Текст книги "Кремлевское кино"

Автор книги: Александр Сегень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Согласен, это печальная страница в жизни нашего хваленого украинского кинодела, – хитро прищурился Сталин. – Дадим Довженко последний шанс отмыться. Посмотрим, как он снимет про Щорса, а там и решим.

– Там и решим, – глухо повторил Ворошилов. – Прошу прощения. – И он нетвердой походкой поспешил выйти из Зимнего сада. Иосиф Виссарионович с тревогой глянул на Климента Ефремовича.

^{Записка Б. З. Шумяцкого заместителю председателя СНК СССР Я. Э. Рудзутаку о покупке фильма Чарли Чаплина. 29 сентября 1935}

^{Подлинник. Машинописный текст. Подписи – автографы Б. З. Шумяцкого и Я. Э. Рудзутака, резолюции – автографы В. М. Молотова и Л. М. Кагановича. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1082. Л. 114–115]}

Теперь, после ухода Кирова, Ворошилов стал самым близким другом, да и о литературе с ним можно было поговорить, он тоже много читал, собрал у себя библиотеку чуть меньше, чем у Мироныча. И имелась у него одна трогательная особенность: читать помногу он сам не мог, начинала кружиться и болеть голова, и тогда он просил кого-нибудь ему почитать из Гоголя или Чехова, закрывал глаза, слушал, головная боль исчезала, на лице появлялась блаженная улыбка.

В середине лета из Германии, Франции и Америки возвращались командированные туда кинематографисты, от них веяло ненашенской, западной жизнью, они швырялись непривычными словечками, одно из которых быстро прижилось, и вскоре вместо «кинофабрика» все стали говорить «киностудия». Еще они почему-то восторгались, что там всем заведуют продюсеры, и кругом заговорили, что и нам пора создавать институт продюсеров. Но это словечко быстро позабылось.

Наконец вслед за другими участниками мирового турне вернулся и долгожданный Шумяцкий. И тоже весь в заграничном флере, важный такой, сразу видно, что наелся тамошнего опыта, как тот кот, опрокинувший крынку сметаны. Новый американский пиджачок, белоснежная рубашечка, узкий галстучек в поперечную черно-бело-лазурную полосочку.

– Вас там с Чаплином не путали? – смеясь, спросил Калинин.

– Ничуть, – без тени смущения ответил нарком кино. – В жизни-то Чарльз усики не носит, это только экранный образ. А так бреется начисто.

– А с экранным образом не путали? – продолжал потешаться всероссийский староста.

Оставшись с Борисом Захаровичем наедине, Сталин спросил:

– Привезли?

– Привез, – ответил тот заговорщически. – И даже очень привез. Только думаю, надо, чтобы вы один посмотрели. Для меня добыли американцы, но нельзя, чтоб об этом узнали немцы.

Тайный показ состоялся в два часа ночи. Новому киномеханику строго-настрого запретили рассказывать, что именно он крутил, аж под страхом немедленного расстрела. Москва спала, в Кремле бодрствовали только часовые и три человека в Зимнем саду. Механик включил аппаратуру, заиграла суровая музыка, какую бы написали, чтобы показать приближение грозы или вражеского войска. Прошло полминуты, а экран оставался непроницаемо черным.

– Опять у механика проблемы? – нетерпеливо спросил Иосиф Виссарионович.

– Нет, это такой прием, – ответил Борис Захарович.

Прошла еще целая минута, прежде чем на экране высветился пернатый хищник, держащий в лапах свастику в венке из дубовых листьев, более похожем на автомобильную покрышку. Камера спустилась, обнажая название фильма, написанное готическими буквами: «Triumph des Willens».

– Триумф воли, – перевел Шумяцкий, который часто выступал в качестве переводчика, когда Хозяин знакомился с новинками иностранного кино. Он заранее просматривал фильм с переводчиком и запоминал все, что говорили персонажи или обозначалось в титрах, особенно самое важное. – Документальные съемки дня партии в 1934 году, – продолжал он свой дубляж. – Снято по личному распоряжению вождя. Постановка Лени Рифеншталь.

