакомой лестнице. Непрерывно барабанил кулаками в дверь, пока мама не открыла. Он обнял её, поцеловал, убедился, что мама жива и здорова. Хотел бежать вдогонку за полком, но…

– Хоть минутку посиди, Ванечка! – взмолилась Александра Яковлевна. – Чашечку чаю выпей со мной, я мигом согрею…

Пока грелся чай да пока его пили, полк ушёл далеко. Как его догонишь? Трамваи ведь не ходят…

– Мама, а мой велосипед живой? – додумался Ваня.

– Стоит в прихожей на старом месте, – сказала мама.

– Дай-ка…

Ваня протёр велосипед от пыли, накачал шины, проверил цепь и педали. Всё крутилось нормально. Можно ехать!

– Как же можно по снегу на велосипеде? – возразила Александра Яковлевна. – Ты же устанешь!

– А как я за городом по всяким кочкам ездил? – весело ответил Ваня. Он был очень рад, что нашёл средство догнать полк и не подведёт доброго командира роты. – Так и поеду. Ноги у меня сильные!

– А как обратно велосипед? – спросила Александра Яковлевна.

– Пусть кто угодно забирает! Неужели после войны другой не купим?

– Ах я старая скряга, – застыдилась своего вопроса Александра Яковлевна. – Сдуру ляпнула… Бросай его, Ванечка, совсем.

Обцеловав маму на прощанье, Ваня спустил машину с лестницы. Вывел на улицу, взгромоздился на седло со своим автоматом и поехал по ледяным кочкам догонять своих.

Очень полезная машина – велосипед!

Ваня догнал полк на Обводном канале, прислонил велосипед к стене клуба имени Карла Маркса и, весь потный, запыхавшийся, занял своё место в строю.

– Видел маму!..

И он рассказал друзьям и командиру роты, как встретился с мамой, как не мог отказаться от чая, как выручил его старый велосипед.

Командир роты слушал и вздыхал… Потом сказал Ване:

– Разволновал мамашу. Теперь она думает: как ты добрался, не сломалась ли машина. Выйди-ка, солдат, из строя. Вот тебе карандаш и бумага. Напиши, что догнал часть вовремя, настроение весёлое и командир части похвалил. Сверни и брось в почтовый ящик.

Ваня присел на ступеньку и написал: «Дорогая мамочка, я догнал своих благополучно и без опоздания. Командир роты меня похвалил. Велосипед оставил возле клуба на Обводном канале. Целую тебя и желаю крепкого здоровья. Твой сын Ваня».

Свернул бумагу солдатским треугольником, написал адрес и опустил письмо в почтовый ящик.

С тихим гулом, не бряцая оружием, подошли гвардейские полки к передовой линии и растеклись по траншеям.

Преодолевая упорным взглядом тьму, всматривались солдаты в первые двести метров, с которых начинается победная дорога от Ленинграда до Берлина.

7. РАССКАЗ О ТОМ, ИЗ-ЗА ЧЕГО НАРУШИЛИ УСТАВНЫЙ СТАТУТ

Поздний январский рассвет был ещё более поздним из-за тумана и колкого снега. В траншеях под Пулковом, растянувшихся на пятнадцать километров, завтракали солдаты. Молча, аккуратно и основательно они готовились к атаке. Говоров научил войска проверять всё: от гранаты и автомата до портянки и пуговицы.

В холодных домах Ленинграда просыпались люди и не знали ещё, что не будет больше блокадных ночей, не будет обстрелов.

Но вот совсем рассвело.

– Артиллерийскую подготовку будем вести час двадцать минут, – сказал Говоров.

Он всё время помнил о трёх десятках неподавленных огневых точек, из-за которых напрасно гибли люди.

Открыли стрельбу три тысячи орудий и миномётов. Воздух набух дымом и жаром. Грохот давил на уши. От опаляющего зноя стрельбы раскраснелись лица бойцов.

Втиснутый в земляные берлоги враг принимал на головы огненный дождь.

Налетели штурмовые самолёты и осыпали позиции фашистов прицельными бомбами. Ошеломлённые этим сверхужасом, фашисты задыхались в дыму и пламени.

В одиннадцать часов добавила огня наша реактивная артиллерия. Казалось, что загорелись камни и земля.

Восемьдесят минут кончились, и грохот внезапно стих.

Но вдруг опять загрохотало: это сапёры взорвали минные поля перед нашими траншеями. Путь пехоте открылся.

