Текст книги "Михаил Орлов"

Автор книги: Александр Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

В Кавалергардском полку участились дуэли, причём насмерть дрались из-за пустяков, из-за сущей ерунды.

«Императрица Елисавета Алексеевна имела обыкновение гулять в Летнем саду по утрам, и однажды была испугана появившимся неожиданно в саду караулом кавалергардов, возвращавшихся после смены в свои казармы; она сказала об этом Государю, и он приказал впредь караулам не проходить через Летний сад. Шеншин[69]69
  Николай Николаевич Шеншин (1783–1811) – ротмистр, в полку с 1803 года; сын обер-прокурора Сената.


[Закрыть] пошёл однажды посмотреть, исполняется ли в точности этот приказ, и, войдя в сад, увидел штабс-ротмистра Авдулина[70]70
  Михаил Николаевич Авдулин (1780 – после 1830) – штабс-ротмистр, переведен в полк поручиком из Екатеринославского кирасирского полка в 1807 году; в 1812 году командовал эскадроном; с 1818 года – командир Псковского кирасирского полка; генерал-майор (1824).


[Закрыть], ведущего свой караул по одной из аллей. Шеншин немедленно напомнил ему приказ, Авдулин возразил, и слово за слово один другому наговорили дерзостей. Они стрелялись, и Шеншин был убит. Несмотря на это, Авдулин даже не был судим и оставался в полку, как будто даже ничего не происходило»^{93}.

Хотя командование полка и получило замечание от Константина Павловича – но только за некоторые нарушения, допущенные при организации похорон злосчастного ротмистра Шеншина…

Порой дрались просто от скуки, из желания пощекотать себе нервы. Подобных забияк, не без успеха искавших повода для дуэли, называли французским словом bretteur, вошедшим потом и в русский язык, как бретёр. Пожалуй, наиболее известным из таких личностей в Кавалергардском полку был поручик Михаил Лунин – брат погибшего при Аустерлице корнета. Быть может, именно это его и ожесточило?

Однажды – разумеется, из-за какого-то пустяка, тому есть как минимум две версии – Лунин вызвал на поединок Алексея Орлова. К тому времени старший брат Михаила, отличившийся при Аустерлице, где он получил золотую саблю «За храбрость», перешёл штабс-ротмистром лейб-гвардии в Конный полк, составлявший с Кавалергардским одну бригаду, а потому их офицеры общались между собой довольно часто.

«Первый выстрел был Орлова, который сорвал у Лунина левый эполет. Лунин сначала хотел было также целить не для шутки, но потом сказал: “Ведь Алексей Фёдорович такой добрый человек, что жаль его”, – и выстрелил на воздух. Орлов обиделся и снова стал целить; Лунин кричал ему: “Вы опять не попадёте в меня, если будете так целиться. Правее, немного пониже! Право, дадите промах! Не так! Не так!” Орлов выстрелил, пуля пробила шляпу Лунина. “Ведь я говорил вам, – воскликнул Лунин, смеясь, – что вы промахнётесь! А я всё-таки не хочу стрелять в вас!” И он выстрелил на воздух. Орлов, рассерженный, хотел, чтобы снова заряжали, но их разняли. Позже Михаил Фёдорович Орлов часто говорил Лунину: “Я вам обязан жизнью брата…”»^{94}.

Если бы выстрел Лунина оказался роковым и Алексей Орлов отправился к праотцам, то судьба нашего героя впоследствии оказалась бы совершенно иной… Но кто тогда мог об этом догадываться?

«Наша жизнь была более казарменного, нежели столично-светской… Ежедневно манежные учения, частые эскадронные, изредка полковые смотры, вахтпарады, маленький отдых бессемейной жизни; гулянье по набережной или бульвару от 3-х до 4-х часов; общей ватагой обед в трактире, всегда орошённый через край вином, не выходя, однако ж, из приличия; также ватагой или порознь по борделям, опять ватагой в театр, на вечер к Левенвольду или к Феденьке Уварову[71]71
  Фёдор Семёнович Уваров 3-й (1786–1845) – поручик, штабс-ротмистр (1808); брат министра просвещения С.С. Уварова; генерал-майор (1817).


