Текст книги "Искатель, 2006 №12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Симбиозантропос, – поправила начальница. – Давай я тебе сама на бумажке запишу для памяти. Он решит твои проблемы с желудком, а может, и некоторые другие заодно. Симбиозантропос нормализует обмен веществ – очень полезная вещь. Я сама пару месяцев пропила, и теперь – никаких проблем. – Для наглядности она провела рукой по животу. – А как его принимать, тебе сам хозяин магазина пояснит. Он же там и продавец в одном лице. И большой специалист по части гриболечения. То ли японец, то ли кореещ точно не знаю. Зовут Они-но Ёми, имя я тебе тоже записала, на-ка вот.

– Забавное имя, – усмехнулся Туркин, выключая компьютер. – Впрочем, японец, что возьмешь? Ладно, пойду. Да! Спасибо за совет, может, и правда попробую пропить твой чудодейственный гриб.

– Это не совет, – с улыбкой пояснила Юлияна. – Это приказ. Корпорации нужны здоровые сотрудники.

В центральном холле корпорации, уже пройдя через турникет с застывшими по сторонам секьюрити, Григорий вспомнил про японский гриб; подумал: какого черта? – и завернул в рекомендованный Юлияной магазин, расположенный тут же, в здании центрального офиса. В последнее время живот у него и вправду частенько пучило. Газы, что ли? Да и потом, отчего бы просто не зайти, удовлетворить любопытство?

По-видимому, этот магазин, как и еще несколько других, держала какая-нибудь аффилированная Корпорации фирма. Потому как для сторонней компании арендовать помещение в башне «Дерьмойла» вышло бы чересчур накладно.

Дверь растворилась с переливчатым позвякиванием колокольчиков, и Григорий очутился в неярко освещенном помещении, оформленном в характерном японском стиле. Он огляделся, но продавца не обнаружил. Зато заметил множество стеклянных сосудов с плавающими в них плодовыми телами чайных и каких-то еще незнакомых ему грибов всевозможных форм и расцветок. Некоторые были слоистыми, как бисквитные торты, другие – зернистыми, вроде домашнего творога, третьи свешивали к дну сосуда бахрому студенистых червеобразных отростков, иные стыдливо укрывались от нескромных взглядов полупрозрачными вуалями; осклизлые, грузные, с нездоровым синюшным отливом, они напоминали заспиртованные фрагменты разложившегося трупа.

– Кхе-кхе! – покашлял Туркин. – Есть кто живой?

Одна из стен, представляющая собой оклеенную бумагой деревянную решетку, легко скользнула вверх, и в зал шагнул пожилой японец в длинном халате без пуговиц и в сандалиях на высокой платформе.

– Сито угодна? – спросил он с поклоном.

– Господин, э-э… Они-но Ёми? – уточнил Григорий, сверяясь с бумажкой.

– Да, я госыподин Они-но Ёми, – подтвердил японец с новым поклоном. – Сито угодна?

– Мне нужен один из ваших грибов.

– Подзалуста. Есчь дзяйный гриб, молодзный, морской рис…

– Нет, меня интересует, э-э… сим-би-о-зан-тро-пос, – по слогам зачитал Туркин. – Это вроде тоже гриб такой. Лекарственный. Он у вас имеется?

– А как зе! – радостно закивал Они-но Ёми. – Имеся, имеся! Одзень хоросий.

– Ага. Ну-у… тогда взвесьте мне, тьфу! то бишь, упакуйте… короче, мне нужен один гриб. Одна штука, понимаете?

– Одзень, одзень, – снова закивал японец, – сейдзяс принесу.

Через минуту хозяин магазина с неизменным поклоном протягивал Григорию двухлитровую банку с плотным шарообразным сгустком золотисто-желтого цвета внутри. Гриб плавал по центру банки и походил на полную луну или сырную голову. Туркин недоверчиво уставился на золотой шар. Во всяком случае, отвращения тот не вызывал.

– Это и есть симбиозантропос?

– Это и есчь, одзень, одзень.

– Ага. И сколько стоит?

– Нисиколька, – широко улыбнулся старик. – Даром.

