Текст книги "Смертоцвет (СИ)"

Автор книги: Александр Зимовец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Да, я здесь, – ответил Герман. – И документы вы заберете только через мой труп.

– Это очень сильное заявление, – полковник кивнул и слегка приблизился к Герману. Было похоже на то, что он выбирает позицию, где удобнее будет драться.

– И поверьте мне, что заявление это совершенно не расходится с делом, – сказал Герман, готовясь применить щит. Конечно, человек перед ним несомненно был сильным магом, и, если что, щит ему нипочем. Ему и в целом Герман нипочем с его простенькими заклинаниями первого ранга. Расчет был на то, что устраивать побоище в приемной конкурирующей службы полковник, все же, не решится. Он пришел сюда в расчете взять всех на испуг, вырвать документы обманом, а потом – поминай, как звали. У него нет санкции на силовую операцию в штаб-квартире Корпуса, иначе он явился бы не один, а с целым батальоном. Да и санкцию такую, конечно, может дать только император. И если бы он ее дал, то Оболенский был бы уже арестован.

Впрочем, а точно ли он не арестован? Его нет уже достаточно долго.

Ладно, неважно. Если князь арестован, то Герман уже фактически труп, а трупу бояться нечего, можно и почудить напоследок. Если же нет… тогда критически важно было потянуть время. И полковник это явно понимает не хуже Германа. Вон как шевелит желваками и сжимает пальцы. Явно нервничает сам, и совершенно не уверен в успехе дела.

– А вы бы, ваше высокородие, присели лучше на диванчик-то, – проговорил Герман примирительно. – Хотите, мы с майором вам чайку организуем? Подождем все вместе. У меня к его светлости дело, у вас тоже, вот мы все вместе его и подождем.

– Не заговаривайте мне зубы, поручик, – процедил полковник, надвигаясь на Германа. – Тоже захотели того же кушанья отведать?

При этих словах Герман почувствовал, как на его шее словно начали сжиматься противные холодные пальцы, а дышать стало заметно труднее. Призвав мысленно на помощь все силы, он вызвал щит, установив его на пути этих пальце. Шея отчаянно зазудела, а вслед за ней – лицо и грудь, да так, что хотелось царапать их ногтями, но Герман обнаружил, что щит работает, и пробить его полковник, кажется, не в состоянии.

Тот посмотрел на Германа с удивлением, а затем заскрежетал зубами и налился краской – кажется, стал давить сильнее. Герман чувствовал, как его щит держится из последних сил, и когда стало ясно, что он вот-вот не выдержит, и горло его будет сдавлено стальной хваткой, он отскочил чуть назад и призвал дворянскую шпагу, выставив ее перед собой. Острие глядело прямо полковнику в грудь.

– Ваши действия… – проговорил Герман, все еще с трудом дыша, хотя хватка ослабла, – не совместимы ни со служебной дисциплиной, ни с дворянской честью. Если вы не прекратите немедленно, я вызовы вас на поединок.

– Да вы… – полковник побагровел и сделал шаг вперед, приближаясь к Герману. – Да вы осознаете, с кем имеете дело? Да одного моего слова будет достаточно, чтобы вы… на вас, между прочим, уже целая папка лежит в Третьем отделении, господин поручик, и весьма объемная. Там и шашни с революционерами, и темные делишки с вампирами, и половая распущенность. Супружеская измена, отношения с коллегами, а кроме того…

– Я весьма рад, что моя половая жизнь столь живо интересует Третье отделение, – перебил Герман. – Хотя и не понимаю, в какой связи. Я в полной мере жертвую государственной службе свой ум и сердце, но полагаю, что прочие части моего тела принадлежат мне лично, и я могу ими распоряжаться по своему усмотрению.

– Хватит поясничать! – рявкнул полковник. – Немедленно сядьте на место, я же забираю сейчас бумаги, и ухожу, а что касается вас…

– А что касается поручика, то я полагаю его линию поведения совершенно верной, – раздался вдруг за спиной полковника спокойный голос, и тот, вздрогнув, обернулся. В дверях стоял князь Оболенский, глаза его пылали гневом, а руки были выставлены чуть вперед, в недвусмысленной боевой стойке.

