Текст книги "Ад"

Автор книги: Алексей Кацай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

4

За нами охотились. Жестко и методично. Передавая сведения о нашем появлении по живой цепочке прозрачных, сатанистов, камуфляжников, оранжевожилетчиков и просто перепуганных обывателей. Ставя на нашем пути заслоны обезумевших людей и оттесняя нас, насколько я понял, в сторону Юнакского рынка. Это напоминало мне целеустремленность паранойи. Иногда казалось, что именно мы с Лялькой и Лианной были главными врагами этого искореженного мира, а не пожары, жажда, угроза эпидемии или же кремняки вместе с летающими тарелками. Последних, кстати, стало значительно меньше, после того как, воспользовавшись общей суматохой, мы добрались до нашего лазера, и я, сатанея, с большого расстояния и по наводке Ляльки расстрелял больше десятка этих проклятых медуз. А с помощью Лианны – почти такое же количество кремняков, как появившихся, так и тех, что только собирались выскочить на поверхность.

После этого, насколько я заметил, поведение феноменов несколько изменилось. Участились случаи их нападения не друг на друга, а на скопления людей. И почему-то, как ни странно, именно тогда, когда мы находились где-то поблизости. У меня даже сложилось впечатление, что и они охотятся за нами. Только вот различать в толпе не могут. Впрочем, такие соображения предполагали наличие хотя бы каких-то искр интеллекта у этих монстров. С чем я принципиально не мог согласиться. Ведь разум никогда не может убить другой разум. Если, конечно, он – настоящий.

А вот Гемонович явно был лишен его. Потому что я понимал, что так организовать охоту на нас мог только он. Все другие фигуры вышли из игры. Только вот ради чего он все это делал?.. Я уже склонялся к тому, чтобы отдать Гегемону лазер да и покончить с этим делом. И только несколько обстоятельств останавливали меня.

Во-первых, я знал Гемоновича и поэтому не представлял, как он воспользуется этим необыкновенным оружием в этих необыкновенных условиях. Но наверняка можно было утверждать, что не для спасения этого мира. Значит, и это – во-вторых, именно я должен был разогнать эту бесовско-уфологическую стаю. Хотя бы в память о Дмитрии и Вячеславе Архиповиче. И только потом пробиваться к городу. А в-третьих, по-иному мне не дала бы сделать и Лялька, за несколько последних часов снова, как когда-то, ставшая моей правой рукой, и к приказам которой, хотя и нехотя, уже прислушивалась и Лианна. Впрочем, относительно последнего обстоятельства я несколько ошибался.

В общем, гибель Вячеслава Архиповича и Гречаник повлияла на Ляльку… Страшно сказать: в лучшую сторону, но… Но, наверное, сработал давний принцип «клин клином вышибают». Чего нельзя было сказать обо мне. Мой клин крепко-накрепко увяз в древесине. Потому что я ощущал внутренний слом, и только напряженная погоня да стрельба по феноменам не давали мне окончательно сломаться пополам.

Я выглянул в окно частного дома, в который нас загнала группа сатанистов. В переулке, с другой стороны особняка, гомонили прозрачные. От одних к другим перебегали одиночные камуфляжники и оранжевожилетчики. Они потеряли нас минут десять назад. Но я не сомневался относительно того, что за следующие десять минут наш след снова будет найден. И снова вокруг нас будет осторожно смыкаться кольцо облавы. И снова куда-то будут посылаться просьбы о подмоге: потому что лазера нашего охотники все же боялись. Глупые! Если бы они знали, что охотятся на беззащитную травоядную дичь!..

– Не высовывайся! – дернула меня за плечо Лялька и горячо зашептала: – Через соседний двор можно перебежать на другую улицу. Оттуда – в Юнакский парк. Там и до дороги на Гременец не далеко. Если хочешь, беги: или в тумане спрячься до времени, или – к городу…

– Бежим, Михай, бежим, – встряла и Лианна. – Ну их всех! Эта игра уже становится неинтересной.

– А ты? – спросил я, пытаясь не утонуть в траурном фиолете Лялькиных глаз.

Она на мгновение отвернула лицо, почувствовав, наверное, беззвучные вопли утопленника, а потом тряхнула головой:

– У тебя лучше выйдет до Гременца добраться. А я тут погоняю их по всем Юнакам.

