Текст книги "Искатель, 2003 № 02"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Боб Грей,Ирина Камушкина,Олег Макушкин,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Первый знаменосец Аваддона Губителя князь Азазель восседает верхом на одноглазом Кетебе, чешуйчатом и волосатом демоне полуденного жара. Кетев-Яшуд Зогораим его подлинное имя, и второй свой глаз он прячет в середине ядовитого сердца. Облаченный в диковинные шипастые и ребристые доспехи, Азазель предводительствует теми из аггелов бездны, что не участвовали в Первом Восстании серафа Саббатеона, а были повержены волей Триединого гораздо позже: это они сходили на гору Гермон и брали в жены дочерей человеческих, породив гигантов, за что и поплатились – Ревнитель не прощает любви к кому-либо, кроме как к самому себе. И теперь они все – бывшие когда-то прекрасноликими началами и архангелами, а ныне деформированные в уродливые личины дьяволов – пришли за своим полководцем в решительном стремлении оспорить самовластье Отца Всего.

С ними были их вожди: герцог Пруслас – столб темного пламени с головой ночного ворона, и повелитель водяных аналий маркиз Гамигин; страж Каакринолас, крылатый вождь человекоубийц, и сам Мастер Леонард, Великий Магистр шабашей, шеф ведовства и черной магии, как всегда погруженный в меланхолию, сопровождаемый иссохшими каргами и стригонами.

Небо над адским воинством темнело от туч львинозубой саранчи с человечьими лицами, однако их хозяина, Великого князя Аваддона нигде видно не было.

Князь Маммон тоже привел в последний бой преданных ему гипохтоний – убивающих дыханием рудничных тварей. Огромные стада их оставляли за собой безжизненные поля вытоптанной в пыль земли. Но и истерзанная гипохтониями почва не оставалась в покое: она вспучивалась безобразными волдырями, шевелилась, словно кишащий личинками труп, и, казалось, двигалась сама вослед войску – то, прячась под слоем почвы, ползли за Маммоном ужасные ми-зофаэсы, бегущие света странные демоны, слепые и почти бесчувственные. Они поднялись по зову хозяина из самых отдаленных глубин нижней преисподней и влеклись вперед, гонимые тысячелетним гладом – неизбывной жаждой к пожиранию живой плоти.

Маммона окружали его ближайшие соратники, первые в своем, некогда ангельском, чине. И толпа безликих диббуков следовала за ними.

Фобетор почувствовал, как кто-то трогает его за плечо, и с трудом отвел взгляд от развертывавшегося перед ним величественного зрелища.

– Что же это, стратор? – спросил подошедший Бухие Монту, бледный и потерянный – и следа не осталось от его обычной бравады. – Что-то будет теперь?

– Живой! – обрадовался Фобетор, хватая того за плечи. За время их совместных странствий он успел искренне привязаться к ветерану-эскувиту.

– Ты туда глянь, – прервал его Монту, указывая в сторону Морнегонды.

Мандатор посмотрел в том направлении, и его аж передернуло: сама ведьма куда-то запропастилась, не видно было, впрочем, и ее пентаграммы – зато всё это место покрывало сейчас белесое грибоподобное образование в полтора человеческих роста. И оно продолжало разбухать, расти, подыматься. Но главное – этот омерзительный вырост словно бы оживал, приобретая все большее сходство с человеческой фигурой. Да, так и есть! – морщинистое тулово зиждилось на паре кряжистых ног, кривых и коротких, из покатых плеч торчали бугрящиеся узлами мышц руки, толщиной сравнимые с древесными стволами, а вот головы у нарождающейся чудовищной твари не было вовсе. Зато было лицо, вернее, его уродливое подобие медленно проступало на богатырской, ритмично пульсирующей груди вызванного ведьмовскими заклинаниями существа. Вся эта антропогрибная масса непрестанно содрогалась и – росла, росла!