[Закрыть]… а тут спор о былом, спор о предстоящем, но спор без брани, а просто беседа. Едко разбирались вопросы, факты минувшие, предстоящие, жизнь наша дневная с впечатлениями каждого, общий приговор о лучшей красавице; а при этой дружеской беседе поливался пунш, немного загрузнели головою – и по домам…»^{95} – так описывал князь Волконский бытие своих товарищей, кавалергардских офицеров.

Однако последующие исследователи трактовали происходившие события несколько по-иному – в соответствии с духом своего времени. Рассказывая об этом периоде, биограф Орлова Л.Я. Павлова пишет:

«Новое поражение заставило молодых офицеров Кавалергардского полка, которые и раньше живо интересовались политическими проблемами, серьёзно задуматься над будущим страны.

М.Ф. Орлов организовал кружок офицеров-патриотов, среди которых были С. Волконский, М. Лунин, П. Лопухин, П. Киселёв, Ф. Уваров, Д. Бутурлин, П. Билибин, А. Меншиков. Впоследствии Волконский, Лунин, Лопухин и Орлов стали декабристами, Киселёв, Меншиков и Бутурлин занимали высокие военные и гражданские посты»^{96}.

Не совсем понятно, правда, при чём тут гвардейский артиллерист светлейший князь Меншиков, ставший впоследствии адмиралом, и кто такой Билибин? Но все остальные – кавалергардские офицеры, из которых один только Михаил Лунин не выслужил генеральских эполетов. Однако мы бы не рисковали называть их каким-то «кружком», да ещё и «организованным Орловым». Просто, как пишет князь Волконский, Кавалергардский полк был как бы разделён на два «отдела»: «бонтонный» – то есть хорошего тона, и «мовежанрский» – то есть, так скажем, противоположного направления, где господа офицеры предпочитали разврат и умеренное пьянство вышеописанному времяпрепровождению – с театром и дружескими беседами. Про существование каких-либо «кружков» мемуарист не пишет ничего.

Ведь если бы нечто подобное было, то Сергей Григорьевич рассказал бы обязательно. А так, в очередной раз обращаясь к образу своего однополчанина, друга и родственника, к тому времени – давно уже ушедшего, он ограничивается многозначительной, но абсолютно неконкретной характеристикой: «Вместе с тем он в кругу петербургского общества приобрёл уважение, уже тогда стал во главе и мыслящей и светской молодёжи»^{97}. Звучит, конечно, хорошо и красиво – вот только что это значит? Коим образом он мог «стать во главе»? В качестве кого?

Как вспоминал Волконский, в тесной офицерской компании обсуждались самые разные темы – а потому и не удивительно, что 25 августа 1808 года поручик Орлов (в чин этот Михаил был произведён недавней весной, 27 апреля) выступил перед сослуживцами с «Прожектом постановления» – трактатом о неустройствах в земле Русской, а также о том, что следовало бы сделать государю и его правительству, дабы, в конце концов, навести в империи порядок…

«Автор проекта… заклинает царя “предупредить страшную и неизбежную катастрофу, грозящую отечеству в лице как его вождя, так и последнего из подданных”. С восхищением автор вспоминает первое время царствования Александра, когда “блестящая будущность открывалась взорам всей нации”, и самыми чёрными красками рисует политическое положение, в котором оказалась Россия к 1808 году… нерешительные и несогласованные полумеры во внутреннем управлении, полный разброд в рядах министров: рядом с дельными людьми – “олицетворения глупости, неспособности, неопытности, стяжательства, честолюбия, безнравственности…”, засилие бюрократической касты, составленной из иностранцев и “людей самых подлых классов”, невежественные и корыстолюбивые губернаторы, расстроенные и неразумно растрачиваемые финансы, армия и флот, не имеющие признанных вождей и необходимого оснащения…»^{98}

Признаем, что «картинка» нарисована достаточно типическая для России – на разные времена…

Однако Орлов хотел – ни больше ни меньше! – передать свой меморандум Александру I. Что ж, если Орловы могли менять царей на российском престоле, то уж давать монархам советы – им сам Бог велел!