– Не выйдет, Лариса, – устало произнес я. – У меня здесь один должок остался. И пока я его не отдам, никуда не пойду. Дело, так сказать, чести…

– Роман, я сейчас скажу тебе одну вещь, которую потом ты никогда больше не услышишь. Не будем сейчас говорить о том, плохая или хорошая личность некий Роман Ефимович Волк. Вернее, наверно, первое. Но это дела не меняет. Просто он – единственное, что у меня осталось, и если его не станет…

Я перебил ее, тяжело двигая жерновом языка в окаменелом рту:

– Если все, что ты сказала, верно, то с верностью до наоборот. Просто переставь нас местами и ты все поймешь…

– Матрешка! Матрешка! – вдруг захлопала в ладони Лианна.

– Цыть ты! – оскалился я на девушку, которая сразу же испуганно замолкла, и снова обернулся к Ляльке. – Это будет выглядеть следующим образом: сейчас ты берешь Лианну и вы вдвоем пробираетесь через парк к Каганцу. Я вас прикрываю. Потом выхожу на Гегемона, обсуждаю с ним некоторые вопросы и догоняю вас. Встретимся. А вот если бы у меня настоящее оружие было, то и встреча наша состоялась бы раньше.

– Ты думаешь только о том, как кого-то победить, как кому-то отомстить… – тоскливо начала было Лялька, но в это время на веранде что-то зашуршало.

Девчата окаменели. Я поднес палец к губам, осторожно выглянул из комнаты и… Нос к носу столкнулся с обалдевшим мужчиной в рубашке с оторванными рукавами. Реакция у меня, полностью обессиленного, была все-таки лучше. Молниеносный удар ребром ладони – и он, не успев и глазом моргнуть, потерял сознание и обвис у меня на руках. Я осторожно, чтобы не шуметь, положил мужчину на грязный пол, сложив ему руки на груди. Интересно, к какому лагерю он принадлежит? Не к сатанинскому. Одежда обычная, даже несколько домашняя. К прозрачным? Тоже не похоже. Те – люди интеллектуального труда, а у этого руки большие, со вздувшимися венами, привыкшие не к умственным игрищам, а к тяжелой физической работе. Где-то я уже такие руки видел… И вдруг мне вспомнился понурый старичок в темном погребе. Как же его звали?.. Федор Иванович, кажется. Странный такой дед. Еще пулемет нам продавал. Пулемет?!..

Я с обезумевшими глазами повернулся к Ляльке. Она даже ужаснулась:

– Ты что, Роман?..

А я уже тряс ее за плечи:

– Лялька, Лялька, все меняется! Никуда мы не убегаем! Мы еще здесь порядок наведем!.. Ой наведем… И людей вокруг себя соберем, потому что мы – сила, потому что мы – силища!.. Ох, какая силища! Мы всех спасем…

– Что за сила? Какая такая силища? Взгляни на себя: ты с ума сошел, что ли? – обеспокоенно вглядывалась она в мои глаза.

Я отмахнулся, хватая с подоконника лазер:

– Потом объясню! За мной!..

Лялька было заколебалась, но, увидев, что послушная Лианна быстро подхватилась с места, только пожала плечами и потрусила за нами.

Скользнув через поваленную изгородь к соседнему двору, а через него – к пустынной улочке, упирающейся в Юнакский парк, я на ходу сориентировался. Вот там – Сухой Каганец, а там должна быть скифская баба, невидимая из-за руин церкви. Итак, вправо, а потом – напрямую. Какая-то женщина с криками выскочила нам наперерез, но Лялька успокоила ее двумя отточенными движениями. «Молодец!» – не останавливаясь, мысленно похвалил я Ларису Леонидовну, с удивлением отмечая, что где-то внутри моего избитого и пропеченного тела снова забурлила жизненная энергия. Второе дыхание открылось, что ли?