– Даром? – удивился Григорий. – С какой же стати?

– Госыподин у нас первый раз, потому полудзять подарок фирмы.

– Ишь ты! Что ж, тогда действительно взять стоит.

– Нисиколька не стоит, нисиколька – даром!

– Да понял я, понял. A-а… чем этот ваш колобок питается?

– Питаеся? – нахмурился господин Они-но Ёми.

– Нуда. В смысле, чем его кормить-то? Так же как чайный гриб – сладким чаем или чем-то другим? Не понимаете? Кормить, питать! Что он, – Григорий ткнул пальцем в банку, – кушает – ам-ам! в смысле, ест?

Брови японца в удивлении поползли вверх, лицо, и без того морщинистое, собралось складочками, а потом он так и затрясся в беззвучном смехе, будто подтаявший студень.

– Нидзем не питаеся, – заявил продавец, отсмеявшись и утирая слезы.

– Что, ничем совсем? – недоуменно переспросил Туркин.

– Софусем, – согласно кивнул Они-но Ёми.

– Это как же? – не понял Григорий.

– Так зе. Дерзачь в вода надо – и фисё.

– Ну, прямо чудесный какой-то гриб, – покачал головой Туркин. – И даром-то, и питается водой. Ладно… спасибо.

– На дзоровьё! – отвечал продавец, с поклоном вручая симбиозантропос Григорию.

– А как его надо употреблять? – спохватился тот уже на выходе. – Пить что ли?

– Да, пичь, – с готовностью согласился японец.

– А как часто? Утром? Вечером? Один или сколько раз в день?

– Фисё равно.

– До еды или после? – попробовал еще уточнить Григорий.

– Фисё равно.

«Тоже мне, большой специалист, – пробурчал Туркин, выйдя на улицу, – фисе равно, да фисе равно, японский городовой!»

Придя домой, он поставил свое приобретение на столешницу между холодильником и телевизором, включил новостную программу. Перво-наперво задал корму своему питомцу, жирному и ленивому коту Базилио, и только потом приступил к пережевыванию купленного по дороге фаст-фуда. Вскоре, однако, поймал себя на том, что постоянно переводит взгляд от телеэкрана на банку с грибом. Уж очень чуден тот был на вид: словно маленькая планета, неведомо как пойманная под прозрачный колпак.

Вдруг, в какой-то момент, Григорию показалось, что золотистый шар шевельнулся, точнее дернулся. Что еще за хрень?! Он вскочил с табуретки, шагнул к банке и с подозрением уставился на зависший в самой ее середине гриб. Минуту или полторы пристально рассматривал круглое тело. Поверхность гриба не была идеально ровной – кое-где ее покрывали небольшие углубления-кратеры, отчего сходство с Луной только усиливалось. Да нет, наверное все-таки помстилось. Ведь грибы не умеют двигаться. И шевелиться тоже не могут. Они же не того… не животные… а кстати, кто или что тогда они такое? Растения? Вроде тоже нет… гм, гм. Неожиданно Туркина до крайности заинтересовал ответ на этот вопрос. Он прошел в комнату, порылся по книжным полкам и в одном из задних рядов отыскал энциклопедический справочник по грибам. Ага, тут есть какая-то вступительная статья! Плюхнувшись в кресло, он погрузился в чтение.

Через четверть часа он отложил книжку в сторону и в задумчивости почесал лоб. Энциклопедия не внесла окончательной ясности в заинтересовавший его вопрос. По всему выходило, что микологи – так, оказывается, называют ученых, изучающих грибы, – до сих пор не пришли к единому мнению о том, к которому из двух миров относить грибы – к растительному или животному. Самому Григорию больше всех прочих понравилась гипотеза, относящая эти загадочные создания к самостоятельному царству живых организмов. Согласно этой теории грибы пришли в наш мир из хтонических, довременных глубин прошлого. Они зародились у самых истоков жизни, в древнейшей геологической эре – архейской, то есть около миллиарда лет назад. Тогда в водах первичных водоемов обитали лишь некие бесцветные жгутиковые существа, не относившиеся еще ни к растениям, ни к животным. Уже после среди них обособились живые организмы с чертами тех или других, грибы же произошли непосредственно от этих «сперматозоидов» всего сущего, поэтому сочетают в себе признаки обоих царств. Эдакие загадочные реликты иных эпох, иного состояния Земли. М-да, любопытно!