Полковые товарищи Михаила подобное намерение не одобрили и дружно отсоветовали поручику «высовываться» со своей инициативой. Хотя сам «Прожект» офицеры слушали с интересом и соглашались с его положениями, уверяя, что все они готовы подписаться под этими строками, но лишь при условии, если после того Орлов запрячет этот меморандум куда-нибудь подальше… Не то чтобы боялись, а просто сознавали, что это не их дело – мол, на то есть старшие, при больших чинах, которым и решать. Внутренние неустройства заботили гвардейское офицерство гораздо меньше, нежели дела «международного плана». Недаром писал тот же Волконский: «Одним я теперь горжусь былым временем – это общий порыв молодёжи всех слоев желать отомстить французам за стыдное поражение наше под Аустерлицем и Фридляндом»^{99}.

Как свидетельствовал поэт-партизан Денис Давыдов, служивший в Кавалергардском полку до Орлова, а потом переведённый в армейские гусары за дерзкие стихи, «ненависть французов к русским и русских к французам началась именно с этой эпохи»^{100} – то есть с Австрийской и Прусской кампаний…

Через несколько лет ненависть эта выплеснется на полях Отечественной войны. Пока же для гвардейских офицеров главным её объектом стал официальный представитель Франции в Петербурге дивизионный генерал маркиз Арман Огюстен Луи де Коленкур, герцог Виченский. Кстати, к России и русским он относился с большим уважением, но… Многие кавалергарды демонстративно перестали бывать в домах, куда был вхож французский посланник, и игнорировали приглашения на балы во французское посольство – несмотря на то, что Александр I требовал, чтобы русские гвардейцы там бывали. Государь требовал – а значит, составлялись списки тех, кто был обязан пойти на бал, чтобы обеспечить «представительство», однако офицеры это требование не выполняли – и кое-кто даже отсидел под арестом за подобную «демонстрацию».

Если для одних бал ассоциировался «с первым выходом в свет Наташи Ростовой», то для других являлся выполнением досадной служебной обязанности…

Переходили кавалергарды и к «активным действиям». Всем в столице было известно, что в недавно приобретённой резиденции французского посла – на Дворцовой набережной, на полпути от Зимнего до Мраморного дворца, – в угловой гостиной висел портрет Наполеона, а под ним стояло кресло наподобие трона. Никакой иной обстановки в этой комнате не было. Кавалергардские офицеры сочли это «обидой народности». А потому выбрали зимнюю ночку потемнее и поненастнее и, промчавшись на санях мимо посольства, побили зеркальные стёкла этой комнаты припасёнными булыжниками… Скандал! Но кто знал его героев? За такое ведь можно было и «под красную шапку» угодить – то есть быть разжалованными в солдаты. Потому про то знали одни лишь участники, из которых нам известен только князь Волконский, но они, разумеется, молчали…

Хотя, бывало, офицеры действовали и с «открытым забралом» – причём задирая самого государя императора, авторитет которого в гвардии резко снизился после Аустерлица и Тильзита. Говоря откровенно, царь тогда очень боялся повторить судьбу своего злосчастного отца…

У Александра Павловича была привычка: в строго определённый час он выходил на прогулку по определённому маршруту, наречённому в Петербурге «царским кругом»: по набережной Невы до Летнего сада, по саду вдоль Фонтанки и по Невскому проспекту, представлявшему тогда собою бульвар, обсаженный берёзками. В это время, как бы случайно, на центральном проспекте города оказывался весь beau monde[72]72
  Высший свет (фр.).


[Закрыть], всё столичное общество – от царедворцев до представителей наиболее состоятельного купечества. Все гуляющие были одеты весьма изысканно и двигались, соответственно, от Адмиралтейства к Фонтанке, то есть по направлению навстречу государю. Цель у них у всех была одна: оказаться замеченными, удостоиться ласкового слова, улыбки или хотя бы царственного взгляда. В боковых прилегающих к проспекту улицах – Италианской, Караванной, Большой и Малой Конюшенных – теснились экипажи, в которых «любители пеших прогулок» возвращались домой, лишь только император проходил мимо них. Проспект за спиной Александра Павловича пустел буквально на глазах…

Кавалергардские офицеры обыкновенно выходили на Невский проспект шеренгой, почти что во всю его ширину, и никому не уступали дороги. Вели они себя довольно развязно, громко смеялись, разговаривали, не понижая голоса и выбирая для своего злословия весьма почтенных людей… Александр Павлович замечал эту бесцеремонную компанию издалека, и настроение его портилось. Когда кавалергардам оставалось до встречи с государем несколько шагов, они резко меняли свой стиль поведения, умолкали, подтягивались и, замерев во фрунт, вскидывали левые руки к полям форменных шляп[73]73
  Если офицер был облачён в мундир при каске, то отдание воинского приветствия осуществлялось правой рукой, при шляпе – левой.


