Текст книги "Михаил Орлов"

Автор книги: Александр Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

«Мастерские рассказы и весёлый нрав графа Милорадовича, бывшего душою путешествия в Крыму, заставляли государя и всех нас хохотать. Взирая на его любезность, нельзя было воображать, что он почитал себя в то время жестоко обиженным назначением графа Витгенштейна, младшего его в чине, главнокомандующим 2-ю армиею, вместо Беннигсена. Он мне в тот же вечер в Феодосии открыл своё сердце и сказал, что он намерен был выйти из службы»^{263}.

В том же мае скончался главнокомандующий 1-й армией – генерал-фельдмаршал князь Барклай де Толли. На его место император определил престарелого (на пять лет старше усопшего!) генерала от инфантерии барона Остен-Сакена, который также станет генерал-фельдмаршалом и князем…

Понятно, что граф Милорадович переживал. Если б он принял, как ему того хотелось, 2-ю армию, то не только бы жизнь его пошла совершенно по-иному, но и грядущая «Орловская история», возможно, приняла бы иной оборот, да и восстания декабристов могло бы не быть… Об этом, впрочем, в своё время!

* * *

Начавшийся 1818 год оказался богат на события. Вскоре Орлову сообщили, что Союз спасения распущен. В своих показаниях он пишет достаточно путано:

«Во время моего пребывания в Киеве начальником штаба 4-го корпуса я более, нежели когда-нибудь, был привержен к свободным мыслям, тем более что речь покойного государя на первом сейме польском возбудила во мне рвение и упование. Я тогда в полном смысле следовал правилу его императорского величества, ненавидел преступления и любил правила французской революции. (“Необходимо отделять преступления от принципов революции” – слова его императорского величества, сказанные в тронной речи на открытии первого польского сейма. – Прим. Орлова.) Сей дух свободомыслия, управляющий всею моею перепискою и всеми моими речами, поддерживал доверенность Общества, которому я ещё не принадлежал. Тогда я познакомился с некоторыми членами, а именно: с Михаилом Фон Визеным[166]166
  Михаил Александрович Фонвизин (1787–1854) – генерал-майор, командир бригады, член Союза спасения и Союза благоденствия; с 1820 года – состоял по армии, с 1822 года – в отставке. Осужден по 4-му разряду.


[Закрыть], с Охотниковым[167]167
  Константин Алексеевич Охотников (1789–1824) – заведовал юнкерской и ланкастерской школами в 16-й дивизии; в 1822 году уволен в отставку майором.


[Закрыть] и с Пестелем[168]168
  Павел Иванович Пестель (1793–1826) – полковник, командир Вятского пехотного полка, руководитель Южного общества.


[Закрыть]… Само собой разумеется, что не будучи членом Общества до самого моего выезда из Киева, я никого в Общество принять не мог.

Проезжающие через Киев члены, о коих я выше упомянул, известили меня о преобразовании первого общества в Союз благоденствия, о существовании нового устава или зелёной книжки и назвали несколько имён»^{264}.

В общем, утверждает, что как бы и знал, но ничего не делал. На самом деле всё было совсем не так. Вновь учреждённое общество ставило перед собой цели ограничения самодержавия, введение конституционной формы правления, освобождение крестьян и проведение демократических реформ в разных областях государственной жизни. Официально предполагалось действовать путём распространения просвещения и формирования «либерального» общественного мнения. И тут безо всякого сомнения можно утверждать, что в своей просветительской работе Орлов руководствовался положениями «Зелёной книги» – устава Союза благоденствия.

В уставе этом говорилось, что «Воспитание юношества входит также в непременную цель Союза Благоденствия. Под его надзором должны находиться все без исключения народные учебные заведения. Он обязан их обозревать, улучшать и учреждать новые…». Мы рассказали, как Михаил коренным образом улучшил работу корпусной ланкастерской школы для кантонистов и создал учительскую школу – что же это, как не чёткое выполнение программы общества?