– Ваше высокопревосходительство, – проговорил полковник. – Ваш подчиненный… я буду жаловаться… это совершенно недопустимо… Законные требования офицера Третьего отделения подлежат немедленному…

– Вы осознаете, где находитесь, полковник⁈ – проговорил Оболенский, чуть сдвинув брови. – И с кем разговариваете? Вы только что применяли боевое заклинание в моей приемной и по отношению к моему подчиненному, выполняющему задание государственной важности! Мой рапорт сегодня же уйдет вашему начальству! А теперь вон из моего кабинета, пока я не приказал спустить вас с лестницы!

Полковник глянул затравленным волком, но ослушаться приказа не решился. Быстрым шагом он вышел за дверь.

– Они еще кого-то пришлют, – проговорил шеф жандармов устало. – Позначительнее. Боюсь, у нас крайне мало времени. Господин ротмистр, приступайте немедленно. Сколько времени вам понадобится?

– Мне… хм… – криптомант поднялся со своего дивана и посеменил к столу, взял одну из папок, полистал. – Пожалуй, часа три, не меньше… Тут, изволите ли видеть, шифр третьего ранга со смещенным ключом… Довольно сложно, я бы вызвал помощника…

– Никаких помощников, – отрезал князь. – Это дело чрезвычайной секретности. Пойдемте ко мне в кабинет, будете сидеть там неотлучно.

Криптомант кивнул и посеменил к дверям кабинета.

– Все, поручик, можете отдыхать, – князь кивнул Герману. – Сколько вы уже не спали? Езжайте в гостиницу получше, все расходы за счет Корпуса. Спите, а завтра утром явитесь ко мне, будете присутствовать на совещании по поводу этих бумаг. Сдается мне, там найдется нечто весьма и весьма интересное, раз некто потрудился зашифровать их магическим шифром третьего ранга. Впрочем, все, отдыхайте, вы свою работу отлично выполнили и будете награждены. Лихо у вас вышло с этим мерзавцем из Третьего. Ладно, свободны. Мое почтение майору Ермоловой. Как она, кстати, Татьяна Владимировна? Я слышал, ранена?

– Целитель сказал, что ничего опасного, – ответил Герман. – Его заботами рана быстро затянется. Останется, конечно, шрам, но…

– Но шрам у дамы на бедре мало кому виден, – Оболенский улыбнулся. – Впрочем, вы, кажется, из тех, кому этот шрам будет несколько портить картину, а?

Он подмигнул Герману, а когда тот, покраснев, улыбнулся, прибавил: «Все, все, не задерживаю» и направился в кабинет следом за криптомантом.

Герман поклонился и вышел из приемной, чувствуя, как ноги подгибаются от испытанного облегчения. Кажется, обошлось: документы в надежных руках, лапы Третьего отделения до них теперь не дотянутся. Разве что Апраксин явится за ними собственной персоной и заберет силой, но это уж будет нечто совсем чудовищное, чуть ли не гражданская война. Однако отчего Третье так взволновалось? Не их ли темные делишки зафиксированы в тех папках? Но если так, то откуда такие папки у революционеров? И почему Надю до сих пор не зарыли в землю за то, что она к этим папкам прикасалась? За то, что она вообще знала об их существовании?

Или, быть может, Третье отделение покрывает кого-то другого, кто засыпался с этими папками? Ладно, это теперь уже не его ума дело, пусть об этом голова болит у Оболенского и прочих участников его заговора. Они его, Германа, в свои планы не посвящают, ну, значит, и он за них думать не будет. Теперь, значит, в гостиницу. Где там в прошлый раз останавливалась Таня? «Паризьен»? Ну, пусть будет «Паризьен». Таня комфорт уважает, в плохой гостинице не остановилась бы, а Герману нынче можно и шикануть на казенные-то деньги.

– Эй, извозчик! А ну-ка, слушай мою команду, – каркнул Герман, едва покинув двери Корпуса.

