Текст книги "Смертоцвет (СИ)"

Автор книги: Александр Зимовец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Мне очень тяжело, что приходится говорить с вами при таких обстоятельствах, Герман Сергеевич, – произнес он, усаживаясь на стул напротив Германа. – Но, боюсь, у меня нет выбора, да и у вас – тоже.

Герман сжал кулаки.

– Я всего ожидал от вас, – проговорил он сквозь зубы, – но что вы собственную дочь…

– Оставьте это, молодой человек, – проговорил граф с горечью в голосе. – В некотором смысле ее убили вы. Не стоило втягивать ее в эту историю, хотя, конечно, в этом виноват еще и дурак Ферапонтов. Я сказал ему об этом. Прежде чем.

В камере повисло напряженное молчание.

– У вас сейчас есть только одна возможность выйти отсюда… – начал граф, но Герман усмехнулся.

– Я однажды уже слышал нечто подобное, – проговорил он в ответ на вопросительный взгляд графа. – И вышел из камеры через несколько часов, а тот, кто это мне говорил, сидит до сих пор.

– Надеюсь, вы не собираетесь всерьез равнять меня с бароном фон Кореном, при всем к нему уважении? – спросил граф, закинув ногу на ногу. – Кстати, я полагаю, вскоре он будет оправдан и, возможно, даже получит повышение по службе. Люди, верные своим убеждениям и готовые за них пострадать, нам очень нужны. Спасибо, что напомнили про него.

– Не стоит благодарности.

– Значит, по этому пункту у нас с вами полная ясность. Теперь перейдем к остальным. Для того, чтобы вы могли отсюда выйти, мне необходимо ваше содействие. Прежде всего, показания на князя Оболенского, князя Ермолова и прочих участников обширного заговора.

– Какого еще заговора? – переспросил Герман.

– Того самого, в котором вы предлагали мне поучаствовать! «Люди в правительстве, которые, видите ли, мне сочувствуют!». О, я отлично знаю, что это за люди. Они хотели меня использовать для того, чтобы я покрывал их грязные делишки. И, кстати, использовали с этой целью вас, молодой человек.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Мои отношения с княжной Ермоловой не имеют…

– И с моей дочерью тоже не имели? Или вы хотите сказать, что втерлись ко мне в дом вовсе не для того, чтобы вовлечь меня в ваши игры? Молчите? То-то же! Слушайте: я вас, в некотором роде понимаю. Вы не заговорщик, вы просто человек, который запутался. Что ж, давайте мы поможем вам выпутаться их этих тенет.

Герман невольно вспомнил распухшее лицо повешенного Ферапонтова. Да, эти, пожалуй, помогут выпутаться…

– Вы сейчас употребили слово «мы», – осторожно произнес он. – «Вы» – это кто?

– Мы это те, кто готов взять на себя ответственность за происходящее в империи в час, когда власть начинает ослабевать. Мы называем себя Святой дружиной – это единственное, что вам пока следует знать. Но не сомневайтесь – у нас большие возможности. И они позволят нам, в том числе, обеспечить вашу безопасность.

Он помолчал некоторое время, сжав морщинистые пальцы в замок, а затем продолжил.

– Ладно, я расскажу вам всю историю, чтобы вы могли выбирать осознанно. Святую дружину я создал около двух лет назад после того, как… неважно. В общем, после того, как заметил некоторые странности и решил, что престолу необходима новая опора. Не сегодня – завтра может случиться так, что власть из рук Его Величества начнет рвать свора алчных аристократов, и в этой сваре примут участие и армия, и Корпус жандармов, и Третье отделение. Ни на кого нельзя положиться – только на того, кто лично предан престолу.

Я изложил эту концепцию Его Величеству в ходе аудиенции, но не нашел понимания. Боюсь, меня поняли, как очередного интригана, готового половить рыбку в мутной воде. Но это ненадолго: заговор, который я повергну к подножию трона, убедит Его Величество, что я был прав.