Грузное чрево, нависая над землею, соединялось с нею странным выростом, схожим с пуповиной новорожденного; отросток этот тоже размеренно пульсировал – то расширяясь, то вновь сужаясь – будто перекачивал жизненные соки земли. И в такт с пульсацией пуповины сотрясалась вся туша безголового монстра, с каждым толчком раздаваясь вширь и вверх. «Неужели вот это и есть он – Безначальный Сераф, Кромешный Владыка, Саббатеон Жизнекрушитель?!» – растерянно подумал Фобетор.

Как бы в ответ на его невысказанный вопрос, в груди чудовища что-то лопнуло, образовав пещеристую дыру пасти, и, подъяв кверху руки, едва не превышающие уже длиной брюхатое тулово, оно издало низкий утробный рык. Протяжный приветственный вой адского воинства был ему ответом.

Фигура Крушителя росла, наливалась мощью, становясь поистине циклопической; связующая его с землей пуповина яростно пульсировала – черные и алые прожилки так и змеились по ней, рождая причудливые узоры; да нет – Фобетор прищурился, всматриваясь – не узоры, а, скорее, какие-то письмена.

– Конечно, письмена, – осипло прошептал ему на ухо Бухие – мандатор и не заметил, что, оказывается, рассуждает вслух, – это же тот самый свиток, чтоб ему сгореть, который проклятая стрига вытащила из нашего гомункула!

Фобетор пригляделся еще внимательнее: пожалуй, старый эскувит прав – это действительно свиток. Мандатор давно уже догадывался, что на самом деле представляет собой загадочный пергамент и почему он столь ценен для всех – разумеется, Договор – роковое соглашение, скрепив которое своею кровью на лоскуте собственной кожи, Первый Андрасар продал душу Падшему Серафу, а вместе с ней и души миллионов подданных, подчинив все пространства обширной империи, простершейся от Гехиномской пустыни на западе до океана Нун на востоке, Кромешному Властителю. И вот теперь этот Договор выдавливает в тварный мир самого своего Хозяина – владыку Десятой Башни, Башни Сатаны.

Нарождающийся Темный Сераф вновь оглушительно рыкнул и потряс древоподобными ручищами. Над его головой – точнее, над тем местом, где должна была быть голова, – сформировался жгут черного ветра и взвихрился ввысь, образуя расширяющуюся воронку. Достигнув серых предутренних небес, она моментально втянула в себя все облака, тучи, кажется, даже сам воздух, и закружилась гигантским самумом – иссиня-черным снаружи и тяжко-багровым внутри.

Где-то за невидимым горизонтом народился низкий басовитый гул. Потом из-за горных вершин прикатились первые раскаты грома. И вдруг грянуло – многоголосо и яро! Сотни ветвистых ослепительно-серебряных зигзагов одновременно расчертили небосвод от края до края, и свирепый очистительный ливень – настоящий водопад – низвергся на мятежную землю.

А инфернальный смерч поднимался все выше, бил в небесный барабан черным тараном, точно намереваясь взломать скорлупы дольнего мира и вторгнуться в мир горний, бросая вызов самому Триединому.

И Триединый принял вызов: неестественно ранний восход осветил край неба – только не на востоке, а на западе – а затем, из-за горизонта медленно выкатился на стремительно просиявшие небеса лучезарно-радужный кокон. Три равновеликие огнистые сферы, непостижимо заключенные одна в другую – триада в монаде, – излучали свет такой мощи и резкости, что Фобетор, боясь ослепнуть, поспешил зажмуриться. Ему лишь показалось, что он успел разглядеть в них очертания лица – вполне человеческого.

Знамена адских архонтов взметнулись в мстительном предвкушении; все саббатеоново воинство, целиком заполнившее долину Полей, а возможно, и пространство за хребтами гор, теперь четко видимое в плеромном сиянии пузыря Триединого, – разом пришло в движение, изготавливаясь к решающей атаке. Земные недра загудели, почва под ногами ощутимо дрогнула, и эскувит с мандатором в поисках опоры ухватились друг за друга.

– Эх, сейчас начнется! – пообещал Бухие. – Не жилося тихо – накликали лихо…

Послышался стон – это очнулся Икел; он тяжело привстал и огляделся вокруг.

– Что вы натворили! – воскликнул он в ужасе.

– Это вроде как не мы – ответил Фобетор брату.