– Как хорошо, что вы здесь, – раздался сбоку от него взволнованный, запыхавшийся голос. Герман повернулся и с удивлением увидел Ариадну, одетую в не слишком приметное серое платье, которое, однако, отлично подчеркивало ее изрядную фигуру, хорошенько выделяя то, что следует.

– Однако, как вы меня здесь нашли? – спросил он, слегка опешив.

– Мне нужно… очень нужно с вами поговорить… – произнесла она. – Мне кажется, что это важно… А как нашла… ну, сперва я искала вас в Зубцове, в вашем отделении. Но там какой-то суетливый молодой человек сказал мне, что уже несколько дней вас не видал, что у вас важные дела. Я была в отчаянии, я рассказала отцу, думала, что он рассердится. Но он, напротив, даже подсказал мне, что искать вас, скорее всего, нужно в Петербурге, в штаб-квартире Корпуса.

Герман удивленно уставился на нее.

– Он-то откуда мог это знать?

– О, у него везде глаза и уши, – Ариадна невесело улыбнулась. – Но дело совершенно не в этом. Главное, что у меня к вам действительно серьезное дело. Оно касается Ильи Ильича.

Герман слегка поморщился. Вот, значит, как. Она искала его только оттого, что переживает за этого сухаря. А он, было, подумал…

– И что же Илья Ильич? – спросил Герман равнодушным тоном.

– Мне кажется, он очень страдает, – ответила Ариадна. – Но я не понимаю причину этого. Или, может быть, отчасти понимаю… Это особенно усилилось после нашего с вами возвращения из гробницы. И вот я подумала: может быть, вы сможете узнать причину? Все-таки, вы тоже были там.

– Но я полагал… вы к нему гораздо ближе, чем я… – осторожно заметил Герман. – Не проще ли вам узнать самой?

– Ах, вы правы, я к нему была ближе, чем… но, быть может, именно поэтому… я не знаю… – она сжала его руку. – Герман Сергеевич, попробуйте, все же, с ним поговорить. Меня очень беспокоит то, каким он стал. Все мрачнее и мрачнее с каждым днем. Вы ведь не видели его после возвращения из гробницы? Это стало очень заметно. Один раз он даже стал мне говорить нечто с жаром, что «хотел бы покончить со всем этим, но не может, так как боится навсегда потерять меня». Я стала расспрашивать его, конечно же, выяснять, что он имеет в виду, но он замкнулся в себе и ничего мне не говорит. А ведь раньше мы в самом деле… у него не было секретов от меня… Или мне лишь так казалось?

– Воля ваша… – проговорил Герман, на которого все более находило удивление, – но я ведь едва знаю и вас, и Ферапонтова. Как же это я буду каким-то арбитром между вами? Это даже странно. Нет, вы уж увольте меня, пожалуйста.

– Но мне больше не к кому обратиться, – сказала она, всхлипнув. – Отец? Но он может неправильно понять намерения Ильи Ильича по отношению ко мне. И я… хотела бы, чтобы с ним поговорили именно вы, все-таки. Вы много знаете об этом деле, вы были в гробнице, и вы очень… очень хороший человек, мне кажется. Почему-то я чувствую, что вам он сможет открыться, объяснить, что у него на душе. Быть может, он не разрешит вам передать это мне, но тогда… просто скажите, что ничего страшного, успокойте меня. Мне и отец сказал… я не открыла ему всего, но, когда я спросила его про вас, он сказал, что вы несомненно достойный человек, и на вас можно положиться.

Она снова чуть сжала его пальцы.

– Я… хорошо, я поговорю с ним, – проговорил Герман. – Но только если позволите, я ночь не спал… а завтра у меня важные дела по службе… Но как только у меня появится минутка, я немедленно отправлю в губернию и поговорю с Ильей Ильичом. Я почти уверен, что все не столь ужасно, как вам представляется.

– Я очень на это надеюсь, – сказала Ариадна. – Может быть, это вправду пустое, а я только себе нафантазировала? Ладно, до свидания, Герман Сергеевич. Отдыхайте, я буду ждать.