«В связи с ланкастерской методой (и, соответственно, в связи с задачами Союза благоденствия. – А. Б.) стоит и деятельность Орлова в киевском отделении Библейского общества. В августе 1819 года, будучи выбранным вице-президентом отделения, он произнёс в торжественном собрании общества обширную, тщательно составленную речь, которая по содержанию сделала бы честь и любому общественному деятелю нашего времени. Поблагодарив за избрание и с горячим сочувствием очертив просветительные заслуги Библейского общества, он выступил с предложением, которое открывало обществу совершенно новое поле деятельности: он предлагал устроить в Киеве бесплатную приходскую школу всеобщего обучения для сирот и детей бедных родителей, числом до 300 человек, и содействовать возникновению таких же школ в других городах»^{265}.

Заметим, что в трактовке знаменитой энциклопедии Брокгауза и Ефрона «Библейские общества имеют целью распространение книг священного писания в разных странах и на всевозможных языках». Самым большим в начале XIX века являлось Британское библейское общество, вторым по значению являлось Американское… В России Библейское общество было открыто в 1813 году, деятельность его горячо поддерживал император Александр I, но к концу его царствования выяснилось, что общество связано с разными мистическими лжеучениями, и работа его приостановилась, а в 1826 году император Николай I вообще его прикрыл.

Орлов же вступил в Библейское общество в самую пору расцвета оного, в то время, когда его деятельность ни у кого не вызывала сомнений. В той самой своей знаменитой речи он, в частности, говорил:

«Давно уже правление[169]169
  То есть правительство.


[Закрыть] наше старается водворить просвещение в России: то выписывает из чужих земель мудрых учителей, то сооружает повсюду университеты и гимназии, духовные академии и семинарии; здесь приглашают бедных дворян и мещан в уездные школы; там созывают народ в приходские училища; везде видны усилия, но не везде успехи соответствуют усилиям. Мы всё ещё стоим несколько шагов позади от иноплеменных современников. Одно из больших препятствий есть в образе преподавания и в скудности средств. Правление не довольно существенно богато, чтобы вскоре нравственно обогатить народ. Великое множество учителей, потребных для первого образования, понудило поручить оное приходским священникам. Сии, занятые богослужением, отдалённые от прихожан большими расстояниями, едва могут уделить самую малую часть их времени для столь важного предмета. Так самое рвение к добру обуздано невозможностию, и пустынная обширность России, коею гордятся столь много бессмысленных наших сограждан, воспрещает быстрому переходу наук и движению умов.

Но промысел, бдящий над отечеством нашим, ознаменовал начало века сего, ниспослав России два великие орудия для достижения истинного просвещения: Библейское общество и взаимное обучение – одно образует умы и сердца к добродетели через слово Божие, другое распложает число читателей и сим самым довершает дело первого. Что просвещение без веры? Меч во власти злодея. Что Священное писание в руках невежды? Злато, сокровенное в недрах земли.

До сих пор взаимное обучение было принято только гражданским ведомством; я предлагаю Библейскому обществу завладеть сим действительным орудием образования народного…»^{266}

И опять то же самое: рвение и основательность в решении как порученной ему задачи, так и в выполнении уставных целей Союза благоденствия. Ну и понимание того, что для организации народного образования следует использовать все имеющиеся возможности.

Позицию Михаила Фёдоровича должным образом оценили и его единомышленники – и вообще, как говорится, широкие слои общества, недаром же она распространилась по России во множестве списков.

Князь Вяземский был в восторге. «Ну, батюшка, оратор! – писал он А.И. Тургеневу. – Он и тебя за пояс заткнул: не прогневайся! Вот пустили козла в огород! Да здравствует Арзамас! Я в восхищенье от этой речи…»^{267}

Далее в том же письме сказано: «Орлов недюжинного покроя. Наше правительство не выбирать, а удалять умеет с мастерскою прозорливостью; оно ещё ни разу не ошибалось и не выбирало вокруг себя людей, от коих ложились бы слишком великие тени. Глаз его верен, нечего сказать: набирает всегда под рост, а если иногда и захватит переросшего клеймёную меру, то в надежде, что он подастся вниз и на почве двора станет расти в землю»^{268}.