В небе маячило всего две тарелки. И те держались на приличном расстоянии. Сколько кремняков возилось под нами, можно было только догадываться. Но Лианна вела себя спокойно. Поэтому передвигались мы довольно быстро и уже минут через пятнадцать остановились возле зеленого забора уже знакомого мне особнячка. Погоня, если она и была, отстала. На доме, стоявшем напротив, двое, мужчина и женщина, латали разрушенную крышу. В конце улицы несколько ребятишек собирали ягоды с поваленной шелковицы. Возле ворот застыла старенькая «волынянка» с откинутым брезентовым верхом. Я толкнул скрипучую калитку, пытаясь вспомнить, была у хозяина собака или нет. Кажется, не было.

– Федор Иванович! – позвал негромко.

Дом молчал.

– Эй, хозяева, есть кто дома или нет? – повысил я голос.

– На заднем дворе он, – послышалось с крыши дома напротив. – За флигелем. Горе у него.

Мы тихо обошли развалины флигеля, разнесенного вдрызг каким-то взрывом, и очутились на заднем дворе с небольшим огородом, засаженным когда-то картофелем. «Когда-то» потому, что вся ботва была вырвана, посечена, присыпана затоптанным черноземом. Посреди огорода замерли четыре аккуратных земляных бугорка. Возле них, прямо на земле, сидел дед. Рядом с ним стояла откупоренная бутылка водки.

У меня больно сжалось сердце: я уже почти понял, что здесь произошло. Поэтому и не стал звать Федора Ивановича, а молча подошел к нему и, кашлянув, сел рядом. Лялька с Лианной стоя замерли поодаль.

Дед вяло повернул ко мне лицо и прищурился. Глаза у него были влажные, изболевшиеся, но трезвые.

– А-а-а, журналист, – узнал он меня. – А где же друг твой, с бородой?

Я едва сдержал тяжелый вздох:

– Погиб.

Дед несколько раз медленно кивнул головой, будто соглашаясь с тем, что так оно и должно быть.

– Хороший был парень. И водку пил хорошо. Весело. С умом. Потому что в водке не себя любил – людей.

После Беловода меня уже не удивляла такая характеристика Алексиевского. Это бы раньше… Я неосознанным движением притронулся к пачке помятых листов, которые так и торчали у меня из-за пояса. Дед отвернулся.

– Русланка, внучка моя, только училась людей любить. Недоучилась. Вон она – с краешку.

Дед, не глядя, нащупал бутылку и сделал большой глоток прямо из горлышка. Обтер губы об плечо и так же, не глядя, протянул бутылку мне.

Водка обожгла губы и горячо плеснулась во внутренности, выжимая из них что-то светлое и щемящее и пропитывая этим светлым и щемящим все клетки моего измученного тела. Так же, как и дед, не оглядываясь, я протянул бутылку Ляльке, которая, неслышно подойдя поближе, встала позади нас. Через минуту она закашлялась, а потом грустно сказала:

– Выпей, подруга…

И я понял, что это относилось к Лианне.

Дед Федор скользнул по ним взглядом:

– Чего стоите? Садитесь рядышком. Помянем внучку мою Руслану, жену Марфу, сына Ростислава и жену его Аллу.

Пересчитывал он имена своих близких тихо и торжественно. Мне даже показалось, что имена эти тихим эхом звучат под сводом по-инопланетному серебристых небес.

– Как? – спросила Лялька, садясь рядом с Федором Ивановичем, и вопрос ее прозвучал, словно вскрик.

– Как бог велел, как судьба напророчила, – проговорил, будто пропел дед Федор. – Как полыхнуло, решили мы подальше от завода уехать. К брату моему, на село. Уже и «волынянку» свою из гаража выгнали. Ехать все же далековато, то и думаем: позавтракаем. Я возле машины задержался, а они все во флигель пошли: кухня летняя у нас там была. А здесь и тряхнуло…

Он замолк, выпрямившись и закинув лицо вверх, чтобы неверная слеза не выскользнула из глаз.

– Люди потом говорили: газ взорвался… Не знаю… Сам их хоронил: никого сюда не пустил… Потому что у людей и своего горя вдосталь.

Лялька обняла деда, прижавшись лицом к его плечу. Он сгорбился и снова потянулся за бутылкой.

– Поплачь, доченька, поплачь, – через минуту говорил он, обращаясь в пространство и тоже обнимая Ляльку за плечи. – Вон как ты обесслезилась… Наверное, и у тебя нелегкие деньки были. А этот парень, – дед скользнул взглядом по мне, – никак к тебе дойти не может. Идет, идет, и на окольные пути сбивается…

Я даже на месте заерзал.