Глава пятнадцатая

Просят прощения

– Ну, и что они там нашли? – спросил Герман Таню. Они сидели в кафе на Невском и неторопливо завтракали. Герман пил черный кофе с круассаном, а Таня только что погрузила ложечку в чуть дымящийся яблочный пирог.

Она все еще прихрамывала, и возле столика стояла ее изящная трость с набалдашником в виде орлиной головы. Всю дорогу от гостиницы она интриговала Германа насчет содержимого папок. Была у нее такая манера – заставлять томиться в предвкушении. Не сказать, чтобы Герману это совсем уж не нравилось – о, иногда это просто сводило с ума! – но всему есть предел.

– Ну, рассказывай уже наконец, – проговорил он. Они сидели как раз в уголке, соседние столики были пусты, так что можно было обсудить дела безопасно.

– О, там очень интересно, произнесла она, отпив кофе из тонкой чашки. – Недаром все было зашифровано армейским шифром. Внутри документы о поставках винтовок системы Бергольца.

– Никогда не слышал о таких, – вставил Герман.

– Разумеется, не слышал, это государственная тайна. Винтовки были разработаны на случай войны с эльфами. Пуля из специального сплава рассчитана на то, чтобы пробивать магический щит.

Герман даже присвистнул.

– Так это, стало быть, тебя… – догадался он.

– Да, – Таня кивнула. – Именно из этой винтовки меня и подстрелили. Наши потом нашли место, где засел стрелок. В здании Рязанского вокзала, напротив, через площадь. Сам он ушел, и винтовку тоже унес. Но там остались гильзы.

– Хорошенькие дела, – проговорил Герман. – Стало быть, секретные винтовки, из которых можно отстреливать магов, словно рябчиков, кто-то поставляет революционерам. И этот кто-то… в руководстве армии?

– И этот кто-то – наш с тобой старый знакомый, князь Святослав Паскевич, – сказала Таня. – В пакете было все: характеристики, стрелковые наставления, руководства по эксплуатации. Но самое главное: расписание поставок. И все это на бланках Лейб-гренадерского полка, в котором винтовка и проходила испытания.

– Так… кажется, у кого-то будут серьезные неприятности. Вот, стало быть, кого покрывает Третье отделение. Но зачем?

– Если Паскевич попадется на этом деле, то неизбежно слетит его дядюшка, военный министр, – пояснила Таня. – А он важный союзник Апраксина. Третье отделение не может этого допустить, и мы сейчас можем ожидать всего. Они сделают что угодно, чтобы эти сведения не дошли до императора.

– То есть, Третье отделение будет покрывать государственную измену? Шикарно! Но раз так, то в наших интересах довести это до императора как можно скорее. Это же скандал такого масштаба, что слетит не только Паскевич, но и Апраксин.

– Теоретически, конечно, да… но на практике все может оказаться сложнее, – она задумчиво постучала ложечкой по блюдцу. – Если вот так просто выложить весь расклад перед его величеством, они вполне могут и увильнут. Ну, или сдадут одного Паскевича-младшего, повесят на него всех собак, а сами, дескать, ни сном, ни духом. И потом…

– Что потом?

– Как говорил граф Суворов – тот самый, полководец времен до Сопряжения – не та пуля страшна, что летит, а та, что в дуле сидит.

– То есть, пока мы не выложили эти документы на стол, они могут быть материалом для шантажа?

– Ты мне сразу понравился тем, что быстро соображаешь, – Таня улыбнулась. – Так и есть, они все теперь у нас на крючке. А когда подсекать и что именно ловить – это уж пусть мой отец с Оболенским решают.

– Погоди-погоди, – задумчиво проговорил Герман. Ему вспомнился Паскевич, каким он увидел его впервые на вечере у баронессы фон Аворакш. Надменная физиономия, взгляд хозяина жизни, скривленные в презрительной ухмылке губы. Уж кого меньше всего можно было бы заподозрить в симпатиях к делу революции – так это его. Это был аристократ до мозга костей, воплотивший в себе все худшие черты знати. И вот… поставляет оружие самой отъявленной нигилистке и ее головорезам? Но, во имя всего святого – зачем⁈

– Какая-то мысль? – переспросила Таня, поставив чашку на блюдце и откинувшись в мягком кресле.