Вскоре к Орлову приехал его давний друг – другой такой же «с мастерской прозорливостью» удалённый и тоже, скажем так, «выпавший из фавора» бывший флигель-адъютант императора – генерал-майор князь Сергей Волконский. Его, при очередном переформировании войск, нежданно-негаданно и не спрашивая согласия, назначили командиром гусарской бригады. Подобное отношение генерал «почёл себе обидой» – и подал просьбу о «бессрочном отпуске за границу». До заграницы он, однако, не доехал, время провёл в основном в Одессе, после чего приехал в Киев, где и остановился у Орлова – соученика по пансиону аббата Николя, сослуживца по Кавалергардскому полку и, как выразился Волконский, «товарища боевой бивачной жизни»…

Волконский вспоминал это время и своего друга:

«У него собрался кружок образованных людей, как русских, так и поляков, и в довольном числе по случаю съезда на контракты[170]170
  Знаменитая Киевская контрактовая ярмарка.


[Закрыть], и круг даже дамского знакомства не был просто светский, а дельный. В это время у нас в России ненависть к Франции, врождённая нашими военными поражениями в войнах 1805, 1806 и 1807 годов, вовсе исчезла, кампания 12-го года и последующие 13 и 14 годов подняли наш народный дух, сблизили нас с Европой, с установлениями её, порядком управления, его народными гарантиями. Параллель с нашим государственным бытом, с ничтожеством наших народных прав, скажу, гнёта нашего государственного управления резко выказалась уму и сердцу многих и как всякая новая идея имеет коновода. Михайло Орлов по уму и сердцу был этим коноводом и действовал на просторе в Киеве, где ни предрассудки столичных закоренелых недвигателей, лиц высшего общества, ни неусыпный и рабскоусердный надзор полиции, явной и секретной, не клали помехи в широком действии и где съезд на контракты образованных людей давал случай узнавать людей и сеять семена прогресса политического»^{269}.

Из сказанного можно сделать вывод, что Орлов, не будучи официальным членом тайного общества, весьма активно участвовал в общественной или даже политической жизни.

Далее Волконский пишет:

«Я взошёл в кружок людей мыслящих, что жизнь и дела их не ограничиваются шарканьем и пустопорожней жизнью петербургских гостиных и шагистикой военной гарнизонной жизни, и что жизнь и дела их посвящены должны быть пользе родины и гражданским преобразованиям, поставляющим Россию на уровень гражданского быта, введённого в Европе в тех государствах, где начало было не власть деспотов, но права человека и народов…»^{270}

Всё это так, да только куда было деться Орлову от той самой «шагистики военной гарнизонной жизни», коли он продолжал служить и рассчитывал на какое-то продвижение по службе? Вернее, не на «какое-то», а на такое, что соответствовало бы его уровню, опыту и заслугам!

«Когда весною 1819 г. открылась вакансия начальника штаба гвардии и друзья Орлова в Петербурге захотели выставить его кандидатуру на эту видную должность, он решительно отверг их предложение. “Что мне делать в Петербурге? – писал он по этому поводу А. Раевскому. – Как я возьму на себя должность, которую оставить можно только вследствие опалы, занимать – только по милости? Вы меня знаете: похож ли я на царедворца и достаточно ли гибка моя спина для раболепных поклонов? Едва я займу это место, у меня будет столько же врагов, сколько начальников… Конечно, лучше быть начальником главного штаба, чем начальником бригады, но ещё лучше командовать дивизией. Поэтому я оставлю своё нынешнее место только для того, чтобы принять командование, а не для того, чтобы повиноваться другому, потому что из всех известных мне начальников я предпочитаю того, кому сейчас подчинён…”»^{271}.

Далее Орлов просит сына своего корпусного командира узнать, «как относится ко мне общественное мнение». Ранее, кстати, он просил Александра выяснить, не забывают ли его при дворе – и вообще, как там к нему относятся?

Генерал льстил себя надеждой, что через какое-то время государству понадобятся люди «благомыслящие и умеющие видеть дальше своего носа», «чистые люди»… Однако войн в нынешнее царствование больше не будет, а опыт российской истории неоднократно уже доказал, что потребность в истинных военных профессионалах – мыслящих, инициативных, независимых – у государства возникает лишь после первых неудач очередной войны. До этого же в почёте «паркетные» военачальники, умеющие чётко организовывать и блистательно проводить парады…

* * *

Войны не предвиделось, а потому дивизию под команду Орлову – хотя об этом пять раз просили и высокопоставленные друзья его, и его командиры, то есть Раевский и граф Витгенштейн, – император не давал.