– Мы не мы – какая разница! – прокричал эскувит. – Драпать надо отсель, покуда нас тут не задавило.

– Да куда драпать, – обреченно пожал плечами мандатор, – похоже, везде то же творится…

Его прервал рокот подземного грома; почва содрогнулась пуще прежнего и пошла волнами, образуя новый ландшафт, а потом вдруг взорвалась фонтанами темного фосфорного огня. Особенно сильный толчок сбил Фобетора с ног, падая, он увлек за собой Монту, и они оба повалились на Икела.

Лежа на бьющейся в конвульсиях земле, не в силах подняться, все трое увидели, как от выпузырившегося в полнеба кокона одна за другой неведомо из чего возникают и опускаются к восставшей земле гигантские ступени, будто отлитые из отверделого солнечного света, – небесное воинство строило знаменитую Лествицу Иакова.

Когда последняя ступень коснулась бурлящей земли, вниз по ней, вращаясь, оставляя за собой длинные шлейфы пламени, запрыгало множество причудливых колес с двойными ободьями, усеянными сапфирами очей – безвеких и зрачкастых.

– Офанимы! – выдохнул Икел. – Офани… – и потрясенно осекся – следом за офанимами, грозной неспешной поступью спускались уже бесчисленные рати ангелов, архангелов, начал, властей, сил, господств, престолов, херувимов и серафимов.

С отчаянным, но отнюдь не обреченным воем армия Саббатеона устремилась к подножию Лествицы. И без того невыносимый, гул тысячекратно усилился – это, подрытые ужасными мизофаэсами – нерассуждающими слугами Темного Серафа, – зашатались и стали рушиться опоясывающие Поля Пару горные гряды; целые пласты почвы и скальных пород отслаивались и съезжали в долину, сметая все на пути сокрушительными селевыми потоками.

К Фобетору с неожиданной ясностью пришло осознание, что битва эта станет поистине последней. Не для Триединого и не для его извечного врага – еще неизвестно, кто из них выйдет победителем, – а для мира людей. Столь массированного, фронтального столкновения хрупкому тварному миру не выдержать.

Решение пришло неожиданно и само собой. Скорее, неосознанный порыв, наитие, чем результат последовательных умозаключений.

– Скажи, – стараясь перекрыть гул разгулявшихся стихий, крикнул он брату, – твой меч действительно освящен?!

– Что?! А… да, самим архипастырем! Только зачем он тебе? Свой шанс мы упустили – и ты, и я!

Мандатор неопределенно покачал головой и, закинув двуручный бракемар Икела за спину, упал в траву и пополз. Земля тряслась, земля змеилась трещинами и расползалась у него под руками, как гнилой кафтан, но цель была слишком близка – и он дополз.

Остановившись, Фобетор приподнял голову: прямо перед ним возвышалась целая гора плоти – Саббатеон Крушитель – их разделял какой-то десяток шагов. Телесное воплощение Безначального Серафа почти завершилось – он был безобразно, чудовищно материален; тем не менее его тело – нелепое безголовое туловище, сплошь покрытое блестящей слизью, в которой копошились жуки и белесые черви – продолжало расти, напитываясь земными живительными соками. Упершись в дрожащую твердь колоннами рук, выгнув бугристую спину, он ревел в разверзнувшиеся небеса что-то раскатисто-надрывное. Фобетор прислушался: удивительно низкие перекаты его рева складывались в замедленные, донельзя растянутые во времени фразы:

– ПОО-ЖЖИИРРА-АТЕЛЬ! Я-АА И-ИДУУ!

Мандатор несколько раз глубоко вздохнул, решительно вскочил на ноги и, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, с короткого замаха, что было силы рубанул по все еще пульсирующей пуповине свитка.

Густая зеленая струя ударила из обрубка; Безначальный Сераф как-то странно крякнул, оборвал свой непрестанный рык, его монструозное тулово враз обмякло, пошло морщинами и стало быстро опадать, расползаясь по краям пузырящимся чернильным болотом. И тут. же подземный гул стих, окольцовывающие долину горы перестали сотрясаться и рушиться, а уже в следующее мгновение почти достигшие подножия Лествицы колонны адских архонтов замерли, штандарты их зашатались, и мириады демонических фигур стали блекнуть, делаясь на глазах мутными, потом полупрозрачными, пока не истаяли вовсе, словно их и не было никогда.

