Текст книги "Кремлевское кино"

Автор книги: Александр Сегень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Соответствует Шекспиру, ведь у него говорится, что Гамлет слишком толст для дуэли на шпагах, а этот Горюнов как раз такой, толстый, хотя и подвижный.

Сейчас, при просмотре «Трех товарищей», он вспомнил Горюнова еще в «Пышке», где тот сыграл мсье Луазо.

– Нам надо завести особую картотеку хороших актеров, отличившихся в последних удачных фильмах.

– Уже заведено, товарищ Сталин, – мгновенно откликнулся расторопный Шумяцкий.

– А это опять Полонская? Которая Маяковского не уберегла? – сердито узнал Сталин актрису, играющую роль изменщицы Ирины. – Вот ее в нашу картотеку прошу не ставить.

Шумяцкого больше всего беспокоило, как пройдет юбилей советского кино. После Нового года он неожиданно получил нагоняй. В пятый раз Сталин смотрел «Юность Максима» и вдруг отметил некоторые длинноты:

– Как вы сами их не замечаете, товарищ Шумяцкий! – кипятился он. – Длинноты в фильме всегда зло. Они показывают неуверенность мастера в показе событий и поступков, в их увязке с сюжетом. Зритель всегда ощущает это как досадные срывы, как отвлечение его внимания от главного. Имеются они и в данной ленте, в таких хороших сценах, как Максим в кабинете у заведующего цехом, как ряд волнующих эпизодов в цеху или сцена прихода на конференцию, да и многие другие. Я часто не понимаю, неужели авторство ослепляет и мастер, допускающий длинноты, замедление темпа действия, не понимает, что он сам сильно вредит смыслу и успеху своего произведения? Надо, чтобы об этом крепко писали и говорили критики.

– Полностью согласен, товарищ Сталин, – волновался Борис Захарович. – Киноруководство все время борется с этим злом, считая его одним из основных.

– Ну так почему же здесь не увидели? Нет, товарищ Шумяцкий, я вами снова очень недоволен! Очень!

Придя домой, Борис Захарович, не стесняясь жены и дочери, впервые горько расплакался, слезы лились в три ручья:

– Шли-м-мазл! Всю душу вкладываешь… Никто не помогает… Все только палки в колеса… И на тебе – получил благодарность!

У него опустились руки. Он ждал очередного сеанса в Зимнем саду, но дни шли, а Сталин будто забыл и про кино, и про своего кинофицера. В душу закрадывалось нехорошее предчувствие, наглой крысой грызло его по ночам. После убийства Кирова арестовали Зиновьева и Каменева и заодно с ними стали выметать тех, кого можно было обвинить в сговоре с этой ленинской парочкой. Ожидание скверной развязки превратилось в ту самую невыносимую длинноту, о которой в последний раз с раздражением твердил Коба. Дни стали тянуться медленно, уныло, беспросветно. Сны снились зловещие, будто он пытается написать объяснительную, но почему-то не может вспомнить, как пишутся буквы, вспоминает, вспоминает, но все никак. Или что все входят в море и радостно плывут, а он вошел и не может вспомнить, как плавают, что надо делать руками и ногами, барахтается и тонет, тонет, тонет. Или что он хочет обратиться к Сталину, но вдруг напрочь забыл, как у того имя, отчество и фамилия: «Товарищ… товарищ… товарищ Жабонт…» – «Какой я тебе Жабонт! – гремит Сталин. – Я что, по-твоему, Жабонт, что ли? Ах ты, шлимазл паршивый!» И хотелось вырваться из замкнутого круга страшных снов, но и просыпаться не хотелось, откроешь глаза, а на тебя черные дула пистолетов направлены: «Вставайте, гражданин Шумяцкий, вы арестованы!»

И одним солнечным январским утром, когда точно так же не хотелось просыпаться, он услышал тревожный шелест газеты, приоткрыл глаз и увидел бледную Лию, входящую в комнату со свежей газетой, глаза шальные, обезумевшие:

– Боренька!.. Момлиб!.. Боренька!..