«Золотые дни моей молодости уходят, – писал Орлов Александру Раевскому. – И я с сожалением вижу, как пыл моей души часто истощается в напрасных усилиях. Однако не заключайте отсюда, что мужество покидает меня. Одно событие – и всё изменится вокруг меня. Дунет ветер, и ладья вновь поплывёт. Кому из нас ведомо, что может случиться? На всё готовый, я понесу в уединение или на арену деятельности чистый характер, – преимущество, которым немногие могут гордиться в нынешний век»^{272}.

Глава тринадцатая.
«В МОЛДАВИИ, В ГЛУШИ СТЕПЕЙ»

«Дунет ветер, и ладья вновь поплывёт…»^{273} – писал Михаил Орлов. И ветер действительно дунул, а дальше – как в стихотворении Пушкина:

 
…и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.
Плывёт. Куда ж нам плыть?^{274}
 

Куда? В Кишинёв! Сбылось то, о чём так долго мечталось – 3 июня 1820 года генерал-майор Орлов был назначен командиром 16-й пехотной дивизии, расквартированной на самой юго-западной окраине империи, в Бессарабии.

«Я, наконец, назначен дивизионным командиром, – сообщил он Александру Раевскому. – Прощаюсь с мирным Киевом, с сим городом, который я почитал сперва за политическую ссылку, и с коим не без труда расстаюсь. Милости твоего батюшки всегда мне будут предстоять, и я едва умею выразить, сколь мне прискорбно переходить под другое начальство. Но должно было решиться. Иду на новое поприще, где сам буду настоящим начальником»^{275}.

Закономерен вопрос: почему вдруг Александр I сменил гнев на милость и поддался на уговоры друзей и командиров Орлова? Ответ предельно прост: кажется, на турецких границах опять начинало пахнуть порохом, а значит, пора было вспомнить про опытных боевых командиров…

В то время Оттоманская империя находилась под угрозой гибели. «От реформ Селима[171]171
  Селим III (1761–1808) – султан Османской империи в 1789–1807 годах.


[Закрыть] не осталось почти никаких следов, а Махмуд[172]172
  Махмуд II (1785–1839) – султан Османской империи в 1808–1839 годах.


[Закрыть], сожалевший об этой неудаче, не решался ещё открыто взять на себя продолжение реформаторской политики. Янычары по-прежнему господствовали в Константинополе… Алжир и Тунис находились в чисто номинальной зависимости от Порты, и Европа не признавала вассальных уз, связывавших эти области с Турецкой империей. Багдадский пашалык фактически был почти совершенно независим. В Аравии ваххабиты продолжали оказывать упорное сопротивление войскам Мехмеда-Али. Последний, отделавшись от мамелюков, правил Египтом почти на правах независимого государя. В Малой Азии ускатский паша Чапван-оглу отвоевал себе нечто вроде королевства, из которого султан никак не мог его выбить; во внутренних областях шли вечные раздоры между деребеями; а на побережье господствовала всесильная олигархия Кара-Осман-оглу…»^{276}

Признаем, не всё понятно, но звучит жутко! Для полноты картины можно добавить, что постоянно волновалась Босния, что Сербия сделалась почти совсем независимой, а Черногория не только пользовалась независимостью, но и стремилась расширить свои границы; неспокойно было также в Молдавии и Валахии. А уж что тогда творилось в землях Эллады!

«Наконец, начал пробуждаться греческий народ, и это пробуждение проявлялось как в военных приготовлениях, так и в мирной пропаганде школ и газет. Если образовавшееся в 1814 году в Афинах общество Филомузы ещё скрывало свои политические стремления под оболочкой чисто литературной программы, то иначе обстояло дело с Дружественной гетерией[173]173
  Тайное общество «Филики Этерия».


[Закрыть]. Это было тайное общество, возникшее приблизительно около того же времени и ставившее перед своими членами задачу “военного объединения” не только всех греков, но даже “всех христиан Турецкой империи в целях торжества креста над полумесяцем”»^{277}.