Хор торжествующих Бене-ха-Элохимов грянул с небес; огнистая сфера Триединого выкатилась на самую их середину, и яростное сияние Плеромы залило всю истерзанную землю от края до края, от горизонта до горизонта. Тени исчезли, предметы вокруг словно утратили объем и стали двумерно-плоскими.

Победа! Полная, сокрушительная победа Света над Тьмою, Добра над Злом! Порядка над Хаосом!

– Славься, о трижды сильный! – пели шестикрылые серафы. – Славься, полностью совершенный!

«Неужели конец? – подумалось Фобетору. – Выходит, он сам… своими руками отдал победу враждебному божеству? Нет, что-то не так… как-то неправильно все это…»

– Осанна тебе, Пронойя! – ликовали четырехликие херувимы. – Отец и Материнское Чрево Всего!

Однако, не чересчур ли радостно – даже истерично – звучит победный хор элохимов? А кокон Триединого? Почему он продолжает увеличиваться – набухает, пузырится, растет? Хотя, что теперь может ограничить его? Все препоны рухнули, всякие барьеры исчезли. Враг, вместе с присными ему силами, повержен… Некому и нечему замедлить неудержимое вздутие. Вот уже он разросся так, что целиком закрыл небо, и если сейчас не остановится, то поглотит и землю…

– Аллилуйя, о непостижимый, никто не дерзнет постичь Тебя! – трубят хоры господств и престолов. – Возрадуйся, неизмеримый – кто сможет измерить Тебя?

– Славься! Славься! Славься! – подхватывает слитный горний хор.

Болезненный, терзающий уши, проникающий до самого спинного мозга звук рвущейся материи заполнил пространство; небесная капелла дала петуха и сорвалась в фальшивом дисканте. А в следующий миг вселенную – все семь небесных сфер и девять адских кругов, от Первобежной Тверди до бездонных пропастей Шеола – потряс чудовищной силы разрыв – густой, сочный – и радужный пузырь лопнул!

С истошным визгом оборвались осанны Бене-ха-Элохимов, сияние Лествицы Иакова побледнело, а казавшиеся незыблемыми ступени всколебнулись, потекли, теряя монолитность и – вдруг! – расплылись в стороны, оборачиваясь золотистыми кучевыми облаками…

Фобетор недоверчиво наблюдал за делом своих рук: образовавшаяся в эпицентре разрыва черная пустота – зияющая прореха в Ничто – со свистом втянула в себя потерявшие опору полки небесного воинства – и, чмокнув, сомкнулась.

Он перевел взгляд на землю и огляделся. Итак, легионы Безначального развоплотились следом за своим Хозяином; Триединый, вкупе с хорами блистательных элохимов, тоже исчез – похоже, люди разом утратили всех своих Пастырей. «Надолго ли?» – подумал Фобетор. Как бы то ни было, а Последние Времена не наступили – человечество выжило. Тишина и покой объяли дольний мир.

К мандатору подбежал Икел. Следом, кряхтя и шатаясь, как пьяный, подтянулся Бухие Монту.

– Что ты натворил?! – всплескивая руками, запричитал приор-стратиг. – Несчастный! Что сделал ты с Договором?

– Я его уничтожил.

– О боги!

– Вот именно. Ладно, пойдем-ка, братец.

– Чего? Куда еще идти?!

– Ну… продолжим нашу службу – мы с тобой люди служивые.

– И кому ты предлагаешь служить? Кромешной империи?

– Навряд ли справедливо называть ее так теперь, когда Темный Сераф пал… впрочем, твоя Теократия тоже, кажется мне, лишилась своего небесного покровителя. Ну да не беда! Свято место не бывает пусто. Придут иные Хозяева, которые, глядишь, уже не будут столь враждебны друг другу… И вот что я еще обо всем этом думаю: коль скоро нет сейчас в дольнем мире ни правоверных, ни неверных, ни грешников, ни праведников, выходит, ты, Икел, не враг мне более? Как думаешь? А служить… служить всегда найдется кому – да хотя бы себе самим! И вообще, давненько мы не бывали с тобой на родине, в горах Ме-хента. Что скажешь, брат?