– Заговор, который вы же и создали, – проговорил Герман, и граф чуть дернулся, словно уколотый иголкой. – Вы нарочно передали оружие Надежде, чтобы создать угрозу престолу. Одним выстрелом убить двух зайцев: и напугать Его Величество разгулом терроризма, и избавиться от своих политических противников.

– К сожалению, великие задачи требуют нестандартных методов их решения, – граф кивнул. – Кстати, если не секрет, как именно вы поняли, что за всем этим стою именно я?

– Леденцы, – ответил Герман. – Их любил ваш лакей, и их я находил на местах преступлений. Это же вашего Матвея вы использовали, как исполнителя на первых порах? И он же ходил вместе с Ферапонтовым в осколок, потому что самому Ферапонтову вы до конца никогда не доверяли. Его вы тоже поймали на крючок, как меня сейчас? Сначала финансировали его экспедиции, а потом постепенно сделали его своим соучастником, так что он уже не мог соскочить с крючка.

– Этот крючок звали Ариадна Константиновна Уварова, – произнес граф со вздохом. – Я пообещал ему, что отдам ему ее руку, когда все это закончится. Он бы получил права высшего дворянства, доступ к заклинаниям вплоть до восьмого ранга и, конечно, много денег на свои исследования. Ему было все это очень лестно, человек он был молодой…

– А потом вы убили его, – констатировал Герман. – А перед этим – Матвея. Потому что оба слишком много знали.

– Разумеется. Как я уже говорил, в этом деле требуются нестандартные методы…

– Это как раз стандартные методы политического интригана. Его Величество был совершенно прав, когда отстранил вас. Вы планируете прибрать к рукам его власть и править за него. Вы отстраните руководство Корпуса, а потом, может быть, и Третьего отделения, и армии, везде рассадите людей из этой вашей дружины.

– Разумеется, оставлять ключевые позиции в руках ненадежных людей не имеет смысла. Впрочем, ладно, хватит ходить вокруг да около, мы с вами взрослые люди. Да, я предлагаю вам поучаствовать в государственном перевороте, но вы уже в одном поучаствовали, так что вам и книги в руки. В вашем нынешнем положении, в котором никто не даст за вашу жизнь – а тем более, карьеру! – ломаного гроша, это невероятно щедрое предложение.

– А если я его, все-таки, отвергну?

– Ну, в таком случае все просто. Вот здесь, – граф хлопнул ладонью по пухлой папке, – аккуратно собранные материалы, на основании которых любой суд – даже самый непредвзятый – уверенно признает вас виновным в преступлениях так называемого флороманта.

– Меня⁈

– Ну, а кого же еще? Судите сами: пока вы служили в Москве, там же орудовал и флоромант. Затем вы перебрались в Зубцов, и – надо же, какое совпадение! – следующее убийство случилось уже там, причем прямо в том месте, которое вы проходили по дороге на службу. Все следующие преступления происходили так или иначе в вашем присутствии, а в последних двух случаях вы же и обнаружили тела. В том числе, тело Ферапонтова, которого и обвинили посмертно во всех убийствах. Не кажется ли это вам подозрительным?

– Это само по себе ничего не доказывает!

– А то, что вы уже привлекались к расследованию по обвинению в сокрытии внешнего артефакта? И уйти от ответственности смогли только благодаря покровительству вашей любовницы и шефа Корпуса жандармов? Тоже ничего не доказывает, но поверьте, для суда это будет серьезный аргумент. Тем более, что суд, конечно же, будет закрытым, и никто посторонний в нем участвовать не будет. Вас проверят врачу, найдут вас склонным к половой распущенности и жестокости. Объявят, что вы получали наслаждение, убивая невинных людей. Сперва убивали только для удовольствия, а потом – чтобы скрыть прежние преступления.

– А вам самим не жалко было всех этих людей? – спросил вдруг Герман. Он думал смутить графа этим вопросом, но у того даже бровь не дрогнула.