А еще в книжке было приведена цитата какого-то французского ботаника начала восемнадцатого века о том, что грибы – не что иное, как изобретение дьявола, придуманное, чтобы нарушать гармонию остальной природы и приводить в отчаяние исследователей.

Туркин потянулся и с трудом заставил себя встать с покойного кресла. Пора, однако, на боковую – завтра, как всегда, на работу. Вернувшись на кухню, он с удивлением обнаружил, что симбиозантропос уже не висит по центру банки, он успел подняться к самой поверхности – так, что добрая четверть его плодового тела возвышалась над уровнем воды. При этом гриб утратил былую округлую форму, изрядно сплющившись снизу. Кроме того, из золотистого он сделался бледно-голубым. И походил уже не на луну и не на головку сыра, а, скорее, на скользкий, лишенный растительности островок. Григорий приблизил лицо вплотную к стеклу. Эге! Теперь-то он определенно видел, что гриб шевелится: его тельце – пускай едва заметно – пульсировало. С другой стороны, что же тут странного? Может, это просто газы внутри бродят? Щас, ка-ак лопнет и забрызгает его какой-нибудь дрянью! Туркин наморщил нос и невольно отшатнулся. Не-ет уж, спасибо! Как бы то ни было, а пить настой этого… существа он не станет. Приняв такое окончательное решение, Григорий отправился спать.

Сон его был беспокойным и тяжелым. Всю ночь ему снились странные бугристые образования – всевозможные ноздреватые башенки и студенистые дрожалки, растущие среди гигантских хвощей и древовидных папоротников. А потом еще сквозь дремоту Григорий почувствовал, как толстяк Базилио совершенно нахальным образом устроился у него на груди, у самого лица, тычась мокрым холодным носом прямо в губы.

Но Базилио тут был ни при чем. Он и впрямь собирался уже использовать хозяина вместо ночной грелки, когда его внимание привлекли бледные всполохи зеленоватого свечения. Кот с опасливым любопытством сунулся на кухню, где и находился источник света, но, едва шагнув за дверной проем, прижал уши и стремглав ретировался обратно в комнату. Там он в позорной для царя зверей панике забился в самый дальний и самый темный из углов. Между тем подозрительные вспышки сделались интенсивнее, потом раздался влажный, схожий со шлепком звук.

Древний, доисторический ужас сковал беднягу Базилио от усов и до кончика хвоста; он шипел, угрожающе выпускал когти, но с места не трогался. Генетическая память, унаследованная им от саблезубых предков, а может, от еще более отдаленных пращуров кошачьего племени, подсказывала сейчас Базилио, что зубы и когти тут бессильны. Поэтому, когда из кухни в коридор выполз некий бесформенный, фосфоресцирующий мертвенным, гнилостным светом слизень, кот лишь вздыбил шерсть и до предела округлил блюдца глаз.

Медленно-медленно, оставляя за собой мерцающий слюдяной след, слизень прополз через весь коридор и завернул в комнату. Кот снова зашипел, искря шкурой, но только еще глубже забился в свой угол. А гигантский слизняк взобрался сначала на кровать, затем на грудь хозяину, и так – до самой головы. Достигнув лица, существо сформировало псевдоподию – длинный, вроде щупальца, отросток. После чего столь же неспешно принялось заталкивать этот вырост в приоткрытый рот спящего – глубже и глубже. Наконец оно остановилось и стало ритмично пульсировать – словно перекачивая свою массу внутрь человеческой утробы. Вероятно, так и было, поскольку объем самого слизня стремительно уменьшался. При этом источаемое им гнилушечное свечение то притухало, то вновь становилось ярче. А хозяин продолжал беспробудно спать, только кряхтел да постанывал тихонько.

Когда все амебообразное тело скрылось внутри человека, живот того высоко вспучился под одеялом эдаким островерхим холмом, точно у роженицы. Но в следующий миг Григорий громко рыгнул, раскатисто пернул, и холм моментально опал.