– Что там?! – вскочил он, как лопнувшая пружина, вырвал из рук жены газету, буквы замелькали перед его взором, и, как в том сне, он не сразу вспомнил, как из них составляются слова, покуда не слепилось и не запрыгало: «Начальник главного… Шумяцкий Борис Захарович… управления кинопромышленности Комитета… за значительный вклад… по делам искусств… в развитие советского кинематографа и советской кинопромышленности… орденом Ленина».

^{Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о праздновании 15-летия советской кинематографии и награждении работников кинематографии. 8 января 1935}

^{Подлинник. Машинописный текст. Подписи – автографы И. В. Сталина, В. М. Молотова, Г. К. Орджоникидзе, А. И. Микояна, К. Е. Ворошилова, В. Я. Чубаря, М. И. Калинина, факсимиле Л. М. Кагановича. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1051. Л. 44]}

^{Приветствие ЦК ВКП(б) работникам советской кинематографии в связи с празднованием 15-летия советской кинематографии. 8 января 1935}

^{Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1051. Л. 45]}

^{Постановление ЦИК СССР «О награждении работников советской кинематографии». 11 января 1935}

^{Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 1051. Л. 90–94]}

Глава одиннадцатая. Аделита

Ближняя дача нравилась все больше и больше. Сюда он возвращался из Кремля и в одиночестве зализывал раны.

Сначала Сергеев, потом Надежда, а теперь Киров… Судьба как нарочно то и дело отнимала у него людей, которых он любил больше всех. Никогда не увидеть ему вечно игривого выражения лица «товарища Артема», томного взгляда любимой жены, ямочек на щеках у хохочущего Мироныча. Один – в братской могиле на Красной площади, другая – на Новодевичьем, третий – в колумбарии Кремлевской стены. Какие безвозвратные слова – могила, кладбище, колумбарий! И время не лечит, нисколько не лечит, оно лишь заслоняет раны, ненадолго посыпает успокоительным порошком. Только и опора на вас – время, события, дела и люди!

Во что бы то ни стало надо, чтобы сделали лучший документальный фильм о Мироныче. И Шумяцкий вроде из кожи вон лезет, он его и так и сяк шпыняет, но надо Захарычу будет орденок к юбилею советского кино. Из-за траура по Кирову празднование перенесли на начало следующего года. И свое пятидесятипятилетие отпраздновал скромнее некуда. Но премьера «Веселых ребят» в конце года разрядила обстановку всеобщей грусти, и понеслась смешная и бесшабашная картина по всей стране, по всему миру, под разными названиями, в Америке – «Москва смеется», в Югославии – «Пастух Костя», где-то еще как-то по-иному, неважно.

Эйзенштейн-то разозлился на своего бывшего подмастерья, в «Литературке» грохнул статьей «Наконец-то!», расхвалил до небес «Чапаева» Васильевых, а про сердечного друга Гришу – ни словечка.

Париж рукоплескал фильму Посельского «Герои Арктики» о подвиге челюскинцев, но парижские газетенки писали с подковыркой: «Работа честная, скромная. Снимали только то, что казалось интересно, как документ. Фильм сильно оживляется к концу – с отлета последнего аэроплана до триумфального въезда в Москву…» Ну еще бы, такие духоподъемные кадры, вся Москва встречает героев россыпью поздравительных листовок! «Но здесь уже чувствуется искусственность… Флаги сменяются флагами, знамена знаменами, толпа все растет, крики становятся все восторженнее – пока на полотне не появляется „наш Сталин“, с высоты трибуны взирающий на парад и благосклонно беседующий с героями. Идти дальше в показе величия просто некуда, дальше нечего и показывать. Впрочем, в самую последнюю минуту на экране мелькает Максим Горький. Надо ли говорить, в какой позе, с каким выражением лица? Не ясно ли это всем заранее? Ну конечно, он смахивает слезу. Уж вы, мол, меня, старика, простите. Когда смотришь на эти сильные лица, когда следишь за этой борьбой, особенно верится, что советчина минует, а вот именно такие – сильные, бодрые духом, упорные – такая настоящая Россия и будет!»