– Ленин и Сталин? – не расслышав, удивился Иосиф Виссарионович. И не мудрено: Борис Захарович слегка шепелявил – «с» и «ш» у него часто звучали почти одинаково, нечто среднее, как бывает, когда сюсюкают с ребенком: «ты мой шамый шладкий».

– Лени Рифеншталь, – поправил нарком кино. – Лени – уменьшительное от Елены. Режиссерку так зовут – Хелена Рифеншталь.

– А мне послышалось: Ленин и Сталин, – захихикал Иосиф Виссарионович, не предвидя ничего хорошего от сегодняшнего просмотра.

– Пятое сентября тридцать четвертого года, через двадцать лет после начала Мировой войны, – продолжал переводить титры Шумяцкий. – Через шестнадцать лет после начала страданий немецкого народа. И через девятнадцать месяцев после начала возрождения Германии Адольф Хитлер снова вылетел в Нюрнберг, чтобы встретиться со своими верными соратниками.

На экране за стеклом фюзеляжа под самолетом поплыли красивейшие спокойные белоснежные облака. Именно таких кадров ждал Сталин от довженковского «Аэрограда». Какое название испортил этот украинский самостийник, а снял ерунду какую-то! Еще этот Гамарник, тупой придурок, не мог дать распоряжение, чтобы снимали из окон самолета, как здесь.

– Музыка, поди, Вагнера? – спросил главный зритель.

– Нет, специально написана.

– Но явно под Вагнера.

– Конечно, на Вагнере могли сэкономить, а тут на государственный бюджет своего композитора пристроили.

– Вот здесь же, один в один знакомая вагнеровская… Из «Тангейзера», – уловил Хозяин. – Хор кого-то там… Пилигримов, что ли?

– Точно, – прислушавшись, согласился Шумяцкий.

– А вы говорите: «Аделита».

– Я говорю?!

– Александров у мексиканцев слямзил, этот – у Вагнера, – ворчал Сталин, восторгаясь великолепными съемками с неба: самолет над красивым немецким городом, по улицам муравьиные отряды солдат в четких прямоугольных колоннах, слегка закамуфлированный хор из «Тангейзера» плавно перетек в мелодию нацистского марша «Хорст Вессель», и самолет приземлился на аэродроме. Толпы народа встречают прилетевшего вождя. Нет, не просто вождя – фюрера. И не просто фюрера – бога, милостиво спустившегося с вершин Олимпа. Лица восторженные, плачущие, руки взметены в небо – хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к слетевшему с небес божеству…

А ведь этот Гитлер без году неделя как пришел к власти, и такое обожание! Еще три года назад он был никто. В Германии о нем ходили какие-то эпатажные слухи, а в СССР и знать не знали, кто такой. Видя на фотографиях, посмеивались: не представительный, с виду – бухгалтер. Усики – чаплинские. Хотя давно в моде, и у нашего Ворошилова такие же. У нас, кстати, их чаще и зовут ворошиловскими. Вон и у Шумяцкого… Но у Гитлера они особенно комичные, как будто под носом черный мохнатый помпончик. Или морской ежик. Удивительно, как этого клоуна встречают, с таким восторженным ликованием! Да, в Германии почти ликвидирована безработица, развернулось строительство, отменены многие пункты Версальского договора, вместо жалкого рейхсвера создается многочисленный вермахт… Но разве во всем заслуга одного только этого комичного человечка?

Снято так, будто вся Германия вышла его встречать. Надо полагать, тут все дело в мастерстве операторов. А музыка – сплошь перелопаченный Вагнер, вот из «Полета валькирий» тема вплетена и стыдливо упрятана под аранжировку. А вот и марш Нибелунгов… Долгий торжественный въезд Гитлера в старинный Нюрнберг, великолепно украшенный.

– А красивая у немцев новая военная форма, – заметил попутно Сталин.

– Модельер Хуго Босс разрабатывал, – проявил осведомленность Шумяцкий. – Мгновенно озолотился.

– А это что они вопят?

– Хайль Хитлер. Означает: да здравствует Хитлер.

– А почему вы говорите Хитлер, а не Гитлер?

– Так правильнее по-немецки.