– Да… зачем это все ему? Рисковать карьерой, жизнью… ради чего? Чтобы освободить крестьян, которые его же и делают тем, кто он есть?

– Это интересный вопрос, – кивнула Таня. – И кстати, именно этот вопрос тут же задаст и его величество, если преподнести ему все эти бумаги. Так что нам неплохо было бы знать на него ответ.

– И у тебя есть какие-то идеи?

– Кое-какие есть. Первая – это то, что Паскевича кто-то хочет подставить, а на самом деле он ни сном, ни духом. Такое вполне возможно: прямых улик против него нет, и все это можно объяснить банальным недосмотром с его стороны. А недосмотр еще как возможен: он, говорят, месяцами не бывает в расположении полка, которым якобы командует, а всю рутину свалил на старших офицеров. Вот, предположим, кто-то из них захотел на его место. Или кто-то из его многочисленных врагов – а у любого аристократа их немало – подстроил ему такую ловушку.

– Хм… не исключено, – проговорил Герман. В глубине души ему очень хотелось ухватить Паскевича за шкирку, но Таня была права – он может быть невиновен, и в это даже легче было поверить. – Но ты говорила, что есть еще какая-то идея?

– Да. Возможно, подставляют не Паскевича, а он сам хотел сфабриковать дело против кого-то другого. Но не успел подчистить концы.

– Против кого, например? – Герман почему-то почувствовал, как неприятный холодок пробежал по его спине при эти словах.

– Не знаю, – Таня пожала плечами. – И быть может, мы теперь уже никогда этого не узнаем. Важнее другое. Если мишень на самом деле Паскевич – значит, устроители всего этого перфоманса добились своего и его поставили. Если же нет, тогда они сейчас землю будут рыть, чтобы дезавуировать наши улики. Реально сейчас возможно все, что угодно. Вплоть до прямого силового противостояния.

– Даже так?

– А ты как думал? Против нас человек, который командует элитным полком. Там все офицеры – аристократы с мощным потенциалом, а все солдаты – отличные бойцы. Что будет, если завтра он поведет этот полк на штурм штаб-квартиры Корпуса?

– Ну, ты скажешь… – проговорил Герман. – Такого не может быть, это же война.

– Война… а если ему ничего больше не останется? И потом, они ведь всегда могут обвинить в измене нас самих, и по факту у них… есть некоторые основания. Так что сейчас настает решительный момент, и было неплохо, чтобы ты пока оставался в Петербурге. И желательно не слонялся по нему.

– Хорошо, – ответил Герман. – Мне только нужно сгонять в Тверь совсем ненадолго. Проведать одного нашего знакомого. Не забывай – я все еще веду расследование дела флороманта.

– Расследование закончено, – отрезала Таня. – Флоромант – это Надежда и ее боевики. Каким образом они завладели эльфийским артефактом – это, конечно, еще предстоит узнать, но в целом дело ясное.

– Есть один человек, который очень любит таскать эльфийские артефакты, – ответил Герман. – И который в последнее время подозрительно себя ведет. До того подозрительно, что меня попросили с ним объясниться.

– Кто тебя попросил? – глаза Тани подозрительно сузились.

– Ариадна Уварова, – произнес Герман. – Но это, в общем, совершенно невинная просьба, и…

– Мне это не нравится, – сказала Таня. – Давно у вас завелись какие-то дела с ней?

– Между прочим, это была часть моего задания – произвести впечатление на семью Уварова и втереться к ним в доверие.

– Как-то ты эту часть задания принял слишком близко к сердцу, – Таня побарабанила пальцами по столу. – Впрочем, это твое дело. Мы с тобой неженаты, в конце концов, и никогда не будем. Втирайся там куда хочешь.