Особенную надежду греческие повстанцы возлагали на единоверную Россию и её государя. Поэтому 31 марта того же 1820 года генерал-эфором – блюстителем «Верховной Власти», да ещё и с титулом «Благодетеля» – был признан генерал-майор князь Александр Ипсиланти[174]174
  Александр Константинович Ипсиланти (1792–1828) – князь, корнет Кавалергардского полка (1808); генерал-майор (1817).


[Закрыть], сын господаря Молдавии и Валахии, а ныне – командир бригады 1-й гусарской дивизии. Он был известен Орлову не только по Кавалергардскому полку, но и как флигель-адъютант императора. Князь участвовал в Отечественной войне и Заграничном походе, лишился в бою под Дрезденом правой руки, но продолжал служить.

Вот только отношения с русским государем складывались не так просто, как бы хотелось…

«Время Венского конгресса было особенно благоприятно для патриотических надежд греков. Их соотечественник граф Каподистрия[175]175
  Иоанн Антонович Каподистрия (1776–1831) – граф, грек по происхождению, министр иностранных дел России (1816–1822), первый правитель независимой Греции в 1827–1831 годах.


[Закрыть] был доверенным лицом и ближайшим сотрудником Александра I по иностранным делам; благодаря его стараниям, в Венский трактат не была внесена статья, гарантирующая неприкосновенность Порты. Не только славяне, но и греки полагали, что “освободитель Европы” намерен сделаться и освободителем христианского востока: самое имя “Священного союза” вводило многих в заблуждение относительно цели этого учреждения и возбуждало уверенность, что этот союз может быть направлен против врагов Креста…»^{278}

К сожалению, это были только догадки и надежды. Министр Иоанн Каподистрия с горечью говорил своим соотечественникам, что Александр I «вовсе не намерен воевать с турками и расстроить свои отношения с Англией», хотя для пользы греков он и будет делать всё возможное. Но – в известных пределах.

Тем временем князь Ипсиланти, испросивши заграничный отпуск для лечения, отправился в Одессу, тогда ещё «заграницей» не являвшуюся, где стал заниматься подготовкой грядущего возмущения… Всем было понятно – по крайней мере очень многие на это весьма надеялись, – что если народ Греции восстанет, то вряд ли Россия сможет оставаться в стороне.

Можно понять, что совсем не случайно Александр I поручил 16-ю пехотную дивизию инициативному и отважному генералу – обстановка была тревожная. Михаил вскоре напишет в одном из своих писем: «У нас большие известия и отовсюду что-то возгорается похожее на предвозвещение общего пожара».

Хотя самому Орлову новое назначение поначалу не очень понравилось. Перед отъездом в Кишинёв он писал князю Петру Вяземскому:

«Я еду, любезный друг, в дальний край, в тридесятое царство, и отдаляюсь от центра России с некоторым печальным духом, которого сам себе пояснить не могу. Хотя моё желание исполнилось, хотя я чувствовал бы себя обиженным, ежели б правительство не дало мне сего знака доверия, однако же я не могу без горести переселиться среди молдаван и греков, коих ни язык, ни образ мыслей, ни намерения, ни желания не могут согласоваться с моими чувствами. Я чувствую себя изгнанником. Я вне круга моего, я брошен без компаса на неизвестное море и отдаляюсь от отечества, не зная, когда в оное возвращусь, ибо моё намерение есть приковать себя к новой моей должности так, как прикован был к старой. Пожалей обо мне, ты, который, в пустыне варшавской, где никакое эхо не отвечает сердцу твоему, можешь чувствовать то, что я чувствую, и, следственно, понимать мои изречения… Жребий мой не слишком завиден, хотя многие может быть и завидуют. Какая бы разница, ежели б я получил дивизию в Нижнем Новгороде или в Ярославле. Я бы был как рыба в воде. Но что делать? Должно решиться, и я возьмусь за гуж от всех сих сердца и рассудка»^{279}.