– Тогда пусть и немцы меня называют не Шталин, а по-правильному!

Тем временем шли кадры ночного факельного шествия под окнами дома, в котором остановился Гитлер.

– Дыму-то напустили, как он спал потом? – усмехнулся Сталин.

Утром над всем Нюрнбергом развеваются знамена со свастикой. Сталин спросил:

– Что там, в Германии, эта свастика теперь и впрямь повсюду?

– Все ею переутыкано. Паучий символ.

– Насколько я знаю, она из Индии. Означает пожелание удачи. У нас тоже в начале века была популярна. Царица Александра всюду ее малевала, письма ею подписывала. Я видел.

– На деньгах даже была одно время. При Керенском.

На экране пошли кадры, как поутру немцы умываются, бреются, затевают игрища.

– А это как понимать?! – возмутился Сталин, услышав любимую всей страной музыку «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

– Что именно?

– Это же наш «Авиамарш»! Или мы его тоже слямзили?

– Ну уж нет уж, – тоже возмутился Шумяцкий. – Это наше, наше! Юлий Абрамыч Хайт музыку еще в начале двадцатых сочинил. Слова Павла Германа. Лично знаю обоих. А эти немцы у нас стащили. У нас это марш военно-воздушных сил, а у них – марш штурмовых отрядов.

– А не подать ли нам иск?

– Я узнавал, они пишут: «музыка Юлиуса Хайта». Только получается, будто немецкого автора.

– А гонорар за исполнение Хайту капает?

– Едва ли.

– Вот и надо иск подавать! А то так все разбазарим!

На экране гитлеровская молодежь боксировала, играла в слона, подбрасывала желающих высоко в небо и хохотала. Камера выхватывала лица, все сплошь почему-то неприятные, и Иосиф Виссарионович не удержался, чтоб не пошутить:

– Рожи такие, будто их нарочно Эйзенштейн подбирал.

– Это точно! – засмеялся Борис Захарович. С Эйзенштейном у него отношения зашли в полный тупик, особенно после того, как Сергей Михайлович в какой-то компании предложил называть его не наркомом кино, а саркомой кино.

Шествие мужчин, женщин и детей в национальных баварских костюмах. Гитлер вышел его приветствовать. Но не он, а Сталин фыркнул:

– Какие же эти немки некрасивые!

– Это вы точно подметили. Как Марфа Лапкина у Эйзенштейна в «Генеральной линии», – с удовольствием согласился Борис Захарович.

– А вот эти вроде ничего.

– Ой, прямо так и готовы отдаться Хитлеру! То есть Гитлеру.

Хозяин жадно всматривался в каждый кадр фильма Лени Рифеншталь, пытаясь понять, так ли немцы обожают этого скомороха с морским ежом под носом. На западе врагом номер один по-прежнему оставалась Польша с одной из самых сильных армий Европы, но Германия стремительно вставала с колен, и, ясное дело, с ней скоро придется очень даже считаться. Скорее всего, и Польша в обозримом будущем отойдет на задний план. Вот почему «Триумф воли» он смотрел не просто как кино, а как важный политический доклад.

Действие с улиц Нюрнберга перекочевало в огромнейший зал заседаний Национал-социалистической партии.

– Я открываю шестой съезд, – переводил Шумяцкий Рудольфа Гесса, гитлеровского заместителя. – Минута молчания по Гинденбургу. Приветствие делегатам фашистских партий других стран. Объявляет, что немецкие вооруженные силы отныне подчиняются фюреру. То есть вождю. Говорит, что эти знамена национал-социализма когда-нибудь обветшают, и только тогда люди поймут все величие нашей эпохи. Поймут, что вы, мой фюрер, значите для Германии.

– Ой, он прямо сейчас заплачет, – усмехнулся Сталин, глядя, как Гесс, благоговея перед Гитлером, играет желваками, сдерживая слезы, восклицает, что сегодня Германия – это Гитлер, орет, вскинув руку в нацистском приветствии.

– «Зиг хайль» означает «да здравствует победа»?

– Да, товарищ Сталин.

Пошли выступления разных нацистских вождей.