[Закрыть]. Император, делая вид, что не замечает офицеров, спешно проходил мимо…

В конце концов Александр не выдержал «…и поручил Уварову передать Де-Прерадовичу, что тот составил ему корпус не офицеров, а вольнодумцев. Замечание Государя огорчило Николая Ивановича. Собрав всех офицеров, он сообщил им слова Государя и объявил, что, несмотря на всю любовь и уважение к полку, вынужден подать в отставку. Офицеры, за исключением троих, просили его не покидать их и взять обратно прошение об отставке. Де-Прерадович, тронутый их просьбой, ответил, что не может лично от себя просить о возвращении прошения. Тогда офицеры послали к Уварову депутацию с просьбой не давать хода прошению их любимого начальника, и прошение было возвращено»^{101}.

…Вообще, сие время было прославлено кавалергардскими «шалостями» – то офицеры перевешивали вывески магазинов на городских улицах; то, подъехав на лодках к Каменноостровскому дворцу, исполняли на музыкальных инструментах серенаду для императрицы Елизаветы Алексеевны, после чего уходили от полицейского катера; а то, выйдя на фарватер Невы на черном катере, везущем гроб, вдруг сбрасывали с себя траурные одежды, доставали из гроба шампанское и, к восторгу глазеющей публики, устраивали кутёж…

Есть у нас и другие, пусть и отрывочные, свидетельства о жизни Михаила Орлова в тот период. Вот что писал в своих «Записках» генерал-лейтенант и, в прошлом, декабрист Александр Муравьёв[74]74
  Александр Николаевич Муравьёв (1792–1863) – в 1818 году вышел в отставку полковником Гвардейского генерального штаба; основатель Союза спасения, член Союза благоденствия; в 1826 году сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства; находился в гражданской службе, затем – в военной; генерал-лейтенант, сенатор.


[Закрыть], бывший в те самые времена подпоручиком Свиты по квартирмейстерской части:

«Очень коротко познакомился я с живущим от меня недалеко в кавалергардских казармах поручиком того же полка Михаилом Фёдоровичем Орловым, человеком весьма ловким и достойнейшим, великолепной наружности и большого образования, начитанности и красноречия. Он был воспитанник известного Abbe Nicole. Часто ходил я к нему беседовать и фехтовать, и мы на эспадронах бились до синих пятен. Орлов был силы необыкновенной, не только физической, но и умственной. Мы часто встречались с ним в разных случаях нашей жизни, и он всегда оправдывал в глазах моих то высокое мнение, которое я о нём себе составил»^{102}.

А в общем, энергия била через край, отношения с Францией, недавним другом и союзником, разлаживались, все ждали войну – и в шалостях, проказах и поединках был хоть какой-то выход.

* * *

В двух словах международную обстановку можно описать так:

«Эрфуртское свидание 1808 года явилось апогеем дружбы двух Императоров. Вскоре после него эта дружба стала идти на убыль, и с 1810 года от ношения между Александром и Наполеоном совершенно испортились.

Примкнув к “континентальной системе”, Император Александр наложил на Россию совершенно непосильные для неё и невыполнимые обязательства. Рубль обесценился на три четверти, и экономическую жизнь страны разбил бы полный паралич, если бы торговля с Англией, вопреки всем договорам с Наполеоном, не поддерживалась бы, правда, в минимальных размерах. А это обстоятельство давало Императору Французов повод жаловаться на неискренность и фальшь своего эрфуртского союзника»^{103}.

К этому ещё можно добавить известное властолюбие императора Наполеона и его стремление к мировому господству.

Впрочем, не нужно считать, что Александр I изначально принял на себя роль жертвы, с фатальной неизбежностью ожидавшей наполеоновского нападения.

«Первоначальные планы войны Императора Александра были наступательные: Государь сначала предполагал двинуть в пределы герцогства Варшавского 200-тысячную армию и, провозгласив восстановление Польши, объявить себя королём Польским. При этом Государь отдавал Польше русские губернии по Двине, Березине и Днепру.