А может, генерал несколько лукавил? Ведь это письмо он, во-первых, адресовал другу своему Асмодею, известному либералу, а во-вторых, в далёкую Варшаву, по пути к которой послание пройдёт не только через много рук, но и, что вполне возможно, через много любопытных глаз… Вот и писал он в том же письме про то, что будет «принуждён жить посреди низкого народа, коего и предрассудки мне неизвестны и нелюбопытны».

Александру Раевскому он в то же самое время сообщал совершенно иное:

«Посылаю тебе газеты (очевидно – зарубежные издания, поступившие в обход цензуры. – А. Б.). У французов загорается, и так это не кончится. В Турции также беспокойно. Янинский Али-паша[176]176
  Али-паша Янинский (1741–1822) – фактический правитель Албании и части Греции; реформатор; в православную веру не переходил, но немало сделал для возрождения Греции.


[Закрыть] на 80-м году своей жизни, говорят, принял веру христианскую и грозит туркам освобождением Греции. Ежели б 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьём, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился»^{280}.

Стоит обратить особенное внимание на идею «пошутить» – скоро она будет предложена на полном серьёзе… «Сибирские кремни» требуют своего объяснения – но это будет сделано несколько позже.

Покидая Киев, Орлов не имел возможности проститься с Раевскими: ещё в мае все они отправились в длительное путешествие на Кавказские Минеральные Воды и в Крым. Причём Софья Алексеевна и Екатерина поехали туда из Петербурга… Участие в поездке принимали и сыновья генерала, взявшие для этого отпуск. Кстати, в Екатеринославе[177]177
  Город Днепропетровск.


[Закрыть], 26 мая, два Николая Николаевича забрали с собой – по дружбе отпросив его у главного попечителя колонистов Южного края генерал-лейтенанта Инзова[178]178
  Иван Никитич Инзов (1768–1845) – управляющий новороссийскими губерниями (1822), новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабии; генерал от инфантерии (1828).


[Закрыть] – только что прибывшего туда на службу и сразу заболевшего коллежского секретаря Пушкина, который будет сопровождать Раевских, а потом обессмертит эту поездку в своих стихах…

Милейший «Инзушка», как нарёк его Пушкин, напишет в Петербург одному из своих друзей:

«Расстроенное его здоровье в столь молодые лета и неприятное положение, в котором он, по молодости, находится, требовали, с одной стороны, помощи, а с другой – безвредной рассеянности, а потому отпустил я его с генералом Раевским, который в проезд свой через Екатеринослав охотно взял его с собою»^{281}.

Вывод прост: надо знать, с кем дружить… А наш герой встречался тогда с совершенно иными людьми. По пути в Кишинёв он должен был прибыть в город Тульчин Подольской губернии, где дислоцировался штаб 2-й армии, и представиться главнокомандующему графу Витгенштейну. Никаких проблем это не создало, так как граф давно знал Орлова, относился к нему по-доброму и сам не раз просил императора о назначении его дивизионным начальником.

Но были в Тульчине иные встречи, которые отразились на судьбе Михаила.

«В 1820 году, будучи назначен командиром 16-й пехотной дивизии, я проезжал через Тульчин, где на меня навалились Фонвизин, Пестель и Юшневский[179]179
  Алексей Петрович Юшневский (1786–1844) – генерал-интендант 2-й армии; действительный статский советник (1823); осужден по 1-му разряду.


[Закрыть]. Все они чувствовали, что находятся в опасности и что подвергают ей себя понапрасну. Они заимствовали для своего общества систему иллюминатов, предусматривающую подчинение одному вышестоящему двух подчинённых с последующим дроблением на двое. Но подобная система требует величайшей продуманности и неуклонного её применения, к чему они были неспособны. Все звенья общества были перепутаны, и каждый его член был известен всем другим. После трёхлетней работы их оказалось примерно 80 человек. Они были рассеяны по всей империи, не имея связи между собой и без определённой цели, шумели по поводу и без повода…»^{282}

Так писал Михаил Фёдорович в своих показаниях. Якобы ничего серьёзного – мол, заигрались господа офицеры в модные тайные общества и конспирацию. Прямо совсем по-грибоедовски: «Шумим, братец, шумим!»