– И ты сюда иди, ласточка, – обратился он уже к Лианне, – посидим гуртом, погрустим…

Так и сидели они втроем на взрыхленной, покрытой увядшей ботвой земле и молчали каждый о своем. Девчата с обеих сторон прижались к деду Федору, а тот большими натруженными руками обнял их так, как сильная птица обнимает крыльями своих птенцов, прикрывая их от одной ей известной опасности. А я ощущал себя еще одним, совсем уж неразумным, птенцом, выпавшим из гнезда в ужасное одиночество да и оставшимся там, широко, но почти беззвучно раздирающим свой желтый клюв.

– Федор Иванович, – в конце концов решился я нарушить молчание, – тут такое дело. Мне… То есть нам… В общем, нужен нам…

– От кого отстреливаться собираешься? – не пошевельнувшись, спросил дед.

– Чего? – не понял я.

– От кого, говорю, отстреливаться собираешься? Ведь ты за пулеметом пришел?

Лялька изумленно взглянула на меня. Я же от такой проницательности снова заерзал на месте.

– Н-ну… Вы вообще знаете, что вокруг происходит?

– В общих чертах. – Он помолчал и, тяжело вздохнув, отпустил девчат. – И откуда эти чуда у нас взялись?.. Однако, насколько я понимаю, их пули не возьмут. Да и у тебя, – он кивнул головой на лазер, – есть чем их воевать. Для чего же тебе мой музейный экспонат, как депутат наш говорил, понадобился? Кстати, не знаешь, как он там?

– Тоже погиб.

– Вот так, – причмокнул языком Федор Иванович, но без особого, как мне показалось, сожаления. – Так для чего же тебе пулемет, человече?

– Вы правильно заметили, – медленно начал я, лихорадочно подыскивая слова, – что тех небывальщин пули не берут. А вот людишек некоторых, которые нас обложили и охоту на нас устроили… Да и надо же как-то людей объединять! Ради их же спасения.

– Чем объединять? – широко раскрыл глаза дед. – Пулеметом?!

– Ты, по-моему, чересчур долгое время общался с мельниченковским окружением, – бросила и Лялька.

– А чем? Чем? – закипятился я. – Укажите мне другой способ. Я же с радостью!..

– Странно такое слышать от газетчика, – вздохнул дед Федор. – Твое же поле не паханное – это слова, насколько я понимаю. Может, просто поговорить с теми людьми по-доброму надо?

– Поговорить?! – чуть было не подпрыгнул я, но бросил взгляд на свежие бугорки земли и взял себя в руки. – Поговорить… Одни уже говорили-разговаривали…

И я рассказал деду о гибели Тамары и Вячеслава Архиповича.

– Ну как? – спросил по окончании рассказа. – Что сейчас разговорами этими вашим людям вдолбишь?

– Во-первых, не вашим, а нашим, – строго произнес Федор Иванович. – Вообще-то, в людей верить надо…

– Верить, – горько и иронично улыбнулся я. – В бога верить, в сатану верить, в линзы какие-то дурацкие верить, в людей верить…

– В бога, в твоем разумении, ты можешь не верить. Никто тебя не заставляет. Это дело личное. А вот в людей надо, потому что душа каждого из нас не в середине – снаружи располагается… И если ты ее внутрь загонять начнешь, то есть без своей – слышишь: своей! – веры других оставишь, то… Сам понимаешь, свято место пусто не бывает… Й-эх, – закряхтел, вставая, Федор Иванович и поклонился могилкам, – до свидания, дорогие мои. Пойду, схожу с этой детворой, потому что бед могут натворить, неразумные. Скоро буду, – совсем по-домашнему закончил он и, показав жестом, чтобы я шел за ним, побрел к погребу.

Я поспешил за дедом:

– Вы сказали «во-первых», Федор Иванович, а «во-вторых»?..

– Потом скажу. Если сам не догадаешься, – крякнул он, отворяя ляду.

Пулемет мы с дедом собрали быстро. Хотя конструкция его была мне абсолютно неизвестна, и если бы не Федор Иванович, то я бы провозился с ним до вечера. А так через полчаса во дворе уже стоял готовый к бою «максим», и я, похаживая вокруг него, ощущал себя в роли Чапаева. А что? Действительно, было что-то в этом. Дед – комиссар Фурманов. Лялька – Анка-пулеметчица. А Лианна и на Петьку потянет.