Вот сволочи, а просто признать, что в Советской России подъем духа, конечно, нельзя. Надеетесь еще вернуться? Напрасно, оставайтесь в своих парижах! А настоящие люди к нам сюда тянутся, Ромен Роллан, Поль Робсон. И кино наше уже завоевало славу, толпы зрителей идут смотреть советское кино в европейских и американских кинотеатрах, несмотря на злобное шипение газетных писак. В «Чапаеве» только и увидели, что про своих каппелевцев: «Белые больше не представляют собой ярмарочных чучел, смешных и презренных. Они тоже герои. Их атака парадным шагом, их равнодушие к смерти – одно из наиболее потрясающих мгновений этой картины».

И Булгакова мы вам не отдадим, как бы он в ваши парижики ни намыливался. Дали работу и денег, пишет Михаил Афанасьевич сценарии по гоголевским «Ревизору» и «Мертвым душам», режиссеру Пырьеву – последний шанс после того, как он снял слабый «Партийный билет» и его уволили с «Мосфильма».

Мы всех умеем прощать. Кроме не сдающихся врагов. Зиновьева, Каменева и еще семнадцать ненавистников открыто судили в Москве, всем дали тюремные сроки. И очередной съезд Советов поддержал эти меры. Этого шпендика Николаева, посмевшего выстрелить в затылок незабвенному Миронычу, расстреляли. И жену его тоже, эту ящерицу латышку, из-за нее погиб лучший человек из ближнего круга.

^{Письмо И. В. Сталина начальнику Главного управления кинематографии при СНК СССР Б. З. Шумяцкому с приветствием к работникам советской кинематографии в честь ее пятнадцатилетия. 11 января 1935}

^{Подлинник. Машинописный текст. Правка – автограф И. В. Сталина. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1077. Л. 25]}

Горького наконец полностью приручили. На памятном ленинском вечере в Большом театре вон какую речь толкнул о том, что Сталин это Ленин сегодня, в сущности, повторив фразу из свежей статьи Анри Барбюса.

Пятнадцатилетие «Совкино» прошло на славу, везде толпы народа, восторженно признают новый советский кинематограф – «Чапаева», «Веселых ребят», «Героев Арктики», «Юность Максима». В Большом театре торжественное заседание с вручением немыслимого количества правительственных наград, одних только орденов Ленина одиннадцать штук: Шумяцкому, Грузу, Тагеру, Пудовкину, Эрмлеру, обоим Васильевым, Довженко, Чиаурели, Козинцеву, Траубергу. А как там у вас, господа французы, так ли щедро сыплют на киношников Почетным легионом? Четырнадцать орденов Трудового Красного Знамени, пять Красной Звезды, включая Дзигу Вертова и Григория Александрова. Почему последнему не дали орден Ленина? Он и так чрезмерно обласкан, еще зазнается. И жена у него уж больно хороша, чем не награда? Надо еще послужить, а там видно будет. «Веселые ребята» столько денег принесут, бери лопату побольше, даже не совковую, а ту, которой снег расчищают.

Званиями народного артиста СССР удостоили Бабочкина и Гардина, заслуженными деятелями искусств СССР стали Эйзенштейн, Зархи, Тиссэ, Кулешов, Протазанов, Рошаль, Юткевич, Москвин, Посельский, Кауфман и еще шестеро, а уж заслуженных артистов республики человек двадцать стало, включая Птушко, Шуб, Чиркова, Барнета, даже Хохлову, которая Сталину так не нравилась, но и Орлову, которая ему, наоборот, нравилась очень.

Сидя на Ближней даче, он курил свою нескончаемую трубку «Данхилл», а иной раз и сигары, ароматные кубинские и крепчайшие ямайские, пытался заглушить воспоминания о друзьях и жене. Представлял себе, как возьмет да и уведет у Александрова его Любку, и кому какое дело! Ему еще только пятьдесят пять исполнилось, а он как бирюк, потерявший волчицу и вынужденный жить в одиночестве, вдалеке от стаи, ходить своими глухими тропами, лить свои бирючьи слезы.

А что? Вскружить голову этой Любаше, ограбить партийную кассу, как когда-то они грабили буржуев, и махнуть куда-нибудь… Куда там? В Мексику, что ли? Да хоть бы и в Мексику, будь она неладна, какой скандалище из-за нее пришлось лично замять.