Для приобретения согласия Австрии на уступку Галиции восстановленной Польше Император Александр предлагал Австрии Молдавию (до р. Серет), Валахию и Сербию. Австрия отказалась.

Государь вступил в переписку с Чарторыйским; результатом этих переговоров было убеждение, что на поляков нельзя рассчитывать, что они предаются мечтаниям о восстановлении Польши Наполеоном, а потому при столкновении с последним встанут на его сторону. Затем Государь предложил союз Фридриху-Вильгельму, но последний упал духом до последней крайности и предпочитал обратиться в вассала Наполеона, чем рисковать чем-либо.

Наступательные планы были оставлены; решено было готовиться к войне, но выжидать события. Опыт наших войн с Наполеоном и характер действий Наполеона (выхватывание почина действий, быстрота маршей и стремление решительным боем окончить кампанию) приводили всех русских главнокомандующих (Кутузова, Каменского и Беннигсена) к одному и тому же выводу, выводу, как бы основанному на афоризме самого же Наполеона: “На войне не делать того, чего желает противник, по той единственной причине, что он того желает”»^{104}.

Забавно, но некоторые современные историки подают эту информацию как собственное сенсационное открытие и чуть ли не разоблачение «агрессивной сущности» политики императора Александра I. Но, как видим, всё это, во-первых, давно известно; а во-вторых, раз война была неизбежной – то к ней и готовились, рассматривая все возможные варианты её хода и развития.

Разумеется, подготовка осуществлялась не только на уровне планов.

«Император Александр I предпринимает целый ряд мер, обеспечивавших Россию от внезапного и безнаказанного вторжения неприятеля в русские пределы. Поэтому 1810-й и 1811-й года являются временем лихорадочной деятельности в сфере увеличения и преобразования Русских вооружённых сил. Реформы следуют за реформами: армейская пехота усилена 23 полками, причём совершенно вновь сформирована 27-я пехотная дивизия; 52 гарнизонных батальона преобразованы в 13 линейных полков; полевая артиллерия усилена значительным числом новых рот; к гвардейской кавалерии добавлена вновь сформированная лейб-гвардии Черноморская сотня и, наконец, гвардейская пехота усилена переформированием лейб-гвардии Финляндского батальона в трёхбатальонный полк и сформированием нового гвардейского полка, получившего права и преимущества старой гвардии и наименованного лейб-гвардии Литовским.

Увеличение численности гвардейских частей объясняется желанием императора Александра I довести свою гвардию до такого состояния, при котором она могла бы соперничать со знаменитой гвардией Наполеона»^{105}.

Происходившие события напрямую коснулись и нашего героя: 1 июля 1810 года поручик Михаил Орлов был определён адъютантом к генерал-лейтенанту князю Петру Михайловичу Волконскому, только что назначенному управляющим квартирмейстерской частью, если говорить по-современному, то – Главным оперативным управлением.

В то же примерно время штабс-ротмистр князь Сергей Волконский был назначен адъютантом главнокомандующего Задунайской армией генерала от инфантерии графа Каменского и убыл в Молдавию, где с 1806 года шла очередная война с Турцией…

Глава пятая.
«ГРОЗА ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА»

1812 год начался для Михаила Орлова весьма неудачно. Вот что по этому поводу записал в дневнике его сослуживец Николай Дурново[75]75
  Николай Дмитриевич Дурново (1792–1828) – генерал-майор; убит в бою под Варной.


[Закрыть], прапорщик Свиты по квартирмейстерской части и, так же как и Орлов, адъютант князя Волконского:

«[1 февраля.] Я был вынужден отправиться на службу к князю, так как мой товарищ Михаил Орлов уехал ночью в Москву. Его брат Фёдор решил покончить с собой и с этой целью зарядил пистолет тремя пулями. К счастью, заряд был слишком сильным, пистолет разорвался и только слегка его ранил…»^{106}

Подробности этой истории изложены в записках Александра Яковлевича Булгакова, московского почт-директора:

«Вчера, младший сын графа Фёдора Григорьевича Орлова, Фёдор, проиграв 190 тысяч в карты, застрелился; но как пистолет был очень набит и заряжён тремя пулями, то разорвало ствол, и заряд пошёл назад и вбок. Убийца спасся чудесным образом; однако ж лицо всё обезображено, и правое плечо очень ранено. Он останется жив однако. Странно будет, лет через 20, сказать: вот человек, который в 1812 году застрелился»^{107}.