– Да я совсем не в этом смысле, – Германа даже взорвало от возмущения. В конце концов, какое право она имеет пихать их личные отношения – и без того сложные – в служебные дела?

– Знаю я тебя, в каком у тебя все смысле, – вздохнула Таня. – Ладно, я, в конце концов, знала, с кем связывалась. Так или иначе: будь осторожен, ладно? Сдается мне, этот Ферапонтов – в самом деле тот еще тип. Не знаю уж, что там разглядела в его поведении Уварова… Кстати, у них ведь что-то было?

– Сдается мне, что да.

– Интересно, интересно… наследница такого рода и вдруг компрометирует себя подобным мезальянсом. Подозрительно все это.

«Ой, кто бы говорил,» – чуть не вырвалось у Германа, но он предпочел промолчать. А то чего доброго подполковник Ермолова сначала влепит плюху, а потом не будет компрометировать себя мезальянсом с ним еще месяц-другой.

* * *

На следующий день Герман выехал в Тверь первым же поездом, рассчитывая уже после обеда вернуться обратно. Чего там тянуть, в самом деле? Можно было бы, конечно, заодно заехать проведать своих мастеровых – Герман чувствовал себя виноватым перед ними. В сущности, это из-за него им пришлось столько всего пережить…

Однако это уж была бы слишком долгая поездка – Залесское так и осталось местом глухим и труднодоступным. В конце концов, с ними там доктор, его забота сейчас для них важнее.

За окном был солнечный, не по-осеннему теплый день. Невольно Герман вспомнил, как полгода назад он вот так же ехал в Тверь на свидание с Аглаей Румяновой: до чего же жизнь тогда была проще и понятнее!

Иногда ему очень хотелось вернуться в тот мир, в котором он был хоть и безденежным, но зато беззаботным шалопаем-студентом и ничего не знал об интригах высшей аристократии, о заговорах революционных ячеек, о таинственных убийцах с иномировыми артефактами. Устраивать попойки с однокашниками, соблазнять легкомысленных дамочек, а самое главное – ни за кого и ни за что не отвечать. Он ведь не хотел всего этого: играть с такими огромными ставками в игру, правил которой он не знает. Никто не спросил его согласия, прежде чем сунуть ему в руки Узорешитель. Да ион ведь и пытался от него избавиться, но всякий раз…

– Эх, барин-барин, – вздохнул в ответ на эти его мысли Внутренний дворецкий, – Коготок увяз – всей птичке пропасть. Влез ты в эти самые дела по самые помидоры, да теперь уж ничего не попишешь. С волками жить – стало быть, по-волчьи выть приходится.

Искры народной мудрости, которыми на сейчас раз сыпал Внутренний дворецкий немного его успокоили. В самом деле, теперь приходится играть теми картами, которые получил на руки. А раз так, то надо еще и научиться получать от всего этого удовольствие. В конце концов, от же тоже не из последнего рода. Он дворянин и потомок помещиков, у которых некогда были сотни крестьян. Потомок офицера, водившего свою роту в бой при Маныче и потерявшего там половину солдат, но зато выполнившего задачу!

Значит, и Герману пора начинать привыкать к тому, что от него теперь зависят люди, и иногда эти люди будут умирать. Хотелось бы, конечно, чтобы пореже. Ради этого придется постараться – и в том числе найти флороманта, с которым так или иначе связан господин Ферапонтов.

Что-то Германа смущало в версии о том, что флоромант – это Надя. Каким образом она могла убить людей, находившихся в Залесском, когда сама была при этом в Кувшиново вместе с ним? Заранее? Но доктор сказал, что инкубационный период совсем короткий, едва ли она могла успеть. Или могла?

Заноза, засевшая в его мозгу, была настолько неприятной, что он подумывал даже о том, а не направить ли ему на себя Узорешитель в режиме «прозр.»? Вдруг что-нибудь да обнаружится.