– Жалость удел слабых и нервных, – произнес он. – Когда вы поживете и послужите с мое, то поймете, что ваши личные чувства не имеют значения, а имеет значение – дело. Что поступать надо не жестоко или мягко, а так, как для дела полезнее. И тем не менее, из некоторой сохранившейся во мне с юных лет сентиментальности я старался выбирать тех, кого действительно было не особенно жалко. Раз крепостной не согласился получить свободу, значит он не очень-то дорожит своей жизнью и готов расстаться с ней, если это потребуется для блага его хозяина. В данном же случае это действительно было нужно для того, чтобы их хозяева продолжали наслаждаться жизнью, будучи избавлены от политических потрясений. Согласитесь, что крепостной, отказавшийся от вольной, это, в сущности, нечто очень героическое, но… в то же время, не совсем человек. Вам так не кажется? Это поступок не человека, а собаки. Собакой можно восхищаться, но, если ради спасения человека нужно убить собаку, думаю, мало кто скажет, что это неприемлемо.

Они сидели друг напротив друга, граф легонько барабанил пальцами по столу. Кажется, он был совершенно уверен в том, что говорил.

– Получается, вся эта история с флоромантом была организована только для того, чтобы склонить к сотрудничеству простого поручика Корпуса жандармов? – спросил Герман.

– О, не преуменьшайте свое значение, Герман Сергеевич, – проговорил граф. – Вы не просто поручик. Вы ключевая фигура в этой игре. Я ведь догадываюсь, по какой причине мой друг Паскевич разом потерял связь со всеми крестьянами села Грабино. Вы человек опасный, и вас лучше иметь в союзниках. А если это невозможно – то чтобы вас вовсе не было. И тут уж вам решать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через стол, и Герман выдержал его взгляд, холодный и твердый, словно вечная мерзлота.

– Поймите, Герман Сергеевич, что именно мне от вас нужно. Если бы мне нужны были конкретные сведения – например, состав заговорщиков или детали вашей связи – я бы вызвал сейчас менталиста, и достал бы их из вашей головы. Это не проблема. Но мне нужно ваше искреннее сотрудничество. И прежде всего – такой залог, имея который я мог бы быть уверен, что вы со мной до конца. Вот, взгляните.

Граф достал из папки листок и протянул Герману. Листок представлял собой написанный убористым писарским почерком протокол допроса, согласно которому Брагинский Герман Сергеевич сознавался в том, что был вовлечен князем Оболенским и княжной Ермоловой в заговор с целью свержения императора и установления республики. Да, это был серьезный залог. Подписав такую бумагу, Герман, конечно, отрезал себе любой путь назад, к Оболенскому… и к Тане.

– И если я подпишу это, то выйду на свободу?

– Не сразу, разумеется.

– Понимаю. Вам нужно будет время, чтобы покончить с… остальными.

– В смысле? – граф уставился на него. – Молодой человек, вы, кажется, не поняли. Я с ними УЖЕ покончил. Большинство известных нам членов заговора уже арестовано или изолировано в своих имениях. Князь Оболенский отстранен и ожидает допроса в Петербурге. Командир гвардейской артиллерии, несколько губернаторов, министр финансов, верхушка Корпуса жандармов – все взяты к ногтю. И между прочим, далеко не всем предоставлены такие хорошие условия почетной капитуляции, как вам. Решайте – время дорого.

– Итак, сначала я даю показания. А потому?

– После этого вы получаете нашу защиту и хорошую должность подальше от столиц – в ваших интересах будет побыть подальше, пока все не уляжется. А дальше… что ж, после окончательного разгрома заговора в столицах освободится много хороших должностей, на которых было бы полезно видеть человека, делом доказавшего свою преданность трону. Я думаю, службу в Корпусе жандармов можно было бы вам и оставить – слишком хлопотно, а? Пойдете служить в Личную канцелярию Его Величества, только не в Третье отделение, а во Второе, которое занимается крестьянской реформой. Будете иметь доступ к архивам, лично осматривать имения помещиков. А если помещик чем-то не угодил престолу… а точнее, его верным защитникам, то есть, нам, то часть его крестьян вдруг может самопроизвольно освободиться… Вы представляете, какая это будет выгодная должность? Все очень быстро поймут, что с вами лучше поддерживать хорошие отношения.