Знал бы достопочтенный Александр Яковлевич, писавший эти строки в январе 1812 года, насколько странно будет говорить про человека, стрелявшегося в Двенадцатом году!

…Фёдор Орлов с 1809 года служил корнетом лейб-гвардии в Конном полку, но в марте минувшего 1811 года ушёл в отставку тем же чином…

* * *

«Настал 1812 год, памятный каждому русскому, тяжкий потерями, знаменитый блистательною славою в роды родов! – писал в своих «Записках» генерал Алексей Петрович Ермолов, командовавший в то время гвардейской пехотной дивизией. – В начале марта месяца гвардия выступила из С.-Петербурга»^{108}.

17 марта в поход к западным границам пошла гвардейская кирасирская бригада – полки Кавалергардский и лейб-гвардии Конный.

В истории кавалергардов говорится:

«Поход был тяжёлый как вследствие климатических, так и местных условий; особенно ощутительны были резкие переходы от оттепели к морозам.

К счастью для кавалергардов, Цесаревич был при Конной гвардии, двигавшейся по другому тракту, а потому полк, при котором находился сам Де-Прерадович, а равно и бригадный командир Шевич[76]76
  Иван Георгиевич (Егорович) Шевич (1754–1813) – происходил из сербского дворянства; в службе с 1770 года, участвовал и отличился во многих войнах; с 1808 года – командир лейб-гвардии Гусарского полка, с 1812 года – гвардейской кирасирской бригады; 30 августа 1812 года произведён в генерал-лейтенанты; убит в сражении под Лейпцигом 4 октября 1813 года.


[Закрыть], шёл в шинелях; у Цесаревича, по словам очевидца, “позволение надеть шинели” считалось “выражением особого благоволения”»^{109}.

Все понимали, что идут на войну – однако ничего не изменилось: во главе угла всё так же стояли мелочные интересы службы…

9 апреля к армии отправился император Александр I.

А наш герой как раз в то время, 10 апреля, прибыл в Вильну, потому как был прикомандирован к штабу 1-й Западной армии. Армией командовал Михаил Богданович Барклай де Толли, теперь уже – генерал от инфантерии; 20 января 1810 года он был назначен военным министром и сохранял эту должность поныне, несмотря на своё назначение главнокомандующим армией. Однако единого главнокомандующего над всеми армиями не было, что вносило большой разлад в дело управления войсками. Хотя Барклай де Толли, как и главнокомандующий 2-й Западной армией князь Пётр Иванович Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии одним высочайшим приказом, но князь (исключительно по алфавиту!) стоял в этом приказе раньше, поэтому официально являлся… старшим в чине. А к старшинству в армии, как мы говорили, отношение тогда было весьма щепетильное; поэтому Багратион не раз конфликтовал с «молодым» Барклаем и был вынужден считаться с ним только из-за его министерской должности. Стоит отметить, что по своей численности 1-я Западная армия превосходила 2-ю более чем в два с половиной раза: 120 тысяч штыков и сабель у Барклая де Толли, 45–48 – у князя Багратиона. К счастью, генерал Тормасов[77]77
  Александр Петрович Тормасов (1752–1819) – генерал от кавалерии, граф (1816); в сентябре 1812 года принял 2-ю Западную армию, командовал Главной армией; с 30 августа 1814 года – главнокомандующий в Москве.


[Закрыть], главнокомандующий 3-й Обсервационной армией, действовавшей на левом фланге, на старшинство не претендовал, хотя по численности его армия не уступала 2-й Западной, а в чин генерала от кавалерии он был произведён ещё 15 сентября 1801 года…

Начальником Главного штаба 1-й Западной армии был генерал-лейтенант Лавров, генерал-квартирмейстером – генерал-майор Мухин, которые, очевидно, являлись для гвардии поручика Орлова непосредственными начальниками.

А теперь – два документа, хранящиеся в архивах:

«Ген. от кав.[78]78
  Генерал от кавалерии.


[Закрыть] Платов Военному министру, 1 июня 1812 г. из Белостока, № 1. Секретно.