Этот 1935-й стал поистине годом советского кино. Не только пышный юбилей отметили, но и по инициативе неугомонного Шумяцкого затеяли в Москве в большом здании на Васильевской международный кинофестиваль. Жаль, что Муссолини обогнал и уже успел провести два таких фестиваля в Венеции, первый – показушный, но на нем все равно лучшим фильмом провозгласили «Путевку в жизнь» Экка, а второй уже соревновательный, с присуждением призов, на него от СССР отправили «Чапаева», «Веселых ребят», «Героев Арктики», «Грозу», все эти фильмы были лучшими, а не получили ни одного приза. Муссолини во всем стал слушаться Гитлера, а Гитлер назвал коммунистов врагами номер один.

Первый Московский сразу объявили соревновательным. Приехали режиссеры, актеры, операторы и сценаристы из Америки, Франции, Италии, Англии, Чехословакии, Австрии, Польши, Венгрии, Швеции, Норвегии, Персии. Должны были еще и китайцы, но трудно добирались и не успели даже к закрытию, их пришлось потом отдельно принимать, привечать, потчевать.

Из семидесяти фильмов отобрали около тридцати. В жюри посадили Эйзенштейна, Пудовкина, Довженко, француза Дебри и председателя Всесоюзного общества культурных связей с заграницей Александра Аросева, того самого, который в ноябре семнадцатого подписал приказ о расстреле Кремля из орудий. Во главе жюри, естественно, встал Шумяцкий. Наших фильмов, конечно же, оказалось больше всех – восемь, и все лучшие. Что делать? Шумяцкий придумал ловкий выход из положения, и главный приз – Большой серебряный кубок – присудили не отдельному фильму, а киностудии «Ленфильм» за картины «Чапаев», «Юность Максима» и «Крестьяне». Малый серебряный кубок дали Рене Клеру за «Последнего миллиардера». Третий кубок, тоже серебряный, но поменьше второго, получил Уолт Дисней за его многочисленные мульти-пульти. Семь фильмов удостоили почетными грамотами фестиваля.

^{И. В. Сталин на трибуне. 1930-е. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1650. Л. 19]}

И все бы хорошо, если б не скандал во время внеконкурсного показа нашумевшего американского фильма о мексиканской революции «Да здравствует Вилья!»

– Мексиканские повстанцы в одном из эпизодов запели песню, которая один в один – марш из «Веселых ребят», – докладывал Шумяцкий, отозвав Сталина в сторонку во время заключительного заседания кинофестиваля, проходившего в Колонном зале Дома Союзов. – В зале стали смеяться и подпевать: «Легко на сердце от песни веселой…» и – эт цетера, эт цетера…

– Что, прямо один в один?

– Абсолютно.

– Успели уже слямзить американцы!

– Да нет, товарищ Сталин, это было бы куда радостнее.

– Неужели наши?

– Песня народная мексиканская, еще прошлого века. Называется «Аделита». Памятуя о том, что режиссер Александров не так давно путешествовал по Мексике, нетрудно сопоставить. Он слышал эту популярную в мексиканском народе песню, запомнил, потом напел ее Дунаевскому, и тот ничтоже сумняшеся использовал мелодию для своего марша.

– Ну, он хотя бы как-то ее переделал?

– Да почти нет. Узнается с первых аккордов. Какой-то выскочка прямо в зале на Васильевской вскочил и заорал: «Дунаевский! Вы здесь? Вы слышите меня? Вы – подлец! Вы – вор!» И все в таком духе.

– Вот уж беда, откуда не ждали. Теперь держись, раздуют буржуи скандал. Ну как же можно было так опростоволоситься! Почему вы не проследили?

– Виноват, надо было мне заранее эту американскую фильму посмотреть.

– А что же вы не посмотрели?!

– Виноват, товарищ Сталин.

– Орден Ленина мне на стол положите, если скандал разгорится на весь мир! Понятно?

– Не разгорится. Не на весь мир.

Через несколько дней в Кремлевском кинотеатре накануне очередного просмотра в руках у Сталина трепыхалась, пытаясь вырваться и улететь в теплые края, «Литературка» со статьей Александра Безыменского «Караул, грабят!»

– Сволочь, сволочь и сволочь! – возмущался Хозяин. – Как иезуитски все преподнес! Только послушайте: «Товарищ Дунаевский и товарищ Александров! Почему же вы спите? Единственное, что есть хорошего в вашем фильме, музыка. А ее похитили. Протестуйте! Единственную ценность сперли! Восстаньте!» И дальше все в таком духе. Якобы американцы словчили, сбондили музыку у Дунаевского и Александрова. Эдакий особый прием обвинения.