– Меня возьмешь с собою, мандатор? – подал голос Бухие Монту.

– Возьму, возьму! Куда ж я без тебя? Ты один целой тагмы стоишь.

Старый эскувит польщенно хохотнул.

Они шли пошатываясь, обняв и поддерживая друг друга за плечи, а вокруг шелестела о чем-то трава, деревья бормотали невнятное, оживали воды болот и рек – это просыпались Старые Боги.

Олег МАКУШКИН

ВОСКРЕШЕНИЕ ЛОРЫ ГРЕЙ

  

Она смотрела невидящими глазами, лишенным тени разума взглядом; ее губы тряслись, кожа горела, спутанные мокрые волосы покрывали лицо; ее охваченное горячкой тело исходило судорогой под теплым одеялом. В вигваме было жарко и душно, воздух, насыщенный запахом пота, шкур и каких-то трав, придавливал к земле, стесняя дыхание. Закутанный в шкуры и обвешанный амулетами старый шаман склонил над ней свое морщинистое, как печеное яблоко, смуглое лицо. Все необходимые снадобья и порошки были использованы, все ритуалы выполнены; оставалось положиться на волю духов, в чьей власти было даровать молодой женщине жизнь, или отнять ее.

Ровно в полночь ее дыхание замедлилось, а глаза закатились; руки сжали край одеяла и уже не отпустили его. Когда последний выдох смешался с горячим воздухом внутри вигвама, шаман закрыл куском шкуры неподвижное лицо. Молча – слова в этом деле не требовались – четверо мужчин вынесли женщину из вигвама и положили на специально подготовленное одеяло. Костяная игла и нитка из жил помогли скрепить края шкуры, в которую завернули тело.

Ее закопали на высоком берегу в верховьях лесной реки. Речные воды бежали возле откоса, на котором вырос небольшой холмик. Прошли весна и лето, дожди размягчили землю, и высокая трава обступила могилу; два года спустя она совсем сровнялась с землей, не оставив ни малейшего напоминания о человеке, что покоился в ней.

В баре «Смаш айленд» в шесть часов вечера было немного народу, большинство обитателей Стедвилла предпочитали отдых в домашнем кругу холостяцкому обществу завсегдатаев бара. Брайан Колби и Дэнни Тойс успели выпить по кружке пива, прежде чем к ним присоединился Майкл Вутек, с приходом которого компания оказалась полной.

– Три пива, Джек, – кивнул вновь вошедший хозяину заведения.

– Чего задержался, док? – передвинув жеваную спичку из одного угла рта в другой, спросил Дэн.

– У старика Джоша отвалился протез. Нэнси этого старикашку терпеть не может, вот и попросила меня с ним разобраться, хотя моя смена и заканчивалась. Неприятный тип, что уж там говорить. Ладно, черт с ним, где мое пиво?

Майкл Вутек был несколько самоуверенным, но довольно приятным человеком средних лет; его характерный облик включал в себя пробивающуюся лысину, накладной воротничок на длинной худой шее и очки в дорогой оправе. Поговаривали, что он со странностями, да и как иначе объяснить появление врача с дипломом Колумбийского университета в таком захолустье, как Стедвилл? Впрочем, даже в захолустье нужны квалифицированные врачи, так что к Вутеку в городе относились с уважением.

Брайан Колби являлся единственным в городе представителем золотой молодежи; в молодости он играл за футбольную команду университета Виржиния, потом перебрался в Коннектикут. В Айдахо он попал случайно – один из жителей Стедвилла оказался его дальним родственником. Как-то раз этот родственник надумал скончаться и оставил свою ферму Брайану; тот не имел ни малейшего желания становиться фермером, поэтому нанял управляющего, но, так как ферма приносила изрядный доход, позволяя ее хозяину не заботиться о средствах к существованию, то Брайан остался в Стедвилле, возглавив местный кружок бойскаутов. Кроме того, он был капитаном футбольной команды и в свободное от скаутских походов и спортивных матчей время занимался прожиганием жизни, по стедвилльским понятиям, то есть сидел в баре с кружкой пива или катался на «Харли» по ночным улицам.