…От посланных от меня для разведывания о заграничных происшествиях верных людей, имею я удостоверительное сведение, что французское войско от города Торгау через Пруссию следует вперёд к стороне реки Неман, как о сём подтверждают по личному вопросу моему приехавшие на сих днях из Кенигсберга, находившиеся там по торговому промыслу, жители Белостока два еврея, что на прошедших днях во время приезда их из Кенигсберга, видели они следующие войска, в кавалерии, пехоте и артиллерии состоящие, по дороге от помянутого города Кенигсберга, и городах Прейсиш-Эйлау, Бартенштейн и Ростенбург.

А между тем имею я удостоверенно сведения, что дивизия генерала Домбровского потянулась из местечка Остроленки налево, на наш правый фланг, как понимаю к реке Неману…

…в городах Полоцке и Пултуске готовятся провиантские магазейны, кроме того, имеется таковой в местечке Высоко-Мозовецке.

Подпись: Ген. от кав. Платов».

«И. д.[79]79
  Исправляющий должность.


[Закрыть] директора Юрбургской таможни Военному министру,

1 июня 1812 г., № 42. Секретно.

Пропущенный прошлого мая 22 дня за границу в Пруссию еврей Меер Морковский, по предъявленному им купону, выданному от 19-го числа мая 1812 года по № 39, прибыл обратно того же месяца 31-го числа.

О таком возврате донося Вашему высокопр[евосходитель]ству, честь имею представить у сего обе половины означенного купона.

Подпись: За Директора Солонитский».

Это – совсем немногое из числа тех секретных писем и донесений, что приходили в адрес Барклая де Толли в те воистину предгрозовые дни. Казалось бы, какое дело военному министру до некоего Меера Морковского и почему на имя генерала от инфантерии приходили депеши за подписями незначительных таможенных и почтовых чиновников, армейских обер-офицеров?

Противостоящие силы по обе стороны границы ещё оставались недвижимыми, но тайная война давно уже началась. За реку Неман, туда, где на исходные рубежи выходила и разворачивалась наполеоновская армия, ежедневно и ежечасно отправлялись русские агенты – торговцы, поселяне, обыватели… Бесстрашные казачьи разъезды то появлялись перед корпусами врага на расстоянии пистолетного выстрела, то маячили на горизонте, а потом исчезали бесследно, словно и не было их вовсе…

«С первого взгляда на карту наших западных границ видно, что предназначавшиеся против неприятеля войска наших трёх армий были растянуты на весьма большом пространстве. Причиною этого было размещение войск Наполеона, стоявших от Кенигсберга до Люблина, так, что нельзя было предугадать, в каком месте последует их вторжение в наши пределы. Поэтому не было возможности сосредоточить наши армии около одной какой-либо точки; однако, по предположению, впоследствии оправдавшемуся, что Наполеон устремится в Вильну, – в случае вторжения его назначено было корпусам 1-й армии сосредоточиться у Свенцян…»^{110}

Правильности этого предположения русское командование было обязано своей разведке.

«…под руководством военного министра наряду со стратегической (внешней) разведкой уже в мирное время организуется и тактическая разведка. Так, штабы армий и корпусов, дислоцированных на западной границе, развернули сбор разведывательных сведений и материалов о сосредоточении французских войск на сопредельных территориях»^{111}.

В штабе Барклая сообщения тайных агентов и их начальников (слово «резидент» в этом значении тогда не применялось) и все секретные документы, имевшие отношение к разведке, поступали в руки гвардии поручика Михаила Орлова. Он принимал и визировал бумаги, читал их, по крупицам выбирая необходимые сведения, сверял, обобщал, анализировал, чтобы доложить министру самую важную и точную информацию.

В результате большой и кропотливой тайной работы, в которой на заключительном её этапе принимал участие наш герой, русское командование было подробно информировано обо всех передвижениях неприятельских войск и готово к действиям. Именно благодаря налаженной разведывательной работе главнокомандующим русскими армиями удалось вывести свои войска из-под ударов и отступить, счастливо избегая того приграничного сражения, которым Наполеон стремительно решал судьбы своих кампаний.

