Текст книги "Михаил Орлов"

Автор книги: Александр Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Официально в Русской императорской армии офицерам предписывалось, чтобы во время обучения солдат наказаниями не злоупотребляли. В «Воинском уставе о линейном учении», утверждённом в 1820 году, говорилось: «Строгость при учении употреблять только для нерадивых, но и тут поступать с умеренностью и осторожностью». Вот только понятие «нерадивый» каждый начальник мог трактовать по-своему… Тем более что высшее командование волновал конечный результат, а не средства и способы его достижения.

Приказ Орлова вполне можно назвать «революционным». Пройдёт немного времени, и 16 октября в Петербурге возмутится лейб-гвардии Семёновский полк – любимый полк Александра I. «Возмущение» это было вполне мирным, не пролилось ни единой капли крови: просто солдаты вышли на плац, отказавшись подчиняться командирам. Они требовали защиты высшего начальства. Причиной «Семёновской истории» станет воистину патологический садизм нового полкового командира. Вот как рассказывал об этом Матвей Муравьёв-Апостол:

«Шварц принялся за наш полк по своему соображению. Узнав, что в нём уничтожены телесные наказания, сначала он к ним не прибегал, как было впоследствии; но, недовольный учением, обращал одну шеренгу лицом к другой и заставлял солдат плевать в лицо друг другу; утроил учение; сверх того, из всех 12 рот поочерёдно ежедневно требовал к себе по 10 человек и учил их для своего развлечения у себя в зале, разнообразя истязания: их заставляли неподвижно стоять по целым часам, ноги связывали в лубки, кололи вилками и пр. Кроме физических страданий и изнурения он разорял их, не отпуская на работы. Между тем беспрестанная чистка стоила солдату денег, это отзывалось на их пище, и всё в совокупности породило болезни и смертность»^{289}.

Военный суд справедливо приговорил полковника Шварца к лишению чинов, орденов и дворянства – и смертной казни. Однако Александр I учёл былые заслуги этого сгубившего лучший полк Российской императорской гвардии офицера и распорядился «отставить его от службы, чтобы впредь никуда не определять» – не лишив ни чина, ни дворянского достоинства… Не зря ж нарекли государя Благословенным! Он умел миловать – и уже в его царствование Шварц возвратился на службу и даже был награждён орденом Святого Владимира 3-й степени… При Николае I Шварц не только дослужился до генерал-лейтенанта, получил несколько орденов, но и «Высочайшим приказом 14-го октября 1850 г., по сентенции военного суда, за злоупотребление властью, обнаруженное жестоким наказанием и истязанием нижних чинов, исключён из службы с тем, чтобы и впредь в оную не определять и с воспрещением въезда в обе столицы»^{290}. Александр II Освободитель оказался освободителем и лично для Шварца: в 1857 году ему было дозволено приезжать в Петербург, а через десять лет назначена пенсия. Как видим, целых три императора искренне заботились о человеке, «сделавшемся настоящим убийцею своих солдат»…

Зато девять нижних чинов – рядовых и унтер-офицеров, участников военных кампаний 1812–1814 годов, в том числе и георгиевских кавалеров (но теперь уже бывших), вся вина которых заключалась в том, что они выступили против бесчеловечного обращения, – были осуждены на то, чтобы быть шесть раз пропущенными через строй батальона, после чего сосланы на вечные каторжные работы в Сибирь. Лейб-гвардии Семёновский полк был раскассирован, его нижних чинов и обер-офицеров разогнали по отдалённым армейским частям.

Благословенный государь Александр Павлович – вряд ли с лёгкой душой – утвердил этот приговор и никого из нижних чинов, несмотря на их боевые заслуги и свою «ангельскую доброту», не помиловал.

А теперь сравните суть изложенного выше с приказом № 3 по 16-й пехотной дивизии. Как тут не воскликнуть «бабушкиными» словами[180]180
  Слова Екатерины II в отношении А.Н. Радищева, автора книги «Путешествие из Петербурга в Москву».


[Закрыть], что генерал Орлов – «бунтовщик, хуже Пугачёва!»?! Так ведь наш герой не ограничился одним лишь написанием приказа. Документ заканчивался следующим указанием:

«Предписываю в заключение прочитать приказ сей войскам в каждой роте самому ротному командиру, для чего, буде рота рассеяна по разным квартирам, то сделать общий объезд оным. Ежели при объезде полков солдаты по спросе моём скажут, что им сей приказ не известен, то я за сие строго взыщу с ротных командиров»^{291}.