Вот только последующие действия Орлова, о которых он также пишет в показаниях, кажутся совершенно нелогичными:

«Таким образом, когда я прибыл в Тульчин, мне стали доказывать, что раз я знаю все их тайны, то и сам не должен оставаться вне опасности. Я уступил перед этими доводами. Происходило это в 1820 году в июле или августе месяце.

Во все последующие месяцы я ничего не слышал…»^{283}

Да, благородно – разделил опасность с товарищами. Прекрасно! А ведь между Орловым и этими товарищами – обратимся к тому же «Горю от ума» – «дистанция огромного размера»! В армии, даже в личных взаимоотношениях, служебное положение, как правило, учитывается.

Михаил Фёдорович был генерал-майор и дивизионный командир. Юшневский в то время пребывал в чине коллежского советника, чиновника 6-го класса; Фонвизин стал генерал-майором лишь в феврале 1820 года и тогда же принял бригаду в 12-й пехотной дивизии – то есть во всех отношениях (кроме возраста) был моложе Орлова; Пестель, состоявший при штабе 2-й армии, вообще был гусарским подполковником. Верится с трудом, что эти заговорщики стали убеждать Михаила Фёдоровича, что если он «знает все их тайны», то должен и делить с ними опасность… Нет, господа, людям такого уровня обычно предлагают не «разделить», но «возглавить»!

Как бы то ни было, в тайное общество Орлов вступил, и вступил не просто так, «делить опасность», ибо в «Алфавите декабристов» Михаил значится как «член Коренного совета» Союза благоденствия – то есть находится в руководстве.

К тому же, несмотря на все уверения Орлова, рассчитанные на мнимую доверчивость молодого царя, так называемая Тульчинская управа, принявшая его в ряды Союза благоденствия, была весьма серьёзной и деятельной организацией.

«Тульчинская управа насчитывала не менее 30 человек, т. е. была самой многочисленной из известных нам управ Союза Благоденствия. По количеству членов она одна равнялась всему Союзу Спасения»^{284}.

Получив указания начальства и официально связав свою судьбу с тайным обществом, Орлов прямиком отправился к месту назначения – в Кишинёв.

* * *

Бессарабия, лежавшая между Прутом и Днестром, со знаменитыми по боевым делам прошлого крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил, отошла к России по Бухарестскому мирному договору, завершившему турецкую войну 1806–1812 годов. На вновь приобретённой территории стояла дивизия генерала Орлова, готовая в любой момент скрестить штыки с извечным противником, который вряд ли смирился с потерей этих земель.

В состав 16-й дивизии входили четыре пехотных и два егерских полка – три бригады. В известном письме Михаил нарёк свои полки «сибирскими кремнями». Почему? По названиям. Во времена Петра I вновь образуемым пехотным и драгунским полкам обычно давали имена тех городов, где они формировались. При Павле I полки назывались по фамилиям шефов и со сменой шефа их наименования периодически менялись. Потом, при Александре I, имена вновь стали давать по городам – но уже без разницы, имели ли они какое-то отношение к данным населённым пунктам или нет. Егерские полки были «номерными».

«Биографии» большинства полков дивизии были схожи друг с другом: Камчатский, Охотский и Якутский пехотные, а также 32-й егерский полки были сформированы в 1806 году – тогда-то о них, по словам Орлова, и «притупился турецкий булат». Потом они воевали с Наполеоном: одни в составе Дунайской, другие – 3-й Резервной армии; затем ходили в Заграничный поход. Камчатский и Якутский полки брали Париж; якутцы ещё и остались во Франции в составе корпуса графа Воронцова. За боевые отличия камчатцы и охотцы были награждены георгиевскими знамёнами. 31-й егерский полк был также сформирован в 1806 году, но участвовал в Шведской войне, в 1812 году воевал на территории Курляндии и Лифляндии, а в 1813-м осаждал Данциг.

Самым старшим был Селенгинский полк, сформированный в 1796 году, в начале царствования Павла I, да ещё и в сибирском Селенгинске. Боевое крещение полк получил в Отечественную войну, в составе 1-й Западной армии. Селенгинцы сражались при Островно, Смоленске, Валутиной горе и Бородине, так что в сентябре от полка остался один лишь батальон. Получив пополнение, полк участвовал в основных боях 1812–1813 годов, а в феврале 1814-го почти полностью погиб у французского города Мормана, где дрался в окружении…

Действительно, это были боевые, испытанные, надёжные воинские части.