– Да кто такой этот Безыменский, ничтожество! – лепетал Борис Захарович. – Говорят, Булгаков новый роман пишет, «Копыто инженера» называется, так он там этого Безыменского выводит под фамилией Бездомный. И этот Бездомный – продажный поэт, бездарно пишет на потребу. Автор трескучих стишат.

– Он такой и есть. Хорошо помню, как Маяковский писал про Безыменского. – Сталин в сердцах швырнул газету на пол и стал раскуривать трубку. – Там у Маяковского: «Мы, как спирт в штофе, а этот Безыменский – морковный кофе».

– Мне тут Брик рассказывал, что Безыменский решил написать свое «Горе от ума», – подлил масла в огонь Борис Захарович. – Учел, что Грибоедова растащили на поговорки и пословицы, и решил пойти иным путем, сначала насочинять поговорок и пословиц, а потом на них наживить пьесу.

– Придурок, – сказал присутствующий в Зимнем саду Ворошилов.

– Но ведь, казалось, скандал сам собой стих, – продолжал возмущаться Сталин. – А этот гаденыш нарочно его заново разжигает. И я знаю почему. Его уже никто не считает сколько-нибудь значимым литератором, вот и пришло время о себе напомнить. Как там у Ильфа и Петрова в «Золотом теленке»? «Автомобиль не роскошь, а средство передвижения»? Вот так и скандал – не роскошь, а средство продвижения.

^{В. М. Молотов, И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов на приеме трудящихся Узбекской ССР. Апрель 1936. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1676. Л. 4]}

Во время просмотра мысли о скандале мешали. Скажем, был марш Сибирского полка, потом белогвардейцы переделали его в марш дроздовцев, а потом наши написали на ту же мелодию «По долинам и по взгорьям». «Смело мы в бой пойдем» тоже на мелодию еще довоенного романса. Ну и что, подумаешь! И «Марсельезу» французы стащили у какого-то, помнится, итальянского композитора. Да полно таких случаев! Всем можно, а Дунаевскому нельзя?..

А смотрели, между прочим, «Горячие денечки» режиссеров Зархи и Хейфица – о танковых учениях в провинциальном городке. Вокруг танков в последнее время шло много споров, насколько они будут эффективны в возможной грядущей войне. Т-26, постоянно совершенствуя, поставили на конвейер. А тут эта проклятая мексиканская «Аделита».

Ворошилову фильм не понравился:

– Вопиющие дураки какие-то показаны! В Красной армии таких нет. Кто из военных организаций дал разрешение на такую постановку и такую трактовку?

– Военную сторону консультировал комкор Чайковский, – глухо ответил Борис Захарович.

– Отныне я сам буду контролировать все кино про армию. Черт-те что наснимали.

– Да ладно тебе, Клим, – возразил главный зритель. – Не бубни. Хорошая фильма. На кинофестивале ее показывали, и все были довольны.

– Да мещанство отовсюду из этой хорошей фильмы лезет! В армии такое смотреть не станут.

– Немного есть, это мы учтем, – засмеялся Сталин. – Но в целом фильма хорошая, и в армии тоже станут смотреть. Жаль только, что показаны танки БТ, а мы сейчас Т-26 вовсю запустили. А вы, товарищ Шумяцкий, добавьте в наш реестр хороших актеров этого, который играет Белоконя.

– Николай Симонов, товарищ Сталин, – отозвался Шумяцкий, приободрившись. – Он в «Чапаеве» Жихарева играл. Его Петров даже наметил на роль Петра Первого.

– Петра? А что, может быть. Хороший актер. Теперь этот, который Лошак. Больше всех запоминается.

– Николай Черкасов. Тоже, как и Симонов, в Ленинграде в театре Пушкина играет. Многоплановый актер. Вы бы видели, какой он Дон Кихот!

– Дон Кихот? – удивленно вскинул брови главный зритель. – А мне показалось, он только для комедийных ролей годится.