Ну, это вообще можно воспринимать как подстрекательство! Недаром же два года спустя, когда Орлову были предъявлены пункты обвинений за подписью главнокомандующего 2-й армией, в них значилось:

«…Таковое поведение дивизионного командира с нижними чинами и чтение перед ротами приказов, отданных по дивизии 1820 года за № 3 и 27 и 1822 года за № 3 не только уничтожили законную власть частных начальников, но и произвели неуважение к ним нижних чинов»^{292}.

То есть, считал граф, если бы с приказом дивизионного командира были ознакомлены только офицеры, это было бы ещё нормально… Орлов, однако, не думал, что издевательства над нижними чинами являются проявлением «законной власти» и что можно уважать начальника, который относится к тебе, как к скотине. (Кстати, это общее заблуждение руководителей, уверенных, что люди относятся к ним гораздо лучше, чем они сами – к этим людям.)

Разобравшись в обстановке, Михаил понял, что необходимы решительные преобразования. Солдаты жили плохо. Командиры не брезговали ни «безгрешными», ни «грешными» доходами, так что и без того скудный солдатский котёл в полках был беднее обычного. Офицеры часто посылали подчинённых работать в хозяйствах окрестных помещиков, а заработанные деньги по большей части присваивали. Уровень дисциплины был крайне низок. О том, что рядом лежали оккупированные турками земли, что сама эта территория недавно отбита у османов, не вспоминали. Караульную службу несли из рук вон плохо, боевая подготовка сводилась к «шагистике» и отработке ружейных приёмов… Зато солдат жестоко наказывали за любую мелочь, малейшее упущение, а то и просто по причине дурного настроения командиров. Офицеры нередко мордовали солдат собственноручно; весьма часто провинившихся пускали «по зелёной улице» – то есть наказывали розгами, по несколько раз проводя сквозь строй батальона…

Дурное содержание, бессмысленная жестокость, отсутствие реальной воинской дисциплины и привели дивизию к такому состоянию, что в ней, вопреки законам империи, была введена в мирное время смертная казнь. Но и это не помогало: несмотря на большую вероятность быть пойманными, нижние чины всё равно бежали за рубеж – затем, чтобы хоть как-то изменить эту постылую жизнь.

В одном из документов того времени, относящемся не к дивизии Орлова, а к соседней с ней 17-й пехотной, приведён такой факт: рядовой гренадерской роты, «служащий 12 лет, бывший уже в двух войнах и имеющий три раны, прибавил, что он хотел застрелиться, но как христианин предпочёл умереть от руки басурманов и потому бежал, зная, что они режут головы; но, имея несчастье быть пойманным, просит, чтоб его расстреляли»^{293}.

Общаясь с офицерами, Орлов видел, что далеко не все они одобряют укоренившиеся порядки. Солдаты – в особенности старослужащие, с георгиевскими крестами и знаками отличия ордена Святой Анны, с медалями за 1812 год – рассуждали, что служить бы и рады, только бы чуточку полегче было…

Понимая, что в преддверии тех событий, которые вскоре могли бы развернуться в оккупированных Османской империей странах, времени у него совсем немного, генерал и решил обращаться непосредственно к солдатам, как Суворов – перед решительным сражением. Так появился этот ставший знаменитым приказ. Он нашёл отклик во многих сердцах, ибо списки его разлетелись по всей России – в противном случае всё так и потонуло бы в ротных канцеляриях… В то время, когда жили по принципу «девятерых забей – десятого выучи», этот приказ показался глотком свежего воздуха.

Радикальные меры, предпринятые Орловым, вскоре принесли ожидаемый им результат, о чём свидетельствует приказ по дивизии № 27, подписанный генералом ровно через два с половиной месяца после 3-го приказа – 18 октября:

«С несказанным удовольствием видел я из собранных сведений по прошедшему месяцу, что число побегов чрезвычайно уменьшилось. Со всей дивизии бежало в сентябре только 16 человек, когда в августе бежало 37, а в июле – 49. Столь важный успех приписываю я попечительности гг. полковых командиров, которых я от всего сердца благодарю…

Теперь мы можем судить из опыта, к чему ведёт доброе обхождение с подчинёнными. Едва начали управлять частьми[181]181
  Так в тексте. Имеется в виду – воинскими частями, полками.