Граф многозначительно взглянул на Германа и пододвинул к нему бумагу.

– Решайте, Герман Сергеевич, – проговорил он. – Те, кому вы служили до этого, уже проиграли. Нет ни почета, ни выгоды в том, чтобы погубить свою жизнь ни за грош во имя даже не идеалов… а просто политических амбиций кучки интриганов, которые – я уверен – даже не удосужились толком посвятить вас в свои планы. Уверяю вас, положение ваше в Святой дружине будет и прочнее, и выгоднее. А кроме того…

Но договорить граф не успел. В этот момент в дверь камеры постучались, а затем ее отворил тот самый усатый полковник из Третьего. Глядел он невозмутимо, но как-то уж очень нервно переминался с ноги на ногу, а графу сделал какой-то резкий жест. Граф поднялся со стула и торопливо прошествовал к полковнику, а тот торопливо зашептал ему что-то на ухо.

– Хм… Герман Сергеевич, я вас ненадолго оставлю, – проговорил граф, повернувшись к Герману. – Вы тут пока подумайте над моим предложения – полагаю, вы сами придете к выводу, что альтернативы ему в вашем положении нет. Очень надеюсь, что к моему возвращению я найду бумагу подписанной – тогда вас ждет еще и небольшой сюрприз.

С этими словами он вышел из камеры и – судя по звуку – торопливо зашагал по коридору следом за полковником.

Глава двадцать третья

Воспевается торжество жизни

Дверь за двумя посетителями захлопнулась, лязгнул замок. Герман бросил еще один взгляд на лежавшую на столе бумагу. Какие у него есть варианты?

Можно, конечно, попробовать вырваться из темницы силой, но это утопия. Стены подвала, специально выстроенного так, чтобы удержать внутри даже сильных аристократов, буквально пили из него магическую силу. Которой у него и было-то куда меньше, чем у того же графа.

Подписать бумагу, а потом тут же броситься к Оболенскому и предупредить его? Нет, разумеется, не дадут. Даже если он, на самом-то деле, и не арестован еще, все равно не дадут. Продержат здесь в изоляции, потом выпустят на свет божий только на суде. А после суда, чего доброго опять упрячут или вовсе удавят по-тихому, как Ферапонтова. Никаким их посулам, конечно же, верить нельзя. Вот Илья Ильич поверил, и где он нынче?

Но и злить их демонстративным отказом от сотрудничества тоже нельзя – им явно сейчас не до сантиментов. Они его боятся. Если увидят, что он слишком независимо держится и угроз их не пугается – испугаются сами еще сильнее и убьют его. Так что перегибать не надо. А что тогда надо? Лучше всего, конечно, было бы потянуть время. В прошлый раз это помогло – глядишь, и в этот раз тоже ситуация разрешится как-нибудь сама собой. В конце концов, начальство знает, что он арестован, и не в его интересах бросать его здесь без помощи. Если только у начальства нет сейчас забот поважнее…

Не успел он об этом подумать хорошенько, как где-то наверху едва слышно грохнуло, а по стенам и полу прошла заметная вибрация.

Ого. Уж не начальство ли это явилось к нему на выручку? Однако стрельба в центре Москвы, да еще, похоже, и не просто из стрелкового оружия, а из чего потяжелее… Или это даже магия? Как бы там ни было, каша, похоже, заварилась серьезная.

Словно подтверждая эту мысль, грохнуло еще раз, на сей раз сильнее, а дрожь стен заставила звякнуть цепь его кандалов. За дверью послышался дробный топот множества подошв, кто-то пронесся по коридору в одну сторону, в другую, послышались отдаленные крики и ругательства. Затем на некоторое время все затихло, а потом он услышал, как в дверном замке медленно, словно нехотя провернулся ключ. После этого дверь распахнулась, и на пороге показался Трезорцев.

– Герман, вы тут⁈ – воскликнул он.

– Как видите, – ответил Герман и демонстративно звякнул цепями.