– Что вы! Удивительно разноплановый артист. В «Ревизоре» он Осип, в «Борисе Годунове» Варлаам. Петров и его собирается в «Петре Первом» задействовать. В роли царевича Алексея.

– Разве Дон Кихот не комедийная роль? – фыркнул нарком обороны.

– Нет, Дон Кихот и комичен, и трагичен, и прекрасен одновременно, в том и суть величия книги Сервантеса, – глубокомысленно произнес Иосиф Виссарионович. – А царевича Алексея я вдруг хорошо увидел в исполнении этого Черкасова. И жалок, и смешон, и трагичен. – Он посмотрел на валяющуюся «Литературку» и пнул ее ногой. – Только у нас началось становление великого советского кино, так на тебе. Кстати, что там Эйзенштейн?

– Вчера была читка сценария Ржешевского в Малом Козихинском, – отрапортовал Шумяцкий. – Я присутствовал. Фильма на основе истории Павлика Морозова. Вроде неплохо.

– Как называется?

– «Бежин луг».

– При чем же тут Тургенев?

– А пес его знает! Зачем-то сделано, что все происходит на том самом Бежином лугу, описанном Тургеневым.

Скандал, заново раздутый Безыменским, стал разгораться, в Управлении охраны авторских прав даже закрыли финансовые счета Дунаевского и Александрова. Следом за «Литературной газетой» выступили даже «Известия». Пришлось лично вмешаться, пока еще и американцы не влезли в эту дурацкую бурю в стакане воды. Надавали по шапке заведующему Отделом печати ЦК Мехлису. Когда-то он состоял в Красной армии политработником, потом в двадцатые служил у Сталина секретарем.

– Товарищ Мехлис, тебе что, слишком хорошо живется? – спросил его теперь Сталин. – Заскучал по армейской жизни?

Тотчас же газета «Кино» напечатала статью с грозным окриком: «Известия» и «Литературная газета» взяли вредительский курс на дискредитацию нового советского кинематографа. А затем, поджав хвостики, обе – и «Литературка», и «Известия» – опубликовали заключение экспертной комиссии: в музыке марша из фильма «Веселые ребята» и в музыке марша из фильма «Вива Вилья!» имеет место использование одного и того же народного мексиканского мелодического оборота, тематически преобразованного, в результате мы имеем два самостоятельных, оригинальных произведения, а потому в данном случае не может быть речи о плагиате.

Вдруг выскочил Бухарин с записками против Шумяцкого, мол, газеты, критикующие Главное управление по кинематографии, подверглись травле, им зажимают рот, не позволяют высказываться свободно. Сталин ответил коротко:

– Уймись!

Тот пошумел и унялся. Но от скандала вокруг «Аделиты» осадок остался. Ведь Дунаевский и Александров действительно украли мелодию, никак не обозначив, что она создана на основе мексиканской песни. Конечно, иначе Дуня получил бы чуть меньше деньжат. И, когда Шумяцкий принес на подпись Сталину список кинематографистов, которым государство хочет в честь юбилея «Совкино» еще и по автомобилю подарить, тот раздраженно вычеркнул красным карандашом две фамилии. Хотя бы так наказать прохиндеев!

Тот же красный карандаш и те же две фамилии повстречались вскоре и в другом списке: «Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о командировании в США, Германию и Францию группы советских кинематографистов сроком на три месяца для освоения опыта новейшей кинотехники. В состав группы под руководством Б. З. Шумяцкого разрешено включить: Г. В. Александрова, Г. Н. Васильева, С. Д. Васильева, Е. М. Голдовского, И. О. Дунаевского, А. И. Набокова, В. С. Нильсена, Л. З. Трауберга, Б. М. Хенкина, А. Ф. Шорина, Ф. М. Эрмлера».

Пока все невычеркнутые собирали чемоданы, на Ближней даче май распускал листочки на молоденьких деревцах, посаженных вокруг дома, и они, качаясь на ветру, шептали: вы думаете, мы малыши? Нет, мы уже большие, зеленые, а вырастем еще больше, вы за нами дом не увидите. И каждому он тайно присваивал имя того, кто деревце лично высаживал: Иосиф, Артем, Василий, Светлана, Николай, Александр, Зинаида, Юрий, Сергей, Климент, Голда, Вячеслав, Полина, Андрей, Нестор, Лаврентий, Михаил, Екатерина, Георгий, Валерия, Анастас, Ашхен, Лазарь, Мария, Майя… Каждый, кто приезжал по весне, получал лопату и саженец.