[Закрыть], нам вверенными, с отеческой попечительностью, и большая часть побегов уже прекратилась. Ещё шаг, и наша дивизия, порицаемая сперва пред всеми прочими, послужит вскоре для них примером верности и устройства. Я прошу господ полковых командиров и всех частных начальников вспомнить, что солдаты такие же люди, как и мы, что они могут чувствовать и думать, имеют добродетели, им свойственные, и что можно их подвигнуть ко всему великому и славному без палок и побоев. Пускай виновные будут преданы справедливому взысканию законов, но те, кои воздерживаются от пороков, заслуживают всё наше уважение. Им честь и слава, они достойные сыны России, на них опирается вся надежда отечества, и с ними нет врага, которого не можно было бы истребить…»^{294}

Орлов рекомендует офицерам чаще общаться с нижними чинами, входить в их нужды, воспитывать их в уважении к деяниям великих русских полководцев – Суворова, Румянцева, Кутузова… Заканчивался приказ словами: «Чтоб каждый солдат надевал с гордостью почтенный русский мундир, чтоб он с уверением[182]182
  С уверенностью.


[Закрыть] владел своим ружьём, и чтоб на каждом шагу его видна бы была гордая поступь русского солдата – первого по мужеству из всех солдат вселенной»^{295}.

И опять – указание прочитать приказ во всех ротах…

Можно подумать, что всё было очень хорошо, а далее будет ещё лучше. Но, к сожалению, нововведения далеко не всем пришлись по сердцу. Понятно, что молодые – и не очень – «прогрессивные», так сказать, офицеры восхищались орловскими приказами; а что «фрунтовики-бурбоны», «закоснелые в невежестве», этими приказами возмущались. Но гораздо больше, чем тех и других, вместе взятых, было таких офицеров, которые этих приказов просто не поняли. Как так?! Проснуться утром – и начать жить совершенно по-другому, совсем не так, как привыкли, и ждать какого-нибудь нового каприза нового начальника?

В Рукописном отделе Пушкинского Дома хранится письмо командира батальона 32-го егерского полка подполковника А.Г. Неймана, написанное им генералу Орлову в то время, когда над командиром 16-й дивизии уже сгустились тучи… Оно исполнено весьма неразборчивым почерком, в некоторых местах чернила проходят через страницу насквозь, искажая на ней написанное. Однако вполне возможно понять то, что нам нужно:

«…Вспомните приказ, который [неразборчиво] мне при вступлении вашем на дивизию, и просили моего совета, вспомните, что я вам отвечал. Скольких бы неудовольствий избавили вы меня и себя, если бы послушались? Советовал я когда-нибудь тиранить солдата? Защищал ли жестокости? [неразборчиво]; но правила моего управления не произвели буйства неповиновения, пренебрежения начальников и пр. Позвольте сказать вашему превосходительству. Вы худо знаете солдата. Эпоха управления вашего ещё не настала. Вы имели похвальное намерение [неразборчиво] доверенность и любовь нижних чинов…»^{296}

Нейман, как и многие иные, считал, что Орлов «заигрывает» с солдатами и подрывает авторитет офицеров. (В принципе та же мысль звучит и в приказе графа Витгенштейна.) Офицеры также могли думать, что «его превосходительство чудит», чему не особенно удивлялись: Орлов был гвардеец, а в гвардии к нижним чинам отношение традиционно было барственно-снисходительное – так ведь и солдаты там были специально отобранные, не только по внешним данным, но и по личным своим качествам.

Не будем идеализировать тот «человеческий материал», из которого делались «чудо-богатыри» Русской императорской армии. При рекрутской системе помещики старались сдавать в солдаты худших – если не по внешнему виду, для которого при приёме рекрутов существовали определённые критерии, то по нравственным качествам – уж точно. «Солдатчина» считалась суровым наказанием, срок службы достигал 25 лет, вот и старались господа сбагривать бездельников, пьяниц, смутьянов, нечистых на руку людей. Но далее рекрута воспитывал «здоровый воинский коллектив», помогая ему поскорее «изжить» все отмеченные недостатки: нет, наверное, смысла объяснять, как в этом суровом коллективе молодых солдат приучали трудиться наравне со всеми и не зариться на чужое…

К сожалению, отбор и подготовка офицерского состава, особенно в армейской пехоте, также оставляли желать лучшего.