«Мы пробыли таким образом почти 3 месяца в Вильне до открытия войны, жили весело, но скромно, посещали некоторых знакомых, из которых ближайший ко мне был Кавалергард[ского] полка поручик М.Ф. Орлов, приятный и добрый товарищ. Он скоро был сделан адъютантом кн. Щетра] Михайловича] Волконского и был им употребляем по труднейшим делам, которые всегда исполнял с желаемым успехом»^{112}, – писал известный нам квартирмейстерский подпоручик Александр Муравьёв. Вот только относительно «скорого назначения» Орлова он ошибался: адъютантом генерал-квартирмейстера Михаил стал ещё в 1810 году.

А вот что значит – «жили весело, но скромно»? Достаточно подробный рассказ об этом можно найти на страницах дневника Николая Дурново – имя Михаила Орлова здесь встречается постоянно:

«[12 апреля] Вечер у Михаила Орлова. Это человек высокого духа, и с ним всегда есть о чём поговорить»^{113}.

«[15 апреля] Вечером, отправившись к Орлову, застал у него Селявина и Михаила Голицына. Мы проговорили до десяти часов».

«[16 апреля] Орлов и Голицын ужинали у нас. Сыграли партию в шахматы и только в полночь разошлись».

«[20 апреля] Пообедав дома, зашёл к Орлову, с которым мы отправились во дворец, к заутрене и к обедне».

Кстати, автор дневника отмечает особую религиозность Орлова – в одной из его более ранних записей говорится:

«Он разделяет убеждение Александра Муравьёва и даже превосходит его в вере в существование Троицы».

Муравьёв был знаменит своей набожностью, что в те времена среди «военной молодёжи» было достаточно редким явлением…

«[22 апреля] Орлов любезно согласился со мной посмотреть верховую лошадь. Все те, которые нам показали, меня не устраивали».

«[25 апреля] В 9 часов направил стопы к Орлову. Мы отправились вместе на бал, который польская знать даёт императору».

«[9 мая] Затем я провёл несколько часов у Орлова; приятно поговорить о разных вещах с умным человеком».

«[25 мая] Вечер вместе с полковником Толем у Орлова».

И ещё много чего подобного… Кажется, беззаботная светская жизнь и сплошное безделье! Но мы ведь уже знаем, что наша разведка французскую переиграла – то есть тот же самый Орлов, тот же самый Дурново и другие офицеры квартирмейстерской службы. Что лучше? Сидеть за работой, не поднимая головы, или же производить впечатление не обременённого службой человека – и при этом всё успевать? Думается, ответ здесь не нужен.

Кстати, упомянутый полковник Карл Фёдорович Толь[80]80
  Карл Фёдорович Толь (1777–1842) – генерал от инфантерии (1826), граф (1829); член Государственного совета, главноуправляющий Ведомством путей сообщения и публичных зданий.


[Закрыть], пользовавшийся репутацией «самого образованного офицера в Главном штабе», скоро займёт должность генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии. Думается, он совсем не зря и отнюдь не от нечего делать заглянул на огонёк к гвардии поручику…

Между тем до войны уже оставались считаные дни…

* * *

«В тёмную ночь с 12 на 13 июня стоявший на берегу Немана близ Ковны лейб-казачий пикет заметил на противоположном берегу реки необычайное движение, услышал сильный топот копыт и скрип обозов. Встревоженный этим движением, лейб-казачий пикет удвоил бдительность и с напряжённым вниманием всматривался в неприятельский берег… Вскоре на этом берегу заблистали огни; движение и шум усилились, и по гладкой поверхности Немана тихо поплыли понтонные суда; тотчас же зазвучали топоры; суда начали выравниваться, и казаки поняли, в чём дело: враг России приступил к переправе свих полчищ на нашу родную землю… Настал, наконец, этот роковой для русского сердца час!.. Стремглав понёсся один из лейб-казаков известить начальство о происходящем на Немане; другие пикетные лейб-казаки неслышно приблизились к реке и зорко следили за производившейся на ней работой… И вот, несмотря на темноту ночи, они замечают, что от противоположного берега отделяются лодки, что они наполнены народом и плывут к нашему берегу… Первыми ступили на нашу землю несколько рот пехоты из корпуса Даву и эскадрон польских улан. Первые увидели неприятеля в славную для России Отечественную войну – лейб-казаки; их пикету принадлежат первые, огласившие песчаные берега Немана выстрелы, – сигнал самозащиты…