– Так, слушайте, надо быстро… – Трезорцев засуетился, что было ему совершенно несвойственно. Ключ выпал из его дрожащих пальцев, звякнул о плиту пола, майор чертыхнулся, бухнулся на колени, чтобы его подобрать. В этот момент вверху бахнул новый взрыв, и здание тряхнуло сильнее. Герман испытал неприятный приступ клаустрофобии: если вся эта махина сейчас обвалится, он будет погребен здесь навечно, и хорошо еще, если сразу погибнет…

– Что вообще происходит? – спросил он у подскочившего с пола Трезорцева.

– Чер-рт знает что! – рявкнул тот. – Я уже ничего не соображаю. Управление окружили военные, гвардия. Связи нет. Требуют сдаться. Как такое возможно? Это же война, такого никогда не было.

– Не было, а теперь будет, – проговорил Герман. – Вы чего пришли-то?

– Вот, – ответил Трезорцев, и достал из-под мундира нечто, завернутое аккуратно в тряпицу. Едва он ее развернул, как Герман почувствовал, как сердце отчаянно стукнуло в груди. На белой ткани лежал Узорешитель.

– Мне это передал полковник Войницкий. Велел передать вам. Понятия не имею, что это, то есть, по виду-то револьвер, но…

– Благодарю вас, ваше высокоблагородие, – ответил Герман. – Он уже знал, что именно ему нужно сделать. Точнее, чувствовал.

– А творится-то что, поручик? – спросил Трезорцев, совершенно растерянный. В следующую секунду над их головами раздался новый приглушенный удар, с потолка камеры посыпалась щепотка штукатурки, а майор машинально вжал гиенью голову в плечи. Герману показалось, что он вот-вот заскулит или тоскливо завоет.

– Именно то, на что это похоже, – ответил Герман. – Попытка военного переворота происходит.

– Погодите, а вы-то, черт возьми, на чьей стороне? Бунтовщиков или короны?

– А это, ваше высокоблагородие, зависит от того, кто одержит победу, – весело произнес он. – Кто победит, тот и будет на стороне короны, а кто проиграет – станет бунтовщиком. Будем надеяться, что по результатам верным патриотом останусь я.

С этими словами он поднял Узорешитель и направил его прямо себе в лицо, заглянув в темный канал ствола. Ему показалось, что где-то там, в глубине, сияет зеленый свет, хотя это, наверное, было иллюзией: между дулом и отсеком с зеленым камнем была заглушка, пока еще закрытая.

– Эй, ты это чего! – воскликнул Трезорцев и бросился к Герману, он решил, должно быть, что тот собирается застрелиться. Впрочем, он не успел: Герман надавил на спуск, зеленая вспышка озарила камеру, и мир вокруг исчез.

* * *

Он стоял посреди огромной темной пещеры. Здесь было холодно, и откуда-то спереди едва заметно тянуло сырым ветром. Единственным источником света был Узорешитель в руке Германа, который сам по себе открыл дверцу, и свет зеленого камня пробивался теперь наружу, с трудом выхватывая из тьмы высокий каменный свод.

Это не было рукотворным подземельем, как там, в осколке, куда он попал вместе с Ферапонтовым и Ариадной. Во всяком случае, ничто на это не указывало. Темные неровные стены, сталактиты над головой, где-то капает вода. На стенах виднеются алые и зеленоватые прожилки. Отчего-то Герману вдруг вспомнился рассказ одного пехотного поручика, отслужившего два года в Барканских шахтах о том, что тамошние каменные стены выглядят именно так.

– Эй, я где? – проговорил он негромко. Ответа не было.

Он ожидал от выстрела из Узорешителя в голову чего угодно, но только не этого. Куда он попал? Конечно, здорово, что он выбрался из каменного мешка на Кузнецком, но если только лишь для того, чтобы оказаться в другом каменном мешке, расположенном вообще неизвестно где…

Он знал, что Барканские шахты тянутся внутри своего странного скального мира на многие сотни верст, и там есть места, которые никогда не посещают ни люди, ни гномы, ни даже родные для этих мест странные ящероподобные создания. Если оказаться в одном из таких мест – беда.