Но останавливала жадность. Или, если взглянуть иначе – бережливость. Прозрение оказалось дорогим удовольствием, а пополнять запасы силы ему категорически запретили. Привлекать к себе внимание новым спонтанным освобождением крестьян было очень опасно. Герман знал, что та история была на контроле у самого императора. И одна мысль о том, что взгляд всем в империи известных стальных глаз, и без того смотревших с многочисленных портретов в каждом присутственном месте, окажется прикован к его персоне… в общем, эта мысль вызывала дрожь.

Император был магом величайшей силы, с которым ни один из князей не мог и подумать тягаться. Ему были доступны заклинания такой мощи, что даже среди дворян о них говорили лишь шепотом, и по большей части пересказывали слухи, так как достоверных сведений было мало.

Император повелевал временем. Говорят, при желании он мог обратить время вспять и сделать так, что какой-нибудь человек вообще не рождался на свет. Говорили, что он не раз уже так делал, но об этом никто не может в точности знать, кроме него самого. Много чего говорили…

Так или иначе, в распоряжении его величества находилась сила миллионов государственных и удельных крестьян, которую остальные сановники империи могли черпать лишь изредка, в виде особой милости, а в остальное время она принадлежала императору безраздельно. Страшно было даже подумать, на что он был способен с такой мощью.

И Герман предпочел лишний раз не думать. Так или иначе, пока он внимания его величества не привлек, и хорошо бы и дальше без этого обойтись.

Знаменитый путешественник снимал в центре Твери просторную квартиру, правда бывал в ней, как рассказала Ариадна, наездами. У дверей его дома Герман остановился и на секунду призадумался.

Он чувствовал себя немного глупо. В конце концов, с чего бы это вдруг он должен разрешать какие-то недомолвки между двумя малознакомыми ему людьми?

Однако же ничего, в конец концов, не мешало ему просто зайти проведать знакомого, посмотреть, как он и что с ним. А ежели заметит в его поведении что-нибудь пугающее, то действовать по обстоятельствам. Как бы там ни было, а странности его, если верить Ариадне, усилились после похода в гробницу, а значит, могут иметь отношение к делу.

С этой мыслью он поднялся по лестнице и постучал. Ответа не было. Герман постучал несколько раз, погромче. Тишина. Странно, неужто знаменитый путешественник не держит прислуги, с такой-то квартирой?

Герман спустился вниз и нашел каморку дворника.

– Любезный, – спросил он, – ты барина не видал из четвертого нумера?

– У себя барин, – отвечал дворник.

– Как так, у себя? – переспросил Герман.

– Точно у себя, – сказал дворник, почесываясь. – Третьего дня приехали, сапоги выставили почистить. Я почистил, постучал им, ответили «потом», да с тех пор сапоги так у дверей и стоят. Кабы они куда пошли, так занесли сапоги в нумер-то.

– И когда это, говоришь, было? – спросил Герман. – Два дня назад?

У него появилось нехорошее предчувствие.

– Пойдем-ка, братец, со мной, – сказал он. – Добудимся барина.

Дворник нехотя поднялся с лавки и засеменил вслед за Германом, тот же подошел к дверям и хотел, было, снова поколотить в дверь, да уже посильнее, как вдруг увидел то, чего не заметил в первый раз. Из щели под дверью выглядывал небольшой росток с крохотным треугольным листком.

– Так, мужик, – произнес Герман, уже понимая, что сейчас обнаружит и доставая из кармана свое удостоверение, – Корпус Жандармов. Беги-ка ты за ломиком.

Однако, когда дворник взломал дверь, то картина представшая взору Германа, выглядела не совсем так, как он ожидал. Нет, прихожая в самом деле была затянута многочисленными побегами смертоцвета. Вот только тела Ферапонтова, из которого бы он рос, в прихожей не оказалось.

Тело было в гостиной, и оно висело на нескольких переплетенных вместе побегах смертного плюща. Рос плющ из тела неизвестной девушки, распростертой на софе и раскрывшей рот в безмолвном крике.

– Господи Исусе, барин, что же это такое, – запричитал и закрестился дворник, стянув шапку.