Мы имеем весьма романтичное представление об армии эпохи 1812 года. Блистательные «молодые генералы своих судеб», благородные офицеры-помещики, etc. Но если обратиться к очень интересной книге Дмитрия Целорунго «Офицеры русской армии – участники Бородинского сражения», оттуда можно почерпнуть много неожиданных статистических данных. (При Бородине сражалась только часть русских вооружённых сил – но, думается, и по всей армии картина будет почти такая же.) Так, «…основная масса офицеров (77 процентов) не была владельцами или наследниками крепостных и недвижимости, а на долю офицеров-помещиков приходилось всего 3,8 процента от общего числа офицеров… По нашим данным, 20,8 процента офицеров-помещиков лично владели не более 20 крепостными мужского пола и 36,1 процента владели от 21 до 100 крепостными»^{297}. Да ведь нищета всё это была, милостивые государи! Отсюда и уровень развития соответствующий, и желание хоть как-то денежку прикопить…

Из той же книги можно узнать, что 66,8 процента офицеров армейской пехоты умели только читать и писать, на чём и заканчивалось их образование; подавляющее большинство офицеров начинало службу в своих же полках юнкерами, а то и солдатами. Нравы армейского офицерства были достаточно простые и грубые, а потому не удивительно, что дисциплина поддерживалась за счёт палки и кулака. Признаем, что в то время, да при том контингенте совсем обойтись без этого было нельзя – вот только всё должно было быть в меру… Но кто эту меру сразу определит?!

Наверное, всё-таки Михаилу Фёдоровичу прежде всего нужно было как следует поработать с офицерами, разъяснить им свою позицию, предупредив, что это не минутный каприз нового начальника, а постоянная его политика, проконтролировать выполнение приказов… Это ж только в сказках все приказы выполняются неукоснительно и немедленно!

Насколько помнится, в Западной Европе Средних веков бытовало такое правило: «вассал моего вассала – не мой вассал». То есть командиру следует руководить своими непосредственными подчинёнными. В данном случае командиру дивизии – командирами бригад и полков, своим штабом, требуя от них, чтобы они должным образом воздействовали на собственных своих подчинённых.

А тут вышло так, что солдаты вдруг получили право жаловаться на своих командиров, толком ещё и не понявших, что к чему и что им следует делать – и этим правом, разумеется, сразу же стали пользоваться (солдаты – народ ушлый, недаром «суп из топора» варят!). Это здорово нарушило субординацию, существенно ударив по авторитету целого ряда командиров, и тем самым вызвало негативное отношение многих офицеров к дивизионному начальнику.

Беда Михаила была в том, что он, не имея опыта не только полкового, но даже и эскадронного командира (командование «летучим» отрядом, разумеется, не в счёт), сразу же взвалил себе на плечи дивизию… Слова подполковника Неймана: «Вы худо знаете солдата» содержат в себе горькую правду.

Орлов со своими приказами явно поторопился – однако обстановка на турецкой границе была предгрозовая и следовало срочно наводить порядок.

Только не нужно представлять себе, что командир дивизии лишь тем и занимался, что придумывал «революционные» приказы, не выходя из собственного кабинета. Вот строки из его письма князю Вяземскому, написанного 15 октября:

«Мы здесь смирно живём, то есть не я, а все другие. Что же касается до меня, то я проехал уже 600 вёрст верхом и сажусь ещё на коня, чтоб проехать снова 800. Объезжаю всю границу, мне поверенную, и только после моего возвращения отдохну немного. Моя жизнь, друг мой, мне нравится, хотя она и не весьма приятна с первого взгляда. Много занятий, много трудов, много движения. А это мне и нужно. Дни молодости улетели безвозвратно. Я об них не жалею. Дни старости только бы не так скоро явились…»^{298}

Поездки эти не только помогали генералу ознакомиться с положением дел в полках, но и заставили его пересмотреть кое-какие собственные свои установки, свидетельством чему «Секретная инструкция для полковых командиров № 791», датированная 13 ноября 1820 года. Вот некоторые из неё фрагменты:

«1-е. Всякий полковой командир должен иметь в полку и власть и силу, ибо на его единственной ответственности лежит порядок и устройство. Но из сего не следует, что он может быть тираном своих подчинённых, ибо подчинённые такие же люди, как и он, и служат не ему, а отечеству…

4-е. С одной стороны, сказать: учите солдат во что бы то ни стало и поставьте их в самое скорейшее время на ту точку совершенства, которое требуется, – это значит позволить забить половину армии, чтоб плохо выучить другую. Но с другой – сказать солдатам в нынешнем их положении: вы освобождаетесь от всех телесных наказаний – это значит разрезать одним махом узел дисциплины и дать вольное стремление всем их страстям. То и другое опасно, но то и другое можно согласить…

7-е. Обращение в пороках, то есть в пьянстве, в воровстве такого рода, которое называют обыкновенно шалостью, в лености и проч. – всё сие может быть предупреждено строгим надзором и исправлено взысканием, зависящим от полкового командиpa, которому позволено наказывать до 100 палок; все случаи, требующие большего наказания, предаются на рассмотрение бригадных командиров…

9-е. Все наказания шомполами, тесаками и проч. уничтожаются. Римляне позволяли себя бить, но только виноградною или лаврового палкою. Вот пример великого народа для другого, не менее его славного победами и деяниями…»^{299}

Ну что ж, «виноградных палок» для сохранения римских традиций в Бессарабии было предостаточно…

Между тем если бы Орлов, как следует осмотревшись на новом месте, начал бы свою деятельность именно с этой «Секретной инструкции…», то всё у него могло получиться гораздо успешнее. Но это – общая болезнь неопытных начальников: приходить «со своим видением» и сразу же пытаться всё сделать так, как он считает правильным и полезным. А надо бы – просто осмотреться, не принимая никаких решений до окончательного понимания происходящего.

* * *

Как мы помним, Михаил Орлов по дороге в Кишинёв заезжал в Тульчин, где официально вступил в Союз благоденствия. В своих показаниях он пишет:

«У меня под началом было два офицера, которые входили в общество: Раевский[183]183
  Владимир Федосеевич Раевский (1795–1872) – майор 32-го егерского полка. Участник Отечественной войны и Заграничного похода. Арестован в 1822 году, отправлен в Сибирь на поселение в 1828 году; после амнистии остался в Сибири. Поэт и мемуарист. Официально называется «первым декабристом».


[Закрыть], майор, содержащийся под арестом в Тирасполе, и Охотников. Последний умер. Это был превосходный и храбрый молодой человек (ибо, государь, можно быть благородным человеком и принадлежать к тайному обществу). Раевский очень умный и душевный человек. К несчастью, от одного стакана пунша он теряет контроль над собой и способен наделать много глупостей. Все глупости, которые он говорил или совершал, всё это происходило под влиянием вина. Я пользовался этими двумя офицерами главным образом для того, чтобы знать, как обстоят дела в частях дивизии, и они очень помогли мне уменьшить число злоупотреблений. Кроме того, они ревностно заботились о солдатах. Оба вызвали ненависть многих лиц»^{300}.

Ну что тут можно сказать? Из всего тайного общества и было-то в 16-й пехотной дивизии лишь два человека: один умер, другой, и без того заключённый в крепость, плохо реагировал на алкоголь (заметьте, пьяницей он не назван!), а потому мог чего лишнего и сморозить… Впрочем, всё, чем занимались члены тайного общества, – это помогали командиру дивизии и «ревностно заботились о солдатах». Ну а близость их к командиру не могла не вызывать чей-то зависти, отсюда – ненависти и оговоров… Всё предельно просто, и обвинять некого.

Вышесказанному можно было бы даже поверить, если бы не стало известно, что в Союз благоденствия входила так называемая «Кишинёвская управа».