Герман слегка прикрыл камень ладонью, и только тогда заметил, что кроме него тьму рассеивает еще что-то. Такой же зеленый свет исходил откуда-то впереди.

Он пошел на свет, стараясь не споткнуться и не разбить ноги, так как пол был завален каменными глыбами, громоздившимися одна на другую.

Зеленый свет впереди становился все ярче. Не прошло и десяти минут – хотя время в этом странном месте и текло незаметно – как Герман обнаружил его источник.

Посреди такой же, как первая, просторной пещеры со свисающими с потолка сталактитами висел прямо в воздухе огромный, размером с орла на кремлевской башне, зеленый камень. Был он овальной формы, ограненный, словно великан-ювелир гранил его гигантским резцом. Разные грани светили всеми оттенками зеленого света. То и дело по ним проходила волна, словно рябь на воде.

– Ну, вот ты и здесь, – прозвучал в голове у Германа мелодичный голос, не мужской и не женский, скорее какой-то… ангельский? Или демонический?

– Кто ты? – спросил он вслух, вздрогнув. Ему показалось, что световая рябь на поверхности камня задрожала в такт произнесенным словам.

– Я тот, кто создал узы. И тот, кто их разрушает. Я разговаривал раньше с вашим правителем, а теперь буду разговаривать с тобой. Спасибо, что вразумил сам себя. Без этого я бы не смог говорить с тобой напрямую. Мой язык слишком сложен для понимания смертных.

– Наша церковь учит, что узы создал бог.

– Все на свете создал бог. Но не все он создает непосредственно своими руками. Впрочем, ваш правитель всерьез считает меня богом. Я никогда не разубеждал его. Можешь считать и ты, если хочешь. А не хочешь – не считай. Я не обижусь, и делу это нисколько не помешает.

– Какому делу?

– Разбрасыванию камней. Есть время разбрасывать камни и время их собирать. Твой предшественник не просто собрал все камни, он превратил их в монолитную стену. Это самая лучшая конструкция с его точки зрения. Но моя точка зрения – другая. Пришло время снова разбрасывать камни, и делать это будешь ты.

– Я понимаю, – произнес Герман, хотя на самом деле ни черта он не понимал. – Ты – это мертвый нефрит, да? Мне говорили, что большие самородки мертвого нефрита могут иметь сознание…

Карасев, когда говорил это Герману, имел в виду «большие» самородки размером с тот, что был внутри Узорешителя. Но перед ним сейчас был камень в сотни раз больше. Если это не иллюзия, порожденная выстрелом Узорешителя, если этот камень действительно существует, то… это действительно почти божественная сущность.

– Если хочешь, то я мертвый нефрит. Это неважно. Но ты задаешь все неглавные вопросы. Задай главный. Тот, что действительно тебя волнует.

– Почему я? – спросил Герман, почувствовав, как его голос дрогнул.

– Это мог бы быть и не ты, – ответил голос. – Нет какого-то одного-единственного смертного, который подходит. Многие подходят. Но ты оказался в нужном месте в нужное время. Это всего лишь случай – ничего более. Если ты считал себя Избранным – вероятно, я тебя огорчил, в таком случае, извини.

– Нет, – Герман усмехнулся. – Мне совсем не жаль. Совершенно не хочу быть Избранным – от этого только сплошные проблемы и никакого удовольствия.

– Мне нравится твой подход, – ответил голос, и, кажется, в нем при этом тоже послышалось нечто, похожее на усмешку.

– Однако, что мне теперь делать?

– Жить. Просто жить и делать то, что делал. То, к чему лежит твоя душа.

– А если она лежит к тому, чтобы соблазнять красоток и пить вино, желательно хорошее?

– Тогда это и делай. Как видишь, если я и бог, то такой, который не возлагает на своего адепта непосильного бремени. Впрочем, тебе едва ли удастся ограничиться только этими занятиями. Думаю, ты и сам понимаешь, почему.

– Например, потому что я сейчас сижу в каменном мешке, и меня в любой момент могут убить. Не одни, так другие.