– Этот Розенберг ведь из России, – заметил Сталин. – Это он доказал, что мы с вами неполноценные?

– Он самый.

– А Геббельс ведь больше похож на шимпанзе, чем мы с вами, уши-то, уши! – заметил главный зритель, когда стал выступать рейхсминистр пропаганды. От этих немцев, которых ему показывали в Зимнем саду среди ночи, он уже не ждал ничего хорошего. От них шла агрессивная энергия завоевателей, они не остановятся на наведении порядка в своей стране.

На огромном стадионе пятидесятитысячная трудовая армия рейха, облаченная в особую военизированную форму, с лопатами в руках, как с винтовками, устроила перекличку, выкрикивая все регионы Германии:

– Откуда ты, товарищ? – Я из Баварии! – Я из Фризии! – Я из Кёнигсберга! – Из Померании! – С Дуная! – С Рейна!

«Один народ, один рейх, один фюрер!» Впечатляет. Поют в едином порыве песню. Склоняют знамена в память о павших в войне, о погибших от рук красных.

И вот наконец заговорил с трибуны сам Гитлер. Заговорил? Да нет же, закаркал! Противным хриплым карканьем стал плеваться в стоящую перед ним массу людей. Закипал, все громче каркая, но говорил недолго. Закончился первый день съезда, салют, фейерверк, снова вопли толпы, и вот уже второй день, и снова массы, теперь уже гитлеровской молодежи, мальчики и юноши от двенадцати до восемнадцати, все в шортах и белых гольфах, с голыми коленками. И всем страшно нравится, что они такие военизированные, грозные, готовы идти воевать.

– Как думаете, товарищ Шумяцкий, когда они к нам пожалуют?

– Полагаю, лет через пять, товарищ Сталин.

Снова завопила бешеная ворона, надрывая глотку. Какие нужны связки, чтобы так кричать! Борис Захарович едва успевал переводить хотя бы что-то; и слова все правильные: нация не должна быть мягкотелой, мы поднимем великую страну, потомки будут нами гордиться, и все в таком духе, но каким отвратительным хриплым карканьем. Словно он не приветствует свою молодежь, не напутствует, а в безумном гневе проклинает за непотребство, за какие-то постыдные поступки. Неужели это нравится немцам?!

Смотр различных частей армии, и снова вечер, знамена, факелы, и снова безумный ор на самой высокой ноте. Так на своих жен орут пьяницы, совсем спятившие от постоянных возлияний. Так в Гори на базарах и улицах вопил сумасшедший Мишико, и маленькому Сосо хотелось бежать от этих его криков куда глаза глядят, лишь бы не слышать. Этого Мишико особенно колотило в церкви, его старались туда не пускать, но он все же проникал и начинал истерить, а однажды даже принялся глодать серебряный оклад иконы Казанской Божьей Матери, и его с трудом от него оторвали.

– Великие бедствия нашего народа подняли нас на борьбу… – спешил перевести Шумяцкий.

– Не утруждайтесь, Борис Захарович, – остановил его главный зритель. – Только если будет что-то, заслуживающее внимания. А все это сотрясение воздуха можете не переводить.

Мишико, помнится, точно так же взмахивал кулачками, закатывал глаза и подергивался. И доорался, что его все-таки убили какие-то злодеи, не имевшие сострадания к умалишенному. Забросали булыжниками.

– Говорит, что отныне не мы для государства, а государство для нас, – перевел Шумяцкий.

– Фразер, – вздохнул Сталин. Ему уже надоело это кино с бесноватым главным героем. Снова маршировали колонны с факелами, будто демоны в аду, опять раскинул свои крылья фашистский орел, ему, такому тяжеленному, и не взлететь никогда; пошел третий день, смотр войск СА и СС, безумная эстетика людей, поставивших себя над другими народами, выстроившихся в гигантские каре, между которыми по белому проходу, как три насекомых, шли к трибунам трое на виселичную букву Г – Гитлер, Гиммлер и Гесс. Полыхали огни огромных газовых горелок, и Сталин подумал, что все это напоминает гигантский крематорий. Или языческое капище, где заживо сжигают принесенных в жертву. Двигались штандарты и знамена со свастиками, маршировали в черных и серых изящно скроенных военных формах эсэсовцы и штурмовики, сверкая касками, подобными средневековым рыцарским округлым шлемам. И снова закаркала ворона, нагнетая и нагнетая, быстро перейдя на истерические вопли. И снова маршировали, маршировали полки, гремела бравурная музыка духовых оркестров.