В том же мае впервые зазвучал его голос в кино. Москва стала девятой в списке, вслед за Лондоном, Нью-Йорком, Чикаго, Будапештом, Глазго, Парижем, Берлином и Гамбургом, и первой звуковой съемкой Сталина стало его выступление в Колонном зале Дома Союзов на торжественном заседании в честь запуска московского метро. Когда оператор Корнман, значившийся в титрах как Роман Кармен, дал ему отмашку, он нарочно произнес примерно ту же фразу, что прозвучала в первом звуковом фильме «Певец джаза»: «Подождите минуточку, подождите минуточку, вы еще ничего не слышали!» В обычном своем кителе он вышел на трибуну, зал бурно зааплодировал при виде вождя, и тот заговорил:

– Подождите, товарищи, рукоплескать. Вы еще не знаете, что я скажу. Партия и правительство наградили за успешное строительство московского метрополитена: одних – орденом Ленина, других – орденом Красной Звезды, третьих – орденом Трудового Красного Знамени, четвертых – грамотами Центрального исполнительного комитета Союза ССР. Но вот вопрос: а как быть с остальными? Как быть с теми товарищами, которые работали не хуже, чем награжденные, которые не жалели ни своей крови, ни труда? Мы вот из президиума глядим на вас: рожи не у всех одинаковые…

Все засмеялись, захлопали. Он тоже смеялся, смущенный своей собственной смелостью – сказать такое: «рожи»!

– Одни из вас будто бы рады, – продолжил он. – А другие недоумевают: что же это такое, сволочи, обошли! Так вот, эту ошибку партии и правительства мы хотим поправить. За успешную работу на строительстве Московского метрополитена объявить благодарность ударникам и ударницам и всему коллективу – инженерам, работникам «Метростроя»!

Под аплодисменты он вернулся с трибуны и встал между Кагановичем, Ворошиловым, Молотовым и Орджоникидзе.

Увидев себя на экране в Кремлевском кинотеатре, он почувствовал глубочайшее разочарование: какой-то застенчивый, смущенный, пытается пошутить, а получается как-то нелепо, вспомнились Паратов и Карандышев из «Бесприданницы», так вот он говорил не по-паратовски, а по-карандышевски. А главное голос! Он показался ему чрезвычайно отвратительным, и сколько бы присутствовавшие Ворошилов, Каганович и Орджоникидзе ни уверяли, что подавляющему большинству людей собственный голос в записи не нравится, огорчению не было предела. Он и раньше слышал свой голос в записи, и себя видел на экране, но теперь в сочетании образа и голоса он казался самому себе на удивление противным.

– Не кокетничай, товарищ Сталин, – фыркнул Ворошилов.

– Замечательная съемка, – поддержал Каганович.

– А по-моему, вы необычайно милы, – возражал любезный Борис Захарович.

– Милыми бывают девушки, – сердился Хозяин. – Разве я девушка? Мне надо над собой поработать, чтобы выглядеть и звучать посерьезнее.

Но съемка в тот же день была подписана к показу в качестве кинохроники по всему Союзу.

А на следующий день произошло то, что Сталин назвал «моя Ходынка». На центральном московском аэродроме, расположенном на Ходынском поле, с которого в разное время летали Нестеров, Уточкин и Чкалов, разбился гигантский самолет «Максим Горький». В том, что случилось, Сталин винил самого себя, потому что за несколько дней до этого он смотрел иностранную кинохронику, и там маленький самолет делал мертвую петлю вокруг огромного.

– А наши так умеют? – спросил он.

– Запросто, – ответил Ворошилов.

– Можно заснять?

– Сделаем.

Великан «Максим Горький» взлетел, неся на борту своих создателей – сотрудников ЦАГИ – и членов их семей. Летчик Благин стал совершать вокруг самолета-гиганта фигуры высшего пилотажа и, не справившись с управлением, врезался в него сверху. Погибло полсотни человек, включая шестерых детей и оператора Ряжского, снимавшего из иллюминаторов «Максима Горького». Оператор Щекутьев с другого самолета производил съемку полета и катастрофы. Сталин ее посмотрел и угрюмо произнес:

– А вот это мы на экраны страны не станем пускать. Обязательно найдутся болтуны: новая Ходынка, дурное предзнаменование! Оставить съемку в материалах дела.