– Ах, это, – проговорил голос. – Ну, это еще не самая большая проблема. С этим я тебе помогу. Ты ведь уже научился использовать силу. Но пока еще лишь ту, которая внутри тебя.

– А можно и какую-то еще?

– Можно. Просто закрой сейчас глаза. Ты увидишь.

Герман закрыл глаза и вздрогнул. Он увидел несколько тянущихся к нему с разных сторон зеленых нитей. Одни были тонкими, словно паутина. Другие толще, больше похожие на струны.

– Что это? – спросил он, хотя и сам уже догадался. Каналы. Такие же, которые аристократы протягивают к своим крепостным, чтобы черпать силу из них.

– Это вера, – ответил камень. – Есть люди, которые в тебя верят. В то, что ты способен изменить мир. Некоторых из них ты освободил. Другие и без этого были свободными. Скоро таких людей станет больше, и сила твоя тоже будет расти. Потяни их веру к себе, попробуй.

Герман сконцентрировался, попробовал впустить силу в свое тело. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем он почувствовал, как магия вливается в него горячей волной. Он не ожидал, что ее будет так много. Он едва не захлебнулся силой.

– Это… это просто восхитительно, – проговорил он. Говорить получалось с трудом: кипящая внутри него сила перехватывала горло. Он чувствовал, что частично теряет контроль над своим телом превращается из человека в нечто иное, в живой резервуар магической энергии. Это было опасно, ему казалось, что он может так умереть или стать бесплотным духом, что тело не выдержит такой нагрузки.

– Хватит! – озабоченно произнес голос. Кажется, его хозяин тоже почувствовал, что Германа вот-вот разорвет на части сила. – Аристократы учатся этому с детства, да и природа их силы немного другая, она не захлестывает их до такой степени. Тебе предстоит тренироваться. Лучше, если тебя будет обучать кто-нибудь опытный и мудрый. У тебя, конечно, есть люди на примете. А теперь иди, возвращайся обратно. Находиться здесь тебе долго не годится.

– Сейчас… – произнес Герман завороженно. Он осторожно отпускал притянутую силу, и она постепенно возвращалась к тем людям, у которых он ее позаимствовал.

– А я не причиню этим людям вред? – спросил он, когда последние крупицы силы покинули его, и осталась лишь дрожь в пальцах и коленях от одной мысли о том, какую мощь он только что контролировал.

– Нет, – проговорил голос с успокаивающей, отеческой интонацией. – Не причинишь, только если не используешь эту силу им же во зло. Иногда это будет трудно, но придется об этом помнить. Вера людей зарабатывается трудно, а теряется очень легко. Ее нельзя купить по объявлению, как крепостных. Нельзя получить за службу. Нельзя выиграть в карты. Но она может двигать горы, как сказал уже кто-то в вашем мире. Полагаю, ты уже убедился в справедливости этого изречения, и сегодня еще убедишься. А теперь – ступай.

– Последний вопрос… для чего все это? – спросил Герман. – Я имею в виду… все ведь было хорошо целых двести лет. А теперь все летит в тартарары, и фактически из-за меня…

– Не из-за тебя, не льсти себе. Просто все имеет свое начало и свой конец. Смерть старого – это просто освобождение места для нового. Если бы люди жили вечно, они заполонили бы все землю и стояли бы друг у друга на головах. Если бы империи жили вечно, мир застыл бы в вечной неизменности. Трава прорастает сквозь каменную мостовую, некогда прекрасные города зарастают лесом. Это торжество жизни, и ты пророк ее.

В следующий миг в глазах у Германа стало темнеть, а затем мир перед ними вновь озарился зеленой вспышкой. Не успел он проговорить еще что-то, например, попрощаться, как осознал, что вновь находится в камере, прикованный к столу наручниками.

Наклонившийся к нему через стол Трезорцев попытался вырвать у него из рук Узорешитель, но Герман не отдал, хотя у него и дрожали руки, а взгляд бесцельно блуждал по стенам.