– Долго еще? – спросил Сталин.

– Полчаса.

– Я уже устал так, будто на каторге без продыху с утра до вечера камни таскал.

Камера вернулась в зал заседаний, Гитлер поднимался на трибуну, и все кричали так, будто дрались между собой тысячи алкоголиков. Человек с морским ежиком под носом спокойно объявил об окончании съезда нацистской партии и о том, что этот съезд стал демонстрацией политической силы. А и впрямь, смекнул главный зритель, никаких длинных речей, сплошные марши, парады, беснования, факельные шествия и прочая показуха. В отличие от большевистских съездов, здесь ничего не решалось, все уже решено заранее. Может, этому как раз стоит поучиться? Вся эта демократическая возня только вселяет в людей неуверенность. Наконец-то он увидел разумное зерно в завершающемся фильме.

Но недолго неврастеник говорил спокойно. Его словно жгло изнутри, как жжет не опохмелившегося пьяницу, и вон он уже снова кричит все громче и громче, жестикулирует, как обитатель дома для умалишенных, беснуется. Великолепный персонаж для злобненькой комедии, от которого все вокруг неимоверно страдают, а в итоге ему предначертано полнейшее фиаско. Он орал и орал последние десять минут фильма.

– Может, сказать механику, что довольно? – спросил Шумяцкий.

– Ладно уж, домучаемся, – отмахнулся здоровой рукой Сталин и стал домучиваться. Лицо бесноватого все больше наливалось кровью, будто он насасывался ею извне, из этих одураченных людей, восторженно кричащих ему свое «хайль». Наконец Гесс, опять чуть не плачущий от восторга и умиления, вышел на трибуну и заорал, пытаясь повторить гитлеровский бесноватый ор:

– Партия – это Гитлер, Гитлер – это Германия, а Германия – это Гитлер!

– Понятно, – хмыкнул главный зритель. – Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух.

Весь огромный зал в Нюрнберге запел марш «Хорст Вессель», как в храмах поют «Верую» и «Отче наш», выплыла черная свастика в белом круге, сквозь нее накладкой пошли солдаты вермахта, и на том настал долгожданный конец фильма.

Иосиф Виссарионович чувствовал себя не просто удивленным тем, что увидел, а раздавленным, уязвленным и оскорбленным. В такое трудно верилось. Он угрюмо раскурил трубку.

– Что скажете, товарищ Сталин? – нетерпеливо спросил нарком кино.

– Не ожидал, – отозвался вождь. – Я был лучшего мнения о германском народе. Считал его нацией великой культуры. И такое коленопреклонение… Перед кем? Перед клоуном! Перед крикливой обезьяной. Перед… как его там у Достоевского? Перед Фомой Опискиным. Он припадочный какой-то, а все словно этого не замечают. И даже наоборот, складывается впечатление, что выбрали себе в вожди бесноватого крикливого психа и радуются.

– Я точно такого же мнения, товарищ Сталин, – сказал Шумяцкий. – Но как вы оцениваете качество кинодокумента? Весь мир в восторге. На фильму были выделены немыслимые финансовые средства. Тридцать пять операторов снимали все одновременно, было отснято сто двадцать километров кинопленки. Из них на экран пошло три километра. Монтаж, на мой взгляд, заслуживает восхищения. Вот бы и у нас снять нечто подобное!

^{И. В. Сталин с трубкой. 1930-е. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1675. Л. 11]}

– У нас? Нечто подобное? Да вы смеетесь, товарищ Шумяцкий! Это не искусство, а антиискусство. Нам показали не людей, а каких-то уродов. Этот Гитлер – какой-то Фэкс, какая-то сплошная Аделита, только от слова «ад». У него и имя начинается по-адски. Нет уж, дорогой Борис Захарович. Мы будем свои успехи пропагандировать другими приемами. Художественно. А не как эта ваша Ленин-и-Сталин, как там ее?