В те же дни Шумяцкий доложил еще об одном страшном событии. У Экка на съемках сгорела актриса, исполнявшая эпизодическую роль. Получив сильные ожоги, она скончалась в Институте Склифосовского.

– Я знаю о вашем особом отношении к этому талантливому режиссеру, – бормотал Борис Захарович, – но такие вещи нельзя оставлять безнаказанными. Во время съемок пожара на фабрике он заставил актрису Лямину выпрыгнуть из окна в пылающем платье, да еще в фартуке, облитом бензином. Якобы пожарные должны были мгновенно потушить, но бедная вспыхнула как факел и, пока тушили, получила ожоги, от которых скончалась. Конечно, здесь не полностью вина Экка, можно даже списать на несчастный случай. Но такие варварские приемы с актерами надо пресекать.

– Он снимает первый цветной фильм в истории? – хмуро раскурил трубку Сталин.

– Торопится, хочет успеть, пока не опередили.

– Товарища Экка лишить всех возможных премиальных, но от съемок не отстранять. А если успеет снять первое в мире цветное кино, то и премиальные восстановить. Товарищ Шумяцкий, вы когда отправляетесь за рубеж?

И вскоре Шумяцкий на целых три месяца исчез из поля зрения вождя, оставив вместо себя своего заместителя Якова Чужина, и каждый день рапортовал о доселе не слыханном турне. Чужин оказался далеко не таким забавным, без Шумяцкого в Кремлевском кинотеатре чего-то не хватало. Сталин с удовольствием посмотрел озвученную версию протазановского «Праздника святого Йоргена», от всей души смеялся. А когда увидел свежую кинохронику, потребовал убрать в пяти местах слова «великий Сталин».

А в самом начале июля – гром среди ясного неба! Шумяцкий написал о том, как присутствовал на премьере первого американского художественного полнометражного фильма – цветного! Не успел Экк. Опередили нас американцы. «Бекки Шарп». Экранизация «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Режиссер Рубен Мамулян. Родился в армянской семье в Тифлисе, учился в Московском университете на юриста, потом сбежал в Англию, оттуда – в Америку.

– Вот этот армянин мог быть нашим кадром, – сокрушался Сталин. – Он бы не позволил американцам снова опередить нас. А Экк позволил. Не видать ему ни премий, ни орденов! Да еще и девушку сжег на съемках!

Как хорошо начинался этот киногод! И как все вдруг пошло наперекосяк! И долгожданный довженковский «Аэроград» сильно разочаровал, сплошная нудная беготня по тайге в поисках шпионов и вредителей, которые жаждут нанести вред строящемуся Аэрограду, и лишь в конце ненатуральные кадры летящих по небу в огромном количестве самолетов. Особенно Васька Красный негодовал:

– Я-то думал! Я весь фильм ждал, когда же наконец… А тут – тьфу какое-то! – И огорченный сын Сталина ушел из Зимнего сада, чуть ли не хлопнув дверью.

Чужин повторял в оправдание слова Шумяцкого, что Довженко мешали дальневосточные военачальники, а на них лично давил товарищ Гамарник.

– Первый заместитель нашего доблестного наркома обороны! – Сталин сердито повернулся к Ворошилову, который почти не пропускал кремлевских просмотров.

– Что я скажу, товарищ Сталин, – вздохнул нарком. – У Гамарника личная причина ненавидеть Довженко.

– Личная?

– Посуди сам. Гамарник – боевой революционер, в Киеве на заводе «Арсенал» он вел революционную пропаганду. А Довженко пошел добровольцем в украинскую армию и лично участвовал в подавлении революционного восстания, штурмовал завод «Арсенал». А потом, уже переметнувшись на нашу сторону, снял фильм «Арсенал». Как к нему после этого должен относиться Гамарник? – Ворошилов стал тереть виски. В последнее время у него все чаще случались приступы головной боли, последствие контузий в годы Гражданской, когда Клим храбрее всех рвался в бой, а рядом рвались снаряды.