Дэн Тойс, простоватый добродушный парень, всегда плативший за выпитое сообща пиво, был шофером у фермера Ника Бримона, возил из города на ферму удобрения, а обратно свеклу; сейчас его старый грузовичок стоял припаркованным у входа в бар. Стедвилл не Нью-Йорк, и даже не Скоггсблафф – здесь можно садиться за руль после двух кружек без риска попасть в аварию, поскольку врезаться на местных дорогах просто не в кого. Членство Дэнни в холостяцком кружке оправдывалось, как уже было сказано, тем, что он платил за пиво, а также обладал талантом слушать, не перебивая, излияния товарищей.

После появления Вутека Колби и Дэн некоторое время переглядывались, потом Дэн спросил:

– Ну что, док, будешь отпираться или сразу расколешься?

– Ты о чем? – Вутек изобразил невинность, это у него здорово получалось.

– О той рыженькой, что в аптеке у Прюера работает.

– Да, док, давай рассказывай, – поддержал Колби. – Я видел сегодня эту девушку, когда заходил в аптеку, хотел с ней поговорить, да не вышло.

– Ну, и при чем тут я? – осведомился Вутек, прихлебывая пиво.

– Значит, так, объясняю, – авторитетно заявил Колби.

– Док, не увиливай, – встрял Дэн.

– Подожди. Так вот, объясняю, новые люди в городе появляются нечасто, поэтому можно быть уверенным, что эта девушка – новенькая, недавно приехала. А раз она работает у Прюера, значит, ты ее знаешь, потому что вы с Прюером друзья-коллеги. Так что рассказывай.

– Ладно, скажу, – ответил Вутек. – Это моя пациентка. Ее привез Найджел дней десять назад, сказал, что нашел на берегу реки. Она была едва жива, сильное истощение плюс переохлаждение от купания в холодной воде. Да и вообще, у нее было довольно странное состояние. Короче, потребовалась реабилитация в стационаре, через неделю ей стало лучше, и я разрешил ей заниматься работой, не требующей физических нагрузок.

– Док?

– Да-да, я не сказал самого главного. У нее амнезия, довольно интересный случай. Она утратила личностные воспоминания.

– То есть? – Колби выглядел заинтересованным.

– Она помнит, в какой руке держать нож, а в какой вилку, сидя за столом; она помнит, что Линкольн был первым президентом, и она даже помнит, что у нее педагогическое образование; но она не помнит, ни как ее зовут, ни где она жила, ни каких-либо деталей своей биографии. Мы послали запрос в ФБР, как только ее личность будет установлена, попытаемся найти ее родственников, до тех пор она будет жить у Прюера.

– Феноменально, док! Ты, наверняка, воспользовался ситуацией? – осклабился Брайан.

– В каком смысле? Не забывай, приятель, мне нравятся только цветные, а она белая, да еще и рыжая к тому же.

– В таком случае, я беру ее на себя. – Брайан стукнул ладонью по столу. – Кто она все-таки такая?

– Не ломай себе голову, самое большее через месяц мы это узнаем.

– Интересно было бы выяснить самим.

– Без шансов, Брайан. В университете я специализировался на психологии и могу с гарантией сказать – это стопроцентная амнезия. Хотя, конечно, если натолкнуть ее на определенные воспоминания, связанные с ее прежним местом жительства или, скажем, семьей, то…

– Спорим, что мне удастся вылечить твою пациентку, док?

Вутек отхлебнул пива и хитро прищурился.

– Если ты это сделаешь, скажем, за три недели, я обязуюсь съесть свой диплом. А вот если у тебя ничего не выйдет, то тебе придется прогуляться нагишом по центру города. Ну что, согласен?

– Заметано, док.