– Лени Рифеншталь. Полностью согласен с вами. Мы не будем уподобляться.

– Вот то-то же, – смягчился Хозяин, бросив лукавый взгляд на полосатый галстучек наркома кино. – Я что-то запамятовал, Борис Захарович, напомните, что там нам заверещал великий Ленин?

– Ну Ио-о-осиф Виссарионович! Сколько можно мне припоминать ту глупую оговорку!

Домой на Ближнюю дачу, а дача в Волынском уже стала его настоящим домом, он возвращался усталый и угрюмый. Этим «Триумфом воли» Гитлер со своими немцами как будто уже совершил нападение на весь мир, на все человечество, на СССР. Его солдаты в ладном обмундировании уже маршировали по всей Европе, по Белоруссии и Украине, по Кавказу и Поволжью, от Сибири до Дальнего Востока. Не для мирного будущего создавалась такая зловещая сила, и вождь-фюрер орал и каркал не о мире, а о грядущей великой войне, о нашествии западной орды безжалостных и бесчеловечных людей, провозгласивших себя сверхчеловеками. И к этому нашествию следовало заранее основательно готовиться.

В том числе и с помощью кино.

^{С. М. Киров, И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, В. В. Куйбышев, Г. К. Орджоникидзе. 1934. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1652. Л. 9]}

^{Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о запрете постановки фильма «Бежин луг». 5 марта 1937}

^{Подлинник. Машинописный текст. Подписи – автографы А. И. Микояна и М. И. Калинина. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1139. Л. 160]}

^{Письмо С. М. Эйзенштейна заместителю председателя Комитета по делам искусств Б. З. Шумяцкому об осознании своих ошибок и с просьбой о разрешении на работу над фильмом «Мы – русский народ». 16 апреля 1937}

^{Заверенная копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 126–128]}

^{Докладная записка заместителя председателя Комитета по делам искусств Б. З. Шумяцкого И. В. Сталину о письме С. М. Эйзенштейна и возможности его восстановления на режиссерской работе. 19 апреля 1937}

^{Подлинник. Машинописный текст. Резолюции – автограф простым карандашом – В. М. Молотова, красным карандашом – И. В. Сталина, синим карандашом – К. Е. Ворошилова, фиолетовым карандашом – А. А. Жданова, черными чернилами – Л. М. Кагановича; подпись – автограф Б. З. Шумяцкого. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 123–124]}

^{Постановление ЦК ВКП(б) о запрете использовать С. М. Эйзенштейна на режиссерской работе и освещении в печати порочности его творческого метода. 19 апреля 1937}

^{Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1147. Л. 125]}

Глава двенадцатая. Ртуть

«Необходимо ваше присутствие. Сталин», – словно камень со скалы свалился и прямо по башке. Необходимо! Никак без Шумяцкого. Пропадают без Шумяцкого. «Занят», – ответить бы так, да и без того в последнее время снова тучи сгущаются над его бедной головушкой.

А погода, как назло, великолепная, не холодно, не жарко, солнце ежедневно сияет, ноябрь, а плюс пятнадцать, море холодное, но недавно тут бассейн с морской водой и подогревом отгрохали, красота! Эх, а он уж губу раскатал сегодня с семьей и друзьями отметить двадцатилетие революции, а там и до шестнадцатого ноября рукой подать, здесь же и свой день рождения справить. Так нет же, масляно-благоговейный письмоносец ни свет ни заря доставил телеграмму чуть не на блюдечке, только что не коленопреклоненно, еще бы, такая подпись под коротким текстом!

– Даже позавтракать не успеваю, – сердито пыхтел Борис Захарович, узнав, когда можно вылететь из Севастополя, чтобы прибыть в Москву не к вечеру.

– А если бы ты был в коме? – тоже сердилась Лиичка, жена ненаглядная.