На столе лежал небольшой листок бумаги, придавленный жестяной коробкой с мятными леденцами. Герман взял его слегка подрагивавшими пальцами и прочел.

В записке было только два слова: «Простите меня».

Глава шестнадцатая

Подводятся итоги

– Ну, что ж, – проговорила Оболенский, вздохнув. – Как говорил мой прежний начальник Артемий Сергеевич Долохов, «давайте итожить». Татьяна Владимировна, слово вам. Докладывайте.

Совещание проходило в его, кабинете, а за столом помимо самого князя, Тани и Германа, сидел также низкорослый худощавый старик-полковник, курировавший все расследования внешних воздействий в империи. Фамилия его была Войницкий, и Герман знал, что он тоже принадлежит к заговору.

Таня с мрачным видом прокашлялась и начала говорить.

– Ну, что ж, после суммирования всех данных, ситуация выглядит следующим образом. Флоромантом, которого мы столько времени разыскивали, оказался Илья Ильич Ферапонтов, знаменитый путешественник и исследователь окраинных миров. По всей видимости, он уже довольно давно попал под влияние революционной организации, возглавляемой небезызвестной Надеждой, и выполнял по ее заданию различные операции.

В ходе одной из таких операций, вероятно, еще во времена до инцидента с Пудовским, он наткнулся на мир-осколок, скрывающий в себе эльфийский артефакт, использовавшийся, по всей видимости, для казни преступников, привез его на Землю и поделился сведениями о нем с другими нигилистами. Вероятно, у них возникла идея использовать необычный способ умерщвления человека для запугивания людей, несогласных с их идеями.

Опробован артефакт был на крестьянах, не желавших освобождения. Но, по всей видимости, это был только первый шаг, и в дальнейшем планировалось более широкое его использование.

Но произошла загвоздка: каким-то образом Ферапонтов узнал, что село Залесское попало в поле зрения Корпуса жандармов и предположил, что это связано с расследованием преступлений флороманта. Предположение было неверным, беспокоиться ему было не о чем, но он этого в точности не знал, а потому решил замести следы.

С той целью он втерся в доверие к поручику Брагинскому и подвел того к идее организации экспедиции в осколок для поиска вещественных доказательств, однако действительной целью был не поиск их, а уничтожение. Трудно сказать, каким образом он планировал организовать коллапс осколка, но события внутри пошли самым благоприятным для него образом. Поручик оказался втянут в поединок со стражем осколка, закончившийся известным нам образом. Ферапонтов получил возможность скрыть улики и остаться вне подозрений.

Однако на этом он не остановился. Воспользовавшись тем, что обнаруженный в Залесском тоннель не был уничтожен и не охранялся должным образом, он проник на территорию Залесского и поразил проклятьем смертоцвета всех его обитателей.

– Это все понятно, – прервал ее Оболенский. – Интереснее другое. Почему он себя-то убил? Есть какие-нибудь соображения? Совесть проснулась? Но у этакого человека с руками по локоть в крови – и вдруг совесть…

– Совесть совершенно ни при чем, – ответила Таня. – Как вы уже знаете, при обыске квартиры Ферапонтова обнаружено вот это.

Она достала и положила на стол небольшой резной жезл из оленьего рога.

– Наши исследования показали, что это-то и есть жезл флороманта, при помощи которого накладывалось проклятье. И к настоящему времени его сила полностью истощилась. Эльфийские артефакты работают, в основном, за счет силы, заложенной в них при жертвоприношении рабов или иных ритуалов с ними. Соответственно, заряд каждого артефакта конечен. Происшествие в Залесском, по-видимому, истощило артефакт почти до предела. Ферапонтов осознал, что без артефакта он стал почти бесполезен для подпольщиков, но зато представляет для них опасность, как человек, знающий явки и многих лидеров лично. Вероятно, он опасался покушения с их стороны. И потом его, как человека психопатического склада, вероятно, очень удручало ощущение обретенной и потерянной власти. Сам по себе он был маг очень слабый, у него только десять душ в Тамбовской губернии. А артефакт делал его значительным лицом, крупным игроком. И вот он его потерял…