Утром Григорий Туркин проснулся в на удивление бодром расположении духа; быстро позавтракал и поспешил на работу. На то, что банка с симбиозантропосом стоит пустая, он даже не обратил внимания – надо было торопиться, чтобы не опоздать к пятиминутке «Корпоративного Единения».

Он успел как раз вовремя и с удовольствием присоединил свой голос к сотням голосов остальных сотрудников Корпорации. «Мы вместе! Мы едины! Мы команда! Мы – «Дерьмойл»!» – слитно звучало под сводами кабинетов, общих залов, разносясь гулким эхом по лабиринтам бесчисленных коридоров центрального офиса. Неожиданный и неподдельный энтузиазм охватил Григория – он вдруг ощутил себя членом большой команды единомышленников, частью коллектива, частицей единого ОРГАНИЗМА. И это было ни с чем не сравнимое, бесподобное ощущение! Он буквально всей кожей чувствовал странные покалывания и даже легкий зуд – не сказать, чтобы неприятные – сродни щекотке. И еще – потрескивание, да-да, то самое, будто от статического электричества.

– Поздравляю, – заявил Президент Корпорации, выслушав доклад Юлияны, – но почему, однако, этот ваш Туркин оказался столь невосприимчив к споровому порошку? В отличие от прочих сотрудников. В чем причина? Может, система кондиционирования барахлит? – Голос Президента напоминал нечто среднее между чавканьем и кваканьем.

– Нет, нет. Причина в его болезненности и мнительности. Он регулярно принимал различные антибиотики и к тому же постоянно закладывал в нос лечебные мази. Поэтому нам и пришлось прибегнуть к столь радикальным мерам, как непосредственное введение кусочка плодового тела.

– Антибиотики? Да, это все объясняет, – прочвакал Президент. – Еще раз поздравляю с успехом, сестра. Что ж, за новоприрощенного вам бонус полагается.

С этими словами он сформировал псевдоподию и, ловко ухватив ею ручку, подписал приказ о поощрении.

– Благодарю вас, господин Мицелий, – Юлияна с поклоном забрала приказ и направилась к выходу.

Паутиново-тонкие, почти невидимые глазу нити грибницы с электрическим потрескиванием тянулись за ней следом.

Виктор ЛАРИН

ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

фантастический рассказ

Посетитель неуверенно остановился перед столом, за которым сидел усатый человек с развитыми плечами и такой широкой грудной клеткой, что на ней едва сходился черный морской бушлат. Матрос курил самокрутку, стряхивая пепел в ладонь. В отсыревшем нетопленном помещении было не продохнуть от махорочного дыма.

– Мне нужно видеть товарища Сковородова, – сказал посетитель, опасливо покосившись на внушительный маузер, лежавший на столе.

– Ну, я Сковородов. – Матрос тоже покосился на маузер и холодно уставился на посетителя. Лицо матроса, обтянутое темной рябой кожей, казалось сумрачным.

– Очень рад, – сдержанно сказал посетитель. – Если я правильно понимаю, теперь власть в городе представляете вы, не так ли?

– Именно! – ответил матрос. – И не только в городе. В уезде! Мандат, товарищ…

И он требовательно протянул через стол руку с синей наколкой в виде якоря. Табачный пепел он ссыпал в пустую чернильницу.

– Мандат? Это что?

– Бумага.

– А, бумага! – воскликнул посетитель с явным облегчением. – Так ее взял у меня юноша с оружием… там, за дверью.

Матрос нахмурился.

– Товарищ Молодченко – не юноша, а революционный боец, – заметил он строго.

– Ах да, конечно… Я это и хотел сказать. Революционный боец наколол бумагу на штык. – Посетитель вопросительно посмотрел на свободный стул. – Может быть, я изложу свою историю?

– Валяй, – пожал плечами матрос. – Только коротко. У меня тут дел невпроворот!

– Видите ли… – начал посетитель и вновь покосился на стул, но хозяин кабинета будто не заметил его взгляда. Посетитель с грустью вздохнул. Набрав в грудь воздуха, он заявил: – Я попал в этот городок издалека. И хочу вернуться домой.