Брайан Колби обладал многими чертами характера, обычно не свойственными людям его типа, привыкшим брать от жизни все. В число этих черт входило терпение – он был необыкновенно терпелив и настойчив тогда, когда этого хотел. Лечение Реджис – так назвали девушку в больнице, настоящего ее имени никто не знал – Брайан начал издалека. Для начала он познакомился с ней и завоевал ее расположение, что было нетрудно сделать благодаря его природному обаянию, общительности и умению в любой ситуации держаться непринужденно. Да и внешность способствовала успехам на почве установления контактов с молодыми особями противоположного пола, – Брайан был статен и высок, его лоб обрамляли русые кудри, а лицо с правильными чертами оживлял слегка восторженный, полудетский взгляд.

Реджис оказалась податливым материалом. Стеснительная, молчаливая, она с улыбкой соглашалась на любое его предложение, смеялась до слез даже самым глупым его шуткам, неловко пожимала плечами, когда он просил ее рассказать что-нибудь, и вообще старательно избегала создавать Брайану трудности в налаживании интимных отношений. Брайан с трудом удержался от искушения затащить ее в постель в первый же вечер, но замедлить развитие событий, при всем желании, не сумел, да и не особо стремился. К исходу второй недели знакомства он сделал Реджис предложение, чем ознаменовалось завершение первой части его плана.

Но Реджис, как выяснилось, была девушкой благоразумной. Она, конечно же, призналась Брайану в любви, но сказала, что пока не выяснятся все детали относительно ее прошлого, они не могут пожениться. А вдруг окажется, что она уже была замужем? Тогда Брайан сказал: «Так давай все выясним. Я помогу тебе обрести память, а потом мы поженимся». И Реджис согласилась, таким образом, была приведена в действие вторая часть плана.

Поиски памяти начались с допроса Найджела, водителя почтового фургончика, курсировавшего между Стедвиллом и соседним городком. «Вообще-то, ее нашел Тим», признался Найджел. «Тим Далтон, тот парень, что рыбачит на Рейз-ривер, сын фермера Далтона. Я остановился на шоссе в лесу, чтобы, значит, отойти в кусты, а тут он вылезает на дорогу и меня зовет. Ну, я подхожу, а он и говорит, мол, нашел девушку на берегу реки, вроде утопленница, а вроде живая, не поймешь. Ну, я и говорю, давай посмотрим. Идем к реке, она лежит на песке и дышит, но тихо-тихо. Я и говорю, мол, отвезу-ка я ее в город, в больницу. А Тим так рукой махнул, мол, делай что хочешь, и ушел. Странный парень. Да, кстати, из одежды у нее было только какое-то индейское одеяло, в которое она была завернута, и нижняя рубашка, вроде льняная».

После этого Брайан отвез Реджис в излучину реки. Там, на широкой отмели, образовавшейся в месте, где река делала поворот, ловили рыбу медведи и Тим Далтон, как правило, порознь, хотя врагами они друг друга не считали. Далтон бродил с удочкой по каменистым местам, шагая по воде высокими рыбацкими сапогами, весь нескладный, длинноногий, как аист, хмурый и заросший щетиной. Когда появились молодые люди, он немного помедлил и пошел им навстречу, и даже первый начал разговор, что случалось с ним нечасто.

«Вон там я ее нашел, – сказал он Брайану, отведя того в сторону. – После половодья нанесло всякого мусора в излучину, топляки там всякие, водоросли. Она лежала в торосе из песка и тины возле большого дерева. Почти совсем ее занесло, я только увидел кусок шкуры, ну, в которую она была завернута, начал вытаскивать, смотрю, человек. Откопал ее, оттащил от воды, от водорослей очистил, присмотрелся – вроде живая. Тогда я побежал на трассу машину ловить. А шкуру ту я сохранил, могу показать».

– И тут он притащил здоровенное такое меховое одеяло, сшитое наподобие спального мешка. На нем какие-то индейские символы нарисованы, и запах от него идет, как от носок дядюшки Гарри, когда он разуется и ноги на печку засунет, – рассказывал Брайан своим приятелям, сидя в баре за вечерней кружкой пива.

– Ну, и дальше что? – спросил доктор.

– А дальше самое интересное. Реджис взяла в руки этот мешок, принюхалась и как забьется, закричит! Мы с Тимом ее усадили и давай успокаивать, водой в лицо побрызгали, она понемногу пришла в себя и объясняет, дескать, вспомнила, что с ней было.