Взлетели ракеты, рассыпались в небе искрами.

Первыми выскакивая из траншей, офицеры кричали:

– За Ленинград!..

Неслышно для тех, кто был с ним на командном пункте, Говоров произнёс одними губами:

– За расстрелянные липы Стрельнинского парка.

И те, кто приказывал, и те, кто исполнял, все вы расплатитесь сполна. Высокая человеческая совесть не даёт права исполнять приказ, если приказывают убить невинного, разрушить мирное жилище, осквернить народную святыню.

Думая так, Говоров смотрел на бегущую в атаку первую линию пехоты, десять тысяч солдат и офицеров. Ему привычно было зрелище движущихся армий, громадных масс организованных его волей людей, но эта атака потрясла сознание. Поднялась вторая линия, тоже десять тысяч воинов, и побежала вслед за первой.

Теперь никакое, самое яростное сопротивление врага не смогло бы остановить советских солдат.

С боями шёл вперёд и 191-й гвардейский полк, в пятой роте которого служил Ваня Куликов. Шестнадцатого января утром пятая рота вынуждена была залечь в снег под огнём пулемёта из фашистского дзота.

Упал в снег и Ваня Куликов. Скоро он заметил, что огонь подлого пулемёта становится всё более прицельным. Его друзья один за другим распластываются, раскинув руки, на окровавленном снегу.

Сам Ваня лежал на краю позиции, за маленьким бруствером, и ему было не очень опасно, если не высовываться. И ещё он заметил, что ему удобнее всех подобраться сбоку к смертоносному укреплению врага. Подумав так, он перестал опасаться за свою жизнь, выбрался из-за бруствера и пополз вперёд, поглубже втискиваясь в снег. Несколько пуль свистнули рядом с головой, но не задели его. Ваня подобрался очень близко к укреплению. Можно было докинуть гранату. И Ваня стал кидать гранаты. Но дзот был сделан прочно. Взрывы слабеньких противопехотных гранат ему не повредили. Пулемёт стрелял и продолжал убивать наших людей, которым никак было не подняться, чтобы отойти за какое-нибудь укрытие.

Ваня возненавидел пулемёт и решил, что любой ценой заставит его замолчать и нет у него, солдата Куликова, другой задачи в жизни. Ваня поднялся во весь рост, набежал на дзот и упал телом на отвратительную, ненавистную амбразуру.

Конец убийце, радостно подумал он, не ощущая никакой боли, а только толчки от пронзивших его пуль. Гнев его утих, когда умолк пулемёт. «Мне, наверное, конец, – подумал он, – а ребята живыми останутся…»

Подумал о маме и умер.

Александра Яковлевна получила то треугольное письмо на день позже. Обрадовалась, что сын вспомнил о ней, что у него всё благополучно.

Для мамы Ваня долго ещё оставался живым.

В полдень 19 января Шестьдесят третья дивизия под командованием тридцатилетнего полковника Афанасия Щеглова штурмом захватила Красное Село. В тот же день вечером около Ропши встретились части Второй ударной армии с наступающей из-под Пулкова Сорок второй армией. Завершилась первая часть плана генерала Говорова: Петергофско-Стрельнинская группировка фашистов попала в окружение. Фашисты сдались на милость победителя, и наша победа была полной.

26 января наши войска в ожесточённом бою взяли Гатчину.

Узнав об освобождении Гатчины, Говоров сказал:

– Кончилась блокада Ленинграда. Фашистская армия разгромлена, у неё не осталось никаких шансов на спасение, а осталось одно…

– Сломя голову уносить ноги на дальние тыловые рубежи, – подсказал формулировку начальник артиллерии фронта Одинцов.

– Совершенно так, Георгий Федотович, – согласился Говоров. – Назначаю на завтра заседание Военного совета по итогам полного снятия блокады Ленинграда.

Андрей Александрович Жданов предложил на заседании Военного совета:

– Надо отдать специальный приказ, обращённый не только к войскам фронта и флоту, но также к трудящимся города. Наш город сам был фронтом. Воевали и погибали все: дружинники противовоздушной обороны, рабочие и учёные, врачи и артисты. Воевали композиторы, писатели и художники. Подвиг солдата в окопе и подвиг рабочего у станка были равноценны, и страна награждает их одной медалью «За оборону Ленинграда»…

Вскоре заработали все громкоговорители на улицах.