«Мало исследованная Кишинёвская управа Союза Благоденствия, которой руководил генерал-майор М.Ф. Орлов, представляет большой интерес для историка декабристского движения. Это – одна из самых активных, живущих напряжённой жизнью организаций тайного общества, деятельно готовившаяся к выступлению. Она раньше других повела пропаганду среди солдат. Тут вместе с Михаилом Орловым работали такие выдающиеся члены тайного общества, как Владимир Федосеевич Раевский, генерал Павел Сергеевич Пущин[184]184
  Павел Сергеевич Пущин (1785–1865) – офицер лейбгвардии Семёновского полка, участник войн 1805–1807 годов, Отечественной войны и Заграничного похода. Командир Охотского пехотного полка – с 1816 года; генерал-майор, командир бригады в 16-й пехотной дивизии. В 1822 году уволен от службы за болезнью, но в 1831 году поступил вновь, командовал бригадой при усмирении Польского мятежа, произведён в генерал -лейтенанты.


[Закрыть], адъютант Орлова ротмистр К.А. Охотников, полковник А.Г. Непенин[185]185
  Андрей Григорьевич Непенин (1782–1845) – участник войны 1807 года, Русско-турецкой и Отечественной войн, Заграничного похода. Полковник, командир 32-го егерского полка в 1816–1822 годах. Отставлен от службы.


[Закрыть] и ряд других. В тесном общении и дружбе с ними был находившийся в 1820–1823 гг. в Кишинёве в политической ссылке А.С. Пушкин, член масонской ложи “Овидий”, возглавленной генералом П.С. Пущиным; масонская ложа была связана с Кишинёвской управой…

По-видимому, Кишинёвская управа членов Союза Благоденствия организовалась через полковника Ф.А. Бистрома[186]186
  Фёдор Антонович Бистром (1781–1820) – полковник, генерал-гевальдигер (заведующий полицейской частью) 2-й армии.


[Закрыть], который в главной квартире в Тульчине дал “Зелёную книгу” полковнику А.Г. Непенину, позже ставшему командиром 32-го егерского полка… Непенин подписал “Зелёную книгу” и принял в Союз Благоденствия майора И.М. Юмина[187]187
  Иван Матвеевич Юмин – майор 32-го егерского полка.


[Закрыть]»^{301}.

Как видим, далеко не всё так просто… Вообще, движение декабристов до сих пор оставляет немало загадок, хотя, казалось бы, проведено следствие, состоялся суд, да и многие из членов тайного общества после своего поражения «развязали языки», рассказывая обо всём, что было… и о том, чего не было. На самом деле истины не искал никто, ни подсудимые, ни судьи, ни даже император Николай I. Государю совсем не нужно было, чтобы в стране – и в особенности за рубежом – знали о наличии в России разветвлённого антиправительственного заговора с причастностью многих известных имён. По этой причине целый ряд представителей известных фамилий, а также обладателей генеральских эполет оказался как бы и непричастен… В планах своих и требованиях декабристы обнажали многие язвы современного общества – нужно ли было императору, чтобы об этом говорили вслух? Пожалуй, наиболее выразительным примером можно назвать тот факт, что декабристы планировали отмену крепостного права, как явления экономической отсталости, но это их требование трактуется как некий «человеколюбивый жест», не больше, что даёт право современным разоблачителям обвинять декабристов в том, что никто из них своих крепостных не «эмансипировал». Невольно вспоминаются рассуждения одного из героев «Белой гвардии» М.А. Булгакова: «Дай, думает, освобожу мужиков, чертей полосатых! Сделаю им приятное…»

Но всё, что делалось, совершалось отнюдь не с целью «сделать приятное» кому-то, а в интересах России. Политика Александра I не вызывала сочувствия в широких кругах русского офицерства, да и образованного общества…

Как пишет историк, первой задачей Орлова «…по принятии начальства над 16-й дивизией было категорически запретить употребление на учениях палок, шомполов и тесаков, его вторым делом – призвать В.Ф. Раевского[188]188
  Биограф не совсем точен: изначально ланкастерскими школами руководил Охотников, однако летом 1821 года он, уйдя в отпуск по состоянию здоровья, передал руководство ими Раевскому.


[Закрыть] к управлению уже раньше учреждённой при дивизии ланкастерской школой. И затем в продолжение всего двухлетнего времени своего командования дивизией он широко и энергично действовал в этих двух направлениях… Дивизионная ланкастерская школа под руководством В.Ф. Раевского развилась блестяще, и то, что делалось в ней и что вскоре погубило Раевского, делалось, конечно, с ведома и одобрения Орлова. Не ограничиваясь Кишинёвом, Орлов основал ряд таких же училищ в тех городах и местечках дикой тогда Бессарабии, где были расположены отдельные части его дивизии, и тратил на них немало собственных денег»^{302}.