– Ты что творишь? – майор уставился на него, раскрыв гиенью пасть и свесив розовый язык. – А ну отдай эту штуку назад!

– Все в порядке, – ответил Герман. Прикрыв глаза, он видел, что небольшая зеленая ниточка тянулась к нему и от майора тоже. Тот, похоже, за последнее время осознал, что его бывший подчиненный играет в происходящих событиях какую-то таинственную роль.

Герман снова потянул силу в себя. Сперва легонечко, стараясь не захлебнуться ей.

Конкретные заклинания тут были уже даже неважны – сила сама подсказывала ему, что можно сделать с ее помощью, как именно сформировать ее и что из нее вылепить. Например, можно направить ее чуть вперед и выйдет нечто вроде лезвия, которое…

«Звяк!» – это упала на стол двумя половинками перерубленная цепь!

«Донн!» – это треснула цепь наручников, и ее перерубленные звенья покрылись черной окалиной. Затем та же судьба постигла и кандалы.

Трезорцев смотрел на все это глазами, полными ужаса. Он не хуже Германа знал, что стены тюрьмы подавляют магию, и понимал, какая сила нужна, чтобы сопротивляться этому давлению. Восхищенный и испуганный, он сделал несколько шагов назад, пока не уперся в каменную стену.

– Ну, что вы, ваше высокоблагородие, – произнес Герман, стряхивая браслеты наручников и направляясь к дверям. – Не бойтесь. Сейчас будет весело. Мы тут сейчас с одним господином беседовали о том, чем отличается человек от собаки. Полагаю, пора нам закончить нашу беседу. Вам, конечно, тоже будет интересен ее исход, вы уж насчет собаки на свой счет только не принимайте ради бога.

Он учтиво поклонился Трезорцеву, а затем открыл дверь и вышел в коридор.

Глава двадцать четвертая

Рушатся стены

Трезорцев порывался выйти вслед за Германом в коридор, но Герман сделал ему жест оставаться пока в камере, и тот послушался. Сам же Герман направился вперед по коридору, освещенному тусклыми фонарями, вставленными в стены через равные промежутки.

Его чувства обострились. Он ощущал рядом присутствие людей – враждебных, настороженных, растерянных. Несколько слабее, но все же ощущал и большие массы людей на поверхности. Открывшиеся сенсорные способности – или, быть может, это было только воображение? – рисовали ему сейчас, как жандармы спешно занимают позиции у окон, вооружившись винтовками из оружейной комнаты. Как офицеры из числа аристократов возводят вокруг здания магический щит, вибрирующий, словно жаркое летнее марево. Как в этот щит вливается щедрая порция силы, направленная откуда-то с первого подвального этажа – это вступил в игру поднимающийся по лестнице граф. Как с крыши здания генерал Радлоф, создав при помощи магии звуковой усилитель, требует от атакующих сложить оружие.

Самих атакующих Герман чувствовал хуже. Судя по звукам, там была артиллерия. Наверняка, гвардейская артиллерийская бригада. Но и без пехоты, конечно, тоже не обошлось. И, конечно, их предводитель – наверняка, это Ермолов – ведет сейчас переговоры с Радлофом, а заодно пытается повлиять и на его подчиненных.

Те же люди, которые находились ближе, чувствовались очень хорошо.

Один раз прямо перед ним из-за угла вскочил жандармский корнет с револьвером, и Герман увидел его задолго до того, как корнет появился в поле зрения. Просто заметил сияющий человеческий силуэт прямо сквозь стену.

Корнет вытаращил глаза на спокойно идущего по коридору Германа и попытался выставить револьвер перед собой, но Герман отбросил его к стене силовой волной. Тот проводил Германа взглядом, полным ужаса, но сделать ничего не мог, словно был прибит к стене гвоздями.

В другой раз, уже у самой лестницы, ведущей наверх, к свободе, путь Герману преградила баррикада, спешно собранная из нескольких письменных столов, из-за которой торчало три или четыре револьверных дула и два винтовочных. Едва Герман появился из-за поворота, как они принялись палить по нему, но не причинили ни малейшего вреда.