Люди вышли из домов своих, слушали долгожданные слова:

– …Освобождено более семисот населённых пунктов, враг разгромлен и отброшен от Ленинграда по всему фронту на сто километров. Город полностью освобождён от вражеской блокады и варварских артиллерийских обстрелов. Наступление продолжается!..

Но генералы не забывают о своих делах и в праздники. Начальник артиллерии фронта Георгий Федотович Одинцов спросил:

– Из скольких орудий будем давать салют?

Жданов весело ответил ему:

– Сколько сможете собрать в городе!

– Однако существуют уставные положения для каждого случая, – сказал Георгий Федотович.

– Для данного случая, – резко подчеркнул Говоров, – уставный статут разрешаю нарушить. Собирайте побольше и стреляйте от души!

Одинцов собрал для салюта триста двадцать четыре орудия и дал из них двадцать четыре залпа…

Двадцать четыре залпа победы.

Леонид Александрович Говоров стоял у окна в своём кабинете, глядя на взлетающие снопами разноцветные ракеты. В небе как бы расцветали кусты с красными, зелёными и белыми цветами.

Капитан Романов говорил в приёмной всем, желающим поздравить победителя (таких всегда набирается много), что командующий фронтом занят.

Мысль Говорова продолжала развивать наступление.

8. РАССКАЗ О КОНЦЕ ВОЙНЫ

По ночам из Ораниенбаума на военных кораблях перебрасывались в Лисий Нос крупные соединения и скрывались в карельских лесах. Переброски стрелковых дивизий и артиллерии производились так скрытно, что финская разведка ничего не почуяла, и Маннергейм отпустил десять процентов солдат домой в отпуск на период весенних полевых работ, полагая, что нашей армии хватит забот по борьбе с немцами.

В Ленинград приехал представитель Ставки Верховного Главнокомандующего маршал Ворошилов. Обсудили вопросы наступательной стратегии. Поговорили о прошлых недочётах и оплошностях. Уточнили планы на будущее. А потом, поговорив о прекрасном будущем, какое наступит во всём мире после войны и уничтожения фашизма, Климент Ефремович Ворошилов коснулся в разговоре личных качеств командующего фронтом:

– До Ставки дошли слухи, что очень уж ты свиреп с подчинёнными, Леонид Александрович. Вспылить тебе недолго, побранить заслуженного генерала в так называемой резкой форме. Признаюсь, я специально проглядел списки войсковых начальников – много ли народу ты отстранил от командования..

– Вроде бы немного, – сказал Говоров.

– Да никого! – воскликнул Ворошилов. – Все кадры прежние, я этих людей по сорок первому году помню. В дивизиях, в армии – везде знакомые лица. Откуда же молва о свирепости?

– Видите ли, Климент Ефремович, – сказал Говоров, – с теми, кто не заботится о солдатах, напрасно ставит под удар их жизни, я не церемонюсь. Самого заслуженного генерала, которого я за боевую деятельность глубоко уважаю, могу разбранить в «резкой форме». К примеру, был случай. Приезжаю в дивизию, захотел пройти по передовой линии траншей. И что бы вы думали? Идёшь по этим траншеям и сгибаешься в поясном поклоне, как старушка в церкви перед иконой божьей матери. А для нашего бойца противник – не икона. Боец перед ним должен в полный рост стоять. И проходить по своим траншеям он должен в полный рост при любом обстреле. Естественно, генерал, командующий этой дивизией, получил от меня… надолго запоминающееся замечание. Зато траншеи там сразу стали как и следует быть. Никакой безответственности я не пропускаю без внимания.

– Постарайся всё же щадить самолюбие, – попросил Ворошилов. – А то жалуются на тебя. Помни, один бог не ошибается.

– Бог бездельник, поэтому и не ошибается, – сказал Говоров. – Да я и не наказываю за ошибки. Наказываю тех, кто не исправляет свои ошибки немедленно, как их осознаёт.

– Говорят, ты приказал удержать с одного генерала стоимость вылета авиационного полка, когда он не использовал результатов бомбового удара. Было такое? Что-то я не нашёл копии приказа.