* * *

15 июня 1820 года генерал Инзов, главный попечитель колонистов Южного края, был назначен исправляющим должность наместника Бессарабской области. Местом его пребывания стал Кишинёв, куда Иван Никитич вскоре и переехал из благодатной Одессы. А 21 сентября, после продолжительной своей поездки с семейством генерала Раевского по Северному Кавказу и Крыму, сюда приехал Александр Пушкин. Наверное, первый визит, который он сделал – после, разумеется, визита к своему начальнику, в доме у которого он поселился, – был визит к Орлову. Очевидно, гость и хозяин достаточно быстро нашли общий язык, потому как уже через несколько дней они отправили в Петербург совместно написанное послание, адресованное всем «арзамасцам»:

«В лето 5 от Липецкого потопа – мы, превосходительный Рейн и жалобный Сверчок, на лужице города Кишинёва, именуемой Быком[189]189
  Река Бык – правый приток Днестра.


[Закрыть], сидели и плакали, вспоминая тебя, о Арзамас, ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающих берега Мойки и Фонтанки…»^{303}

Совсем скоро Пушкин стал в доме Орлова своим человеком, о чём свидетельствует майор Раевский:

«Орлов по привычке говорил очень свободно. За обедом у него редко было менее 15 или 20 человек: два брата Липранди, Охотников, майор Геевский, я, несколько свитских офицеров, А.С. Пушкин были всегдашними посетителями. Бригадный генерал Пущин и Волховский часто обедали и проводили вечера у него»^{304}.

Особое внимание обратим на фамилию Липранди – представителей давно уже переселившегося в Россию старинного испанского рода.

Старший из братьев, Иван Петрович[190]190
  Иван Петрович Липранди (1790–1880) – генерал-майор (1832), историк и писатель.


[Закрыть], будучи офицером квартирмейстерской части, участвовал в Шведской кампании, Отечественной войне и Заграничном походе, потом, служил в оккупационном корпусе, помогая префекту парижской полиции Видоку в поисках заговорщиков-бонапартистов. В январе 1820 года он, в чине подполковника, был определён в Камчатский пехотный полк – кажется, причиной тому была какая-то парижская дуэль, – хотя здесь, как о нём говорили, он «занимался изучением восточного вопроса».

Младший его брат, Павел Петрович[191]191
  Павел Петрович Липранди (1796–1864) – командир лейб-гвардии Семёновского полка (1842); генерал-лейтенант, начальник штаба Гренадерского корпуса (1848).


[Закрыть], офицер лейб-гвардии Гренадерского полка, очевидно, пребывал в это время здесь в отпуске.

Иван Петрович очаровал Пушкина своей образованностью: он знал многие европейские, восточные и классические языки, занимался различными областями науки, собрал и привёз обширную библиотеку, которой поэт свободно пользовался. К тому же он был прекрасным рассказчиком и много чего рассказал Александру о войне, о своих парижских приключениях и многочисленных дуэлях… Скорее всего, именно он явился прообразом Сильвио в пушкинском «Выстреле».

«По свидетельству Липранди, Пушкин особенно близок был с Охотниковым и с В. Раевским. Дружба с будущими декабристами, ежедневное общение с ними вдохновили поэта на такие вольнолюбивые стихотворения, как “Кинжал”, “Послание В.Л. Давыдову”, “Послание П.С. Пущину”. В это время у поэта возник замысел поэмы о новгородце Вадиме, возглавившем восстание против Рюрика»^{305}.

Нередко наведывался Пушкин и к самому генералу Орлову, которого он уважал чрезвычайно, даже робел перед ним, хотя тщательно скрывал это за нарочитой развязностью. Обычно он приходил к Михаилу Фёдоровичу в вычурных бархатных шароварах, усаживался, развалясь, на диван и вёл с хозяином долгие беседы на политические темы…

…Можно сказать, что провинциальный Кишинёв в то время просто изобиловал романтическими героями – кроме вышеназванных, осенью того же года сюда приехал князь Александр Ипсиланти, готовящийся поднять знамя восстания на землях Эллады. Он стал весьма частым и очень желанным гостем в доме своего былого однополчанина…