А ведь после Заграничного похода прошло уже шесть лет – и время это не лучшим образом отразилось на победоносном русском воинстве. Недавний демократизм уступил место строгой субординации. Отважных отцов-командиров, водивших солдат в бой, сменяли жестокие «мастера фрунтовой эквилибристики».

В конце 1817 года дивизию принял генерал-лейтенант Кирилл Фёдорович Казачковский (1760–1829), отважный и опытный боевой генерал, делавший свою карьеру довольно медленно. Чином капитана он был награждён ещё за штурм Очакова, уже 28 лет от роду; только в 1807 году, за отличие в Прусскую кампанию, он получил чин генерал-майора и орден Святого Владимира 3-й степени; при Люцене, командуя 5-й пехотной дивизией, Казачковский самолично возглавил контратаку, был ранен и выбыл из строя до конца войны – наградой за мужество был ему чин генерал-лейтенанта. Это был человек старых правил; очевидно, сказывался и почтенный по понятиям того времени возраст: генерал, что называется, «дослуживал». Это не могло не отразиться на обстановке, сложившейся в соединении…

Ознакомившись с положением дел, Орлов был поражён отношением офицерского корпуса к личному составу, именуемому в ту пору «нижними чинами», и воистину роковыми последствиями этого отношения. В результате уже 3 августа, то есть буквально сразу, генерал подписал беспрецедентный приказ по дивизии – под нумером три. В нём говорилось:

«Г. Кишинёв Августа 3-го дня 1820 года.

Вступив в командование 16-ю пехотною дивизиею, я обратил первое моё внимание на пограничное расположение оной и на состояние нижних чинов. Рассматривая прежний ход дел, я удивился великому числу беглых и дезертиров, и устрашился, увидев, что начальство для прекращения побегов принуждено было приступить к введению смертной казни в сей дивизии, тогда как оная казнь в мирное время целой России неизвестна. Сие должно доказать каждому и всем, сколь велико то зло, для искоренения которого принята правительством столь строгая мера, противная столь общему обычаю отечества нашего»^{285}.

Михаил Фёдорович называет три причины, побуждающие солдат к побегам: «недостаток в пище и пропитании», «послабление военной дисциплины» и «слишком строгое обращение с солдатами и дисциплина, основанная на побоях».

Каждый из этих пунктов он подробно разбирает в своём приказе и даёт конкретные указания офицерам.

Так, выразив недоверие по поводу того, что могут найтись чиновники, обкрадывающие солдат, Орлов предупреждает: «Но ежели, сверх чаяния моего, таковые злоупотребления существуют где-либо в полках вверенной мне дивизии, то виновные недолго от меня скроются, и я обязуюсь перед всеми честным моим словом, что предам их военному суду, какого бы звания и чина они ни были»^{286}. Говоря про дисциплину, он также обращается к офицерам, рекомендуя им подавать нижним чинам пример ревностного отношения к службе, больше времени проводить с солдатами, занимаясь тем, что ныне именуется «воспитательной деятельностью». Далее следует вывод, не потерявший актуальности и в наши дни: «Когда солдат будет чувствовать всё достоинство своего звания, тогда одним разом прекратятся многие злоупотребления, и от сего первого шага будет зависеть всё устройство дивизии. Большая часть солдат легко поймут таковые наставления. Они увидят попечения начальства и сами почувствуют свои обязанности. Я сам почитаю себе честного солдата и другом, и братом»^{287}. Зато в следующем пункте командир идёт от обратного: «Я почитаю великим злодеем того офицера, который, следуя внушению слепой ярости, без осмотрительности, без предварительного обличения, часто без нужды и даже без причины употребляет вверенную ему власть на истязание солдат… Начальник, который жестокостью или несправедливостью побудит солдата к побегу, делается настоящим его убийцею»^{288}. Такие офицеры, предупреждал Орлов, будут навсегда отставляться от командования.