– Уговорили не подписывать, – усмехнулся Леонид Александрович. – Подсчитали, что не только ему, но и детям его не расплатиться за такой расход горючего и боеприпасов. Сколько народных денег зря угробил, бездельник…

– Нравишься ты мне, генерал армии Говоров. – Ворошилов положил свою ладонь на руку Леонида Александровича. – Посмотрел твою службу отечеству и буду докладывать Ставке, что хороший ты полководец. Более того: выдающийся. И если твоей головы хватает, чтобы разгромить крепчайший фронт врага, да в то же время думать об экономии народных денег, и ещё на то, чтобы следить за глубиной траншей на передовой линии, и ещё на многие хорошие дела, – значит, недолго тебе оставаться простым генералом армии. – Ворошилов улыбнулся.

18 июня, в разгар наступления на Выборг, президиум Верховного Совета СССР присвоил Леониду Александровичу Говорову звание МаршалаСоветского Союза.

Назавтра последняя линия обороны маннергеймовских войск была прорвана, и двадцатого июня Выборг был взят. Финляндия, целое государство, практически было выведено из войны войсками маршала Говорова. Осталось передать дело дипломатам, чтобы уладить формальности.

В сентябре Ленинградский фронт разгромил фашистские войска в Эстонии. 22 сентября был очищен от фашистов Таллин.

Продолжалось наступление – и близилась развязка.

Последний командный пункт Ленинградского фронта разместился далеко от нашего города. Он занимал небольшой деревянный домик в литовском городке Мажейкяй.

7 мая 1945 года маршал Говоров подписал в этом домике ультиматум последней группе фашистских войск на территории нашей страны.

Вот его полный текст:

К немецким генералам, офицерам и солдатам Курляндской группы войск!

От командующего Советскими войсками Ленинградского фронта Маршала Советского Союза Говорова

7-го мая 1945 года в Реймсе подписан акт военной капитуляции всех немецких вооружённых сил как на Западном, так и на Восточном фронтах. Приказ немецким войскам о капитуляции дан верховным главнокомандующим немецкими вооружёнными силами гросс-адмиралом Денитц.

Чтобы избежать ненужного кровопролития, я требую от вас: 8.05.45 г. прекратить военные действия, сложить оружие и сдаться в плен.

Всем генералам, офицерам и солдатам, которые прекратят сопротивление и капитулируют, гарантируется: жизнь, достаточное питание и возвращение на родину после войны.

Всем раненым и больным будет немедленно оказана медицинская помощь.

Я обещаю всем сдавшимся достойное солдат обращение.

Эти условия одинаково действительны для соединений, полков, подразделений, групп и одиночек.

Если моё требование сдаться не будет выполнено в срок, вы рискуете быть уничтоженными.

Немецкие офицеры и солдаты:

Если ваше командование не примет мой ультиматум и не выполнит приказа вашего верховного главнокомандующего, – действуйте самостоятельно. Решайте сами свою судьбу. Соединениями, полками, подразделениями, группами и в одиночку складывайте оружие и сдавайтесь в плен.

Командующий Советскими войсками Ленинградского фронта

Маршал Советского Союза ГОВОРОВ

7 мая 1945 года.

Самолёты разбросали листовки с текстом ультиматума по территории Прибалтики, ещё занятой немецкими войсками.

– Говоров обещает! – рассказывал битый уже под Ленинградом Фриц ещё не битому, недавно призванному в армию Гансу. – А уж я-то знаю, – почёсывал он шрам от ранения в нижней части спины, – что ему можно верить! Каждый раз, когда Говоров обещал нас поколотить, мы получали здоровую трёпку! Теперь он обещает жизнь, питание и возвращение в фатерлянд домой после войны. А наши генералы обещают нам геройскую гибель и деревянный крест на могиле в чужой земле. Зашнуровывай потуже свои эрзац-сапоги, Гансик, и пойдём сдаваться в плен!

Получилось так, что теперь немецкая армия хотела сдаться в плен и радовалась, что её берут в плен.

Восьмого мая радиостанция штаба Ленинградского фронта приняла такую депешу от командующего Курляндской группой войск генерала Гильперта: «Господину Маршалу Говорову. Подтверждаю приём Вашего ультиматума. Всеобщая капитуляция принята. Я приказал прекратить враждебные действия в 14.00 по немецкому времени. Войска, на которые распространяется приказ, выставят белые флаги…»

На литовской земле немецкие каптёрщики рвали казённые простыни. Весь передний край покрылся белыми флагами, выставленными двадцатью двумя сдающимися в плен дивизиями.

Перебрав в памяти своих генералов, – кто из них повоспитаннее, прилично выглядит и не слишком замешан в преступлениях, которые творили фашисты на чужих землях, – командующий войсками Гильперт остановил выбор на обер-квартирмейстере (по-нашему: начальник тыла) генерале Раузере. Он и поехал уполномоченным в штаб Ленинградского фронта.