Удовлетворенный работой, я сказал об этом деду, и тот грустно ухмыльнулся, сморщив свои небритые щеки:

– Вот, вот… Из-за вас обо мне скоро и анекдоты рассказывать будут.

– Роман, – обеспокоенно окликнула меня Лялька, таскавшая вместе с Лианной к «волынянке» канистры с водой. Набирали они ее из огромного, литров на триста, чана для полива, стоящего на огороде, – Роман, там какие-то типы с ребятней разговаривают.

Вспомнив детвору, облепившую поваленную шелковицу, я выглянул на улицу. Возле дерева стояло человек семь неопределенного вида, а малыши указывали пальцами на дом деда Федора. Выследили, гады!

– Дед, – мрачно сказал я, – заливаем воду в кожух и ставим пулемет на машину. Тачанку из нее сделаем. Веселиться, так до конца, – и взглянул на небо.

Две тарелки вяло передвигались по широкому кругу на приличном расстоянии от нас. Все перемешалось: времена и пространства. «Максим», лазер, гражданская война, перестройка, НТР, НЛО… Полное тебе разрушение мира. За Сухим Каганцом туман стеной стоит. Что еще?..

Лялька проследила за моим взглядом.

– Не нравится мне это затишье, – сказала.

Мне тоже не нравилось. А еще больше не нравилась близость людей Гемоновича. На всякий случай я вышел на улицу и направил ствол лазера на шелковицу. Неопределенных типов будто ветром сдуло. Уважают. А вы говорите – слова!..

Осторожно оглядываясь вокруг, я помог деду установить пулемет на заднем сиденье «волынянки», подмостив под турель какие-то сундуки. Чтобы никого не пугать раньше времени, самого ровесника первой мировой мы укрыли брезентом. Мужчина и женщина на крыше внимательно наблюдали за нами.

– Лешка, Надежда, – обратился дед к ним, когда все мы устроились в тесноватом для нашей команды, хоть и открытом автомобиле, – кончайте свою скворешню латать. Другие дела есть. Соберите людей, каких найдете, и пусть на площади, что между церковью и рынком, собираются. Посоветоваться надо, потому что скоро нам всем тут жаба титьки даст. Мы вас там ждать будем.

Я хотел было возмутиться тем, что дед берет командование на себя, но сдержался. И то сказать: куда ехать? Где Гемоновича искать? Надо его самого на нас выманить. А если, по моим наблюдениям, нас и действительно к Юнакскому рынку оттесняют, то пусть так оно и будет. Там посмотрим. Преимущество, кажется, теперь на нашей стороне.

Это преимущество дало себя знать уже минут через десять, когда из переулка, который мы только-только проехали, выскочили трое мотоциклистов с остекленевшими глазами. Это было что-то новенькое. На бензобаках у них лежали какие-то коротенькие ружья. Присмотревшись, я понял – обрезы. Итак, Юнаки вооружаются.

Байкеры, хохоча, ехали почти рядом с нами. Оставив одного позади, двое начали брать «волынянку» в клещи.

– Газу, девчата! – крикнул я Ляльке с Лианной, которые управляли машиной, и начал сдирать брезент с пулемета, только что насунутый на него.

– Ну, сейчас… Ну, сейчас… Поговорим… – даже дрожал я.

Но дед Федор отодвинул меня от гашетки.

– Ленту подавай. И смотри, чтобы не перекосило, – сказал он и, увидев, как на моих скулах заиграли желвака, добавил: – Дурень, ты же к нему не приучен, а я когда-то с этой игрушкой ох забавлялся.

– Михай, – вдруг взвизгнула с переднего сиденья Лианна, – там впереди что-то есть!..

Я обернулся.

– Ленту! – громыхнул дед.

Мгновение поколебавшись, я крикнул:

– Лялька! Лазером его! – и снова сосредоточился на пулемете.

Машину бросило в сторону, и первая пулеметная очередь ударила по ветвям ивы, росшей возле дороги. Только листья пожухлые во все стороны посыпались.