– Но я же не в коме! – пыхнул нарком кино, торопливо собираясь. Он и так с трудом отпросился у главного зрителя, представив справки от врачей: разыгравшийся диабет, расшалившееся сердечко и разболтавшиеся нервишки. Да и деловая причина уважительная – участие в проектировании Киногорода, ведь Муссолини еще в апреле открыл Чинечитту, что, кстати, тоже переводится как Киногород, а мы, значит, опять отстаем, не только от Америки, но теперь и от фашистов.

Идея советского Голливуда родилась у Бориса Захаровича давным-давно, но по-настоящему оформилась, когда он в тридцать пятом побывал в Голливуде американском, в оригинале, так сказать. Тогда же его заместитель Яша Чужин сообщил Сталину, что Киногород планируется построить в Сухуми, и Сталин ответил: «Ну что ж, это дело хорошее!» Вернувшись в СССР и узнав о положительном отклике главного зрителя, Борис Захарович воспарил, полагая, что в течение года осуществит затею.

Однако прошло больше двух лет, а воз и ныне там, только-только начали проекты рисовать. За два с половиной года Киногород куда только не переселяли: из Сухуми – в Батуми, из Батуми – в Сочи, из Сочи – в Ялту и, наконец, к двадцатилетней годовщине Октября окончательно определились с участком от Фороса до мыса Фиолент под Севастополем, расстояние вдоль берега моря – сорок с лишним километров, территория – четыреста квадратных километров, больше, чем вся тогдашняя Москва. И это все – его детище, которое уже вынашивается в утробе и, даст бог, в следующем году появится на свет.

Вот ради чего накануне празднования юбилея революции он уехал из промозглой Москвы в солнечный Форос с женой и младшей доченькой, пятнадцатилетней Катенькой, а заодно и подлечиться в доме отдыха, где когда-то отдыхали и лечились богачи, потом нэпманы, а после смерти Ленина его облюбовала Крупская, велела достроить и усовершенствовать. Теперь сюда ездили крупные советские начальники и среди них он – начальник ГУКа – Главного управления кинематографии.

И очень тоскливо ему было теперь ехать в машине, покидая великолепные ландшафты – высоченные горы Байдарской яйлы, загадочный поднебесный Храм Солнца, сверкающую под солнцем бухту Ласпи.

Первым, кто скептически отнесся к идее Киногорода, оказался зампредседателя Совнаркома Рудзутак, от него во многом зависело распределение денег, и прижимистый латыш не спешил подписывать сметы.

И откуда столько латышей вдруг вызвездилось после революции! При царях-то они не очень светились, а тут – куда ни плюнь. Попроси у него три миллиона, хорошо если один выцарапает из своего бюджета, да еще сделает вид, что ты у него на какую-то ничтожную пустяковину клянчишь.

^{И. В. Сталин за работой. 1936. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1650. Л. 20]}

Телевидение уже и в Америке, и в Германии, и во Франции, и в Англии, а нам оно, видите ли, ни к чему. Лишь в октябре тридцать пятого смогли первую телепостановку осуществить, а дальше тоже все в черепашьем темпе, потому что Рудзутак не дает денег. А вот откуда, интересно, порнографы их доставали? До тех пор, покуда их не прищучили, добавив статью в уголовный кодекс с лишением свободы до пяти лет.

Чем громче становились споры о необходимости строительства Киногорода, тем больше появлялось у Шумяцкого недоброжелателей и откровенных врагов, возмущенных астрономическими суммами, которые нарком кино запрашивал под грандиозную затею. По рукам ему, проглоту!

Желая укротить его аппетиты, все кому не лень стали выискивать недостатки в работе, мол, сначала разберись с тем, чем заведуешь, а уж потом поговорим о советском Голливуде. Посыпались докладные записки: начальник киноуправления вводит руководство страны в заблуждение, гигантские сметы осваиваются не на обозначенные нужды, а на обслуживание личных интересов Шумяцкого и всей его шатии-братии, взяли столько-то, а себе в карман положили половину.

– Товарищ Шумяцкий, а правда ли, что вы всюду возмущаетесь: товарищ Сталин сорок раз смотрел «Чапаева» вместо того, чтобы другие картины посмотреть? – однажды спросил главный зритель.