В 22 часа 6 минут восьмого мая генерал Раузер подписал протокол о порядке сдачи в плен всех двадцати двух дивизий.

…В Берлинском пригороде Карлхорст фельдмаршал Кейтель, слегка вздрогнув, поставил свою подпись под Актом о безоговорочной капитуляции Германии.

Фашистская Германия кончилась – везде и навсегда. Превратилась в белые флаги над развалинами домов, в унылые физиономии пленных, полных страха перед расплатой.

– Среди этой публики ожидаются наши старые знакомые, – сказал Говоров начальнику артиллерии Одинцову. – Своих лиц они нам, правда, не показали, но дела их и характеры мы хорошо знаем.

– Неужели сдастся Фишер, который командовал осадной артиллерией восемнадцатой армии? – спросил с удивлением Георгий Федотович. – Этому лучше бы застрелиться.

– Застрелился командир пятидесятого армейского корпуса генерал Боденхаузен, – сказал Говоров. – А Фишер оказался слабоват. Сдался. Евстигнеев докладывал, что сдались командиры специальных осадных групп Бауэрмайстер и Томашки. Сдался хорошо известный нам генерал Ферч. Имеется возможность познакомиться с ними лично, товарищ Одинцов.

– Избавьте от такого знакомства, товарищ командующий, – отказался Георгий Федотович. – Боюсь, зачешется кулак…

Пальцы его тяжёлой руки непроизвольно сжались.

Всего сдалось 189 тысяч солдат и офицеров да плюс сорок два генерала.

Русский солдат понимал в немце прежде всего такого же трудящегося человека, которого насильно оторвали от своего дела, принудили взять оружие, послали в чужие края и заставили творить дела преступные, ему самому гадкие.

Советский солдат мог мстить на поле боя. Но карать безоружного, сдавшегося противника ему не позволяла совесть.

В плену немцы стали понимать, что они такие же люди, как французы, англичане, чехи, поляки, русские. Простые люди, а не фашистские «сверхчеловеки»…

Говоров не раз повторял свои слова о достойном обращении с пленными.

Дел было много, а самому Леониду Александровичу приходилось плохо в те дни. Резко ухудшилось состояние здоровья. Разыгралась приобретённая во время блокады гипертония. Часто болела голова и грудь зажимало, будто тисками. Приходилось пить таблетки, а эта химия помогает лишь на короткое время, не излечивая болезнь, а загоняя её внутрь до следующего трудного часа.

В тайне от Говорова его телефоны на ночь переключали на кабинет начальника штаба фронта Маркиана Михайловича Попова, чтобы дать маршалу провести в покое священное солдатское время от отбоя до подъёма. Узнав о такой уловке, Леонид Александрович запретил её и сказал:

– Наивные люди… Если бы можно было отключить мозг!

Несмотря на болезнь, Говоров лично допрашивал фашистских генералов – он знал немецкий язык и с 1932 года имел звание военного переводчика.

Леонид Александрович спросил у генерала Ферча:

– Вы убедились в пагубности всяких походов на Россию?

– О да, господин маршал! – решительно и, надо думать, вполне искренне ответил Ферч.

– Значит, вы расстались с мечтой о присвоении каких-либо «пространств» на Востоке?

Ферч заговорил медленно, подбирая слова:

– Даже когда мы, немцы, поднимемся и вновь станем государством… даже если так будет… не только себе, но и детям, внукам своим запрещу думать о каких-либо походах за «русским пространством»!

«Мало увидеть взорванные укрепления врага и технику, перевёрнутую вверх колёсами. Это – торжество силы. Не наказав, а именно доказав, ты можешь быть спокойным, что надолго умолк грохот твоей артиллерии, в стране наступила мирная, долгая тишина», – думал Леонид Александрович Говоров, стоя у окна своего кабинета и скользя рассредоточенным взором по островерхим крышам литовских домиков, по зацветающим веткам черёмухи, по розоватым слоистым облакам, заменившим на лазури балтийского неба чёрно-багровые тучи бризантного дыма.

Было утро 17 мая 1945 года.

Говоров только что доложил Ставке Верховного Главнокомандующего, что весь Курляндский полуостров очищен от противника.

Вся Родина очищена от противника.

Точку в конце войны поставил Ленинградский фронт.