Впереди что-то глухо треснуло, и «волынянку» кинуло в другую сторону.

– Спокойней, девчата, спокойней, – припав к пулемету, попросил дед.

Мимо машины промелькнула цепочка угасающих красных пятен. Вверху заволновались тарелки. Байкеры, хохоча еще больше, схватили обрезы. Вторая очередь впилась в колесо мотоцикла, ехавшего позади нас. Он завалился набок, а мотоциклист, не переставая хохотать, покатился по земле. Другой врезался в бордюр, когда дед Федор, развернув «максим», дал третью очередь чуть выше его головы. Вообще, насколько я понял, дед целился или по механизмам, или в воздух. Еще один гуманист на мою голову!..

Третий байкер приблизился к «волынянке» с моей стороны почти вплотную и поднял обрез. Федор Иванович поворачивал пулемет. Но медленно. «Да и не будет он в человека стрелять!» – вдруг пришла ко мне полная уверенность, и я, бросив ленту, изо всех сил оттолкнулся от сиденья, выстреливая самим собой прямо в хохочущую рожу.

По-моему, мотоцикл поехал дальше. Но уже без хозяина, сцепившись с которым мы покатились по земле. Байкер дышал мне в лицо водочным перегаром. Мир вращался вокруг нас, всеми своими неровностями сдирая с меня одежду и кожу. Вдали завизжали тормоза. С другой стороны донесся какой-то рев. Изо всех сил, какие у меня еще только оставались, я гатил кулаком в оскаленное лицо, превращая его в кровавое месиво.

В конце концов, байкер затих, а я, пошатываясь, начал подниматься на ноги. Но выпрямиться так и не успел, сгорбленно застыв и растерянно уставившись на тупое рыло «КрАЗа», которое, стремительно приближаясь, заслоняло собой все на свете.

– Ромка-а-а-а! – разорвал пространство Лялькин крик.

И почти одновременно зачастил пулемет, а над головой засвистели пули, высекая из зеленого капота машины красно-белые искры. Зазвенело разбитое стекло. Рыло грузовика шевельнулось из стороны в сторону, словно принюхиваясь к чему-то, и замерло в нескольких сантиметрах от меня. Сам я так и не успел сделать ни одного движения.

– Ромка, Ромка, скорей сюда! – услышал я сзади и медленно повернулся.

Лялька, встав из-за руля, махала мне рукой. Дед скорчился возле пулемета. Лианна бежала ко мне. А впереди «волынянки», с площади, на которую мы уже почти выехали, к ней двигался поток плотной человеческой лавы во главе с Айком, вымахивающим огромным ножом.

– Разворачивайтесь, разворачивайтесь! – заорал я, бросаясь навстречу Лианне.

Лялька поняла и нырнула за руль. «Волынянка» тоненько заревела, резко развернулась почти на месте и замерла, вздрогнув всем своим металлическим организмом. Издали я видел, как Лариса перепрыгнула через деда и схватила пулеметную ленту. Через минуту машина начала плеваться короткими очередями, а я, опершись на Лианну, хромал к ней.

После первой же очереди человеческая протоплазма замерла, а потом, стоголосно ойкнув, начала разбрызгиваться на людей, бросившихся врассыпную. Все их фигуры были похожи одна на другую, и почти мгновенно я потерял среди них Айка.

Я видел, что дед стреляет поверх голов, прижимая толпу как можно ближе к земле и стараясь кого-нибудь случайно не задеть шальной пулей. Обернулся, взглянув на кабину «КрАЗа», за выбитым лобовым стеклом которой замер водитель, уткнувшись в руль неподвижной головой. Взял-таки грех на душу Федор Иванович!..

Площадь уже опустела. Две тарелки в небе приблизились к ней, но никаких вражеских действий не предпринимали, тихонечко покачиваясь друг возле друга. Надо бы кончать с ними, но перед этим нужно некоторые неотложные вопросы решить!.. Пулемет замолк. На склоне, за руинами церкви, на фоне огненного Сухого Каганца и кровавых отблесков на стене тумана, чернела верхушка скифской бабы. На крыше полуразрушенного здания главного корпуса Юнакского рынка какой-то человек вымахивал белой простыней. Прищурившись до боли в глазах, я узнал в нем Юрия Гемоновича.