– Ну? Давай, нс тяни! – занервничал Дэн Тойс.

Брайан глотнул пива.

– Несет какую-то чушь. Дескать, лежала она в этом мешке где-то в темноте очень долго, а потом упала навстречу свету. Как оказалась в воде, не помнит. Где лежала, тоже не помнит, но утверждает, что под землей. Почему она при этом «упала навстречу свету», не объясняет. В общем, док, я начинаю подумывать, что она маленько чокнутая.

– Хм, лежала под землей, говоришь? – задумчиво протянул Вутек. – Мысль, однако, интересная.

И он замолчал.

– Не знаю, что ты там мозгуешь, – сказал Брайан, – а по-моему, все это полная чушь. Но я попробую еще что-нибудь насчет индейцев разузнать, все-таки письмена индейские на одеяле были. Она, кстати, про индейцев ничего не помнит.

– Ты знаешь кого спроси? – оживился Дэн. – Старика Мехса, он в лесу живет, охотник. Вот уж кто все знает про наши леса и про то, кто в них водится, так это он. Наверняка и про индейцев он знает, хотя откуда у нас индейцам-то взяться, не понимаю. Их никто и не видел уж сколько лет.

– Если их никто не видел, это не значит, что их нет. Рентгеновское излучение тоже никто не видит, – мрачно сказал Вутек.

– Ну, за излучение, – поднял кружку Брайан. – И за Рентгена.

На берегу реки они сидели довольно долго – пока плечи Реджис под накинутой на них кожаной курткой Брайана не перестали дрожать. Она глубоко вздохнула и расслабленно тряхнула головой.

– Кажется, отпустило. Но это было так явно, так отчетливо…

– Что, что ты увидела? – спросил Брайан, обняв ее за плечи.

– Я видела… нет, я ничего не видела, кроме темноты. Я чувствовала. Чувствовала себя похороненной в этой земле. Я… была мертва, я лежала в могиле, Брайан!

– Ну успокойся, господи, Реджис, возьми себя в руки! – Он принялся гладить ее по голове. Она тихонько посапывала, расслабившись в его объятиях.

«Черт бы побрал этого старика!» – зло подумал Брайан.

Старый охотник Мехе встретил их недружелюбно. В его хижину редко заходили люди, тем более такие, как Брайан и Реджис. Но, увидев индейское одеяло, Мехе выказал интерес, а сто долларовая купюра вкупе с бутылкой первоклассного виски размягчили его, и он начал рассказывать. Хотя, на первый взгляд, он говорил вещи совершенно бесполезные.

К примеру, он рассказал, что уже много лет в местных лесах никто не живет, но что есть одно индейское племя, так сказать, дикие индейцы, которые игнорируют территории расселения и переходят с места на место. Так вот, это племя, или, скорее, часть его – группа охотников, – проходила по стед-вилльским местам около десяти лет назад. Самих индейцев Мехе не видел, но нашел в лесу места их стоянок. Индейцы шли налегке, пересекая лесной массив в направлении на восход солнца, и разжигали костры лишь на ночь.

Самое интересное, рассказывал Мехе, что они кого-то похоронили. Недалеко от одной из стоянок, на берегу Рейз-ривера, он нашел могилу, свежую и вырытую по индейским обычаям. При этих словах Реджис вся задрожала, да и Брайану стало не по себе. Он прервал Мехса и попросил его показать, где находится могила. Охотник отвел их на берег реки немного повыше того места, где Тим Далтон выкопал Реджис из речного песка.

«Ну, и где могила?» – спросил Брайан, когда они остановились на берегу.

«Была здесь. Видать, берег подмыло водой, и во время половодья часть его вместе с могилой обрушилась в воду», – невозмутимо заявил Мехе.

При этих словах Реджис, опустилась на землю и легла, как будто хотела обнять ее. Когда Брайан нагнулся к ней, то услышал, как она бормочет: «Мертва, мертва, мертва».

– Ну, и что думает по этому поводу наука? – спросил Брайан, закончив очередной доклад о ходе расследования и опорожнив очередную кружку пива.