– Товарищ Сталин! – окаменел Борис Захарович от страшного вопроса. Он и впрямь имел неосторожность такое ляпнуть. В присутствии кого? Кто наябедничал? Мачерет? Рудзутак? Андреев? – Я совсем не так говорил. Меня все просят, чтобы я показал вам их фильмы, и я однажды сказал, что надо снимать такое кино, как «Чапаев», чтобы товарищ Сталин захотел их по сорок раз пересматривать.

– Точно? – с недоверием спросил главный зритель.

– Клянусь!

– Бойтесь клеветников. Иногда бывает важно не то, что вы скажете, а то, как это переврут.

О Киногороде писали не только киношные издания, но и сама «Правда», и в то же время на разных собраниях то и дело горлопанили о лишней трате государственных денег, которую повлечет создание нашего Голливуда. На них можно было и не обращать внимания после успеха «Веселых ребят», «Чапаева» и «Юности Максима». Даже фильмешник, посвященный возвращению празднования Нового года, кинодокументалист Миша Слуцкий снял под песни на музыку Дунаевского, на стихи Лебедева-Кумача и в исполнении джаза Цфасмана: «Растем все шире и свободней, идем все дальше и смелей, живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей!» И главному Деду Морозу страны, усатому кремлевскому грузину нравилось, хотя всюду только и вопили, что джаз – обезьянья американская какофония.

На всех собраниях Шумяцкий произносил пламенные речи, рассказывал, что в ближайшие два-три года СССР будет производить до трехсот фильмов в год, а для этого построим огромный Киногород в районе солнцестойкого юга в благоприятных климатических и природных условиях.

Неожиданного союзника Борис Захарович нашел в операторе Нильсене. Оказалось, тот внимательнейшим образом изучил строение Голливуда и предложил теперь вчерне свой план строительства. Когда климатологи представили доказательства, что берега Тавриды для такой цели предпочтительнее берегов Колхиды, Шумяцкий собрал комиссию и отправился в продолжительную командировку. Председатель Крымского Совнаркома Самединов лично возил комиссию по всему побережью от Феодосии до Евпатории. Из множества претендентов выбрали Ялту, Алушту и долину Ласпи. Нарком кино вернулся из поездки счастливый и теперь всюду только и говорил о Киногороде, даже называл его Крымвудом. Вышла статья «Построим лучший в мире Киногород» с предварительными параметрами, какую территорию будут занимать производственные предприятия, помещения для постройки постоянных декораций, какой будет кубатура жилых, коммунальных и прочих помещений. Предполагалось, что из двадцати пяти тысяч жителей Киногорода двадцать две тысячи будут заняты непосредственно на производстве, остальные – их обслуга.

^{Делегаты легкой промышленности приветствуют И. В. Сталина. 1936. [РГАКФД]}

И вдруг – удар, откуда не ждали. Эти два юмориста, Ильф и Петров, вернулись из Америки и давай драконить проект Шумяцкого. Подали записку лично Сталину: и солнце перестало играть прежнюю роль в кинематографии; и все американцы говорят, что сейчас не стали бы строить отдельный киногород вдали от культурных центров страны, а развивали бы отдельные киностудии во всех городах; и актерам будет неудобно ездить туда-сюда из Москвы или Ленинграда в Крым и обратно; и пятое, и десятое. А Сталин, надо учесть, любил книги Ильфа и Петрова, «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» по нескольку раз перечитал. Во время очередного сеанса в Зимнем саду главный зритель в присутствии Орджоникидзе, Микояна, Жданова и сына Васи затеял дискуссию по поводу возражений двух популярных сатириков:

– Все-таки не последние люди в нашей культуре. Что вы думаете, товарищ Шумяцкий?

– Брешут! – сердито ответил тогда нарком кино. – Глупейшая и безответственная брехня, товарищ Сталин. Ни солнце, ни натуру невозможно заменить. Я уже навел справки. Ильф и Петров английского не знают, к ним приставили переводчика Адамса, американца, который у нас восемь лет работал и был завербован органами, а также с ними крутился директор «Амкино» Берлинский, так вот, оба утверждают, что ни разу ни с кем эти гаврики о ненужности Киногорода не разговаривали. Вообще. То есть ни словечка.