– Попутного ветра, – пробурчал матрос, видимо, недовольный тем, что его отрывают от важных занятий по каким-то пустякам.

– Понимаете, – растерялся посетитель, – моя… мой… м-м… переместитель сейчас в болоте. Да-с.

Несколько секунд матрос сверлил буравчиками черных зрачков молодого человека в обшарпанном пальто и в картузе на нестриженой голове.

– Так-так… – проговорил он наконец. – Утопил, значит, аэроплан, летатель?

– Аэроплан?.. Ах да! Летательный аппарат тяжелее воздуха. Почему вы так решили, товарищ? Впрочем, не имеет значения…

– Вот те на! – Матрос бурно выпустил дым. – Каждая боевая единица имеет значение! Юденич под Питером! Если каждый раздолбай будет сейчас топить в болотах «ньюпоры», это что же будет, а?

Посетитель молча пожал плечами.

– Не соображаешь?

– Пожалуй, нет.

– Так! – словно топором обрубил матрос. – Вижу, некоторые не понимают текущего момента.

– Ну да. Я действительно не понимаю, о чем вы говорите. Мне кажется, вы несете какой-то…

Посетитель осекся. Матрос забарабанил пальцами по деревянной кобуре, пристегнутой к поясу.

– Молодченко! – рявкнул он.

В комнату, путаясь в необъятной шинели, вбежал молодой солдат с винтовкой, которая была длиннее самого юнца.

– Звали, товарищ Сковородов?

– Мандат… Его мандат! – Товарищ Сковородов указал пальцем в сторону посетителя. Солдат тотчас сорвал бумагу, наколотую на штык винтовки, и протянул начальнику. Тот долго изучал ее, потом обронил:

– Так и есть.

– Что-то не так, товарищ Сковородов?

– Ты бумагу читал, Молодченко? – осведомился тот.

– Не-а. Я ведь грамоте того… Я хоть и местный, городской, но школы не кончал.

– Это писулька, а не мандат! – хлопнул матрос по столу ладонью. Солдат испуганно дернул острым мальчишеским кадыком.

– Товарищ Сковородов, разрешите? Я его, контру, сейчас…

– Стоп машина! Полный назад! Кто такой профессор Зелинский? Раз ты местный, должен знать такого.

– A-а… Плюньте и разотрите, товарищ Сковородов.

– Гм!

Солдат ухмыльнулся:

– Старикашка один тут. Ученый вроде бы. Они из Питера.

– И что этот ученый из Питера делает в Утонске?

– А пес его знает! Он тут у нас уже несколько лет. До революции, сказывают, что-то искал на болотах.

– Профессор Зелинский открыл месторождение горючих сланцев, – объяснил посетитель. – Он единственный человек, который выслушал меня до конца. Правда, и он бессилен чем-либо мне помочь. Посоветовал обратиться в ревком. То есть к вам.

– Ум-м… – Матрос задумался.

– Да он совсем смирный, старикашка-то, – заверил солдат. – Живет постоем у одних тут, в затоне. При нем еще студентишки были. То ли трое, то ли четверо. Разбежались, когда казенный харч приели.

– Разбежались, говоришь?

– Нуда.

– Жаль. Мы бы их на болота и снарядили.

– Их? А зачем, товарищ Сковородов?

– Аэроплан этого вот раздолбая вытаскивать!

– Какой аэроплан?

– Марш на пост! И не задавать лишних вопросов!

Солдат, гремя винтовкой, живо устремился к двери. Воцарившееся молчание нарушил посетитель:

– Там не так много работы, как может показаться. Это ведь не настоящее болото, а только заиленный пруд. Воду отвести в соседнюю речку и…

Матрос перебил его:

– Нет у меня людей! Понимаешь, браток? Вон, один Молодченко. И швец, и жнец, и на дуде игрец!

– Значит, надеяться мне не на что, – проговорил посетитель уныло.

– Не хнычь, летатель! – матрос ободрительно усмехнулся. – Вот разделаемся с врагами революции и достанем твою этажерку!

– Но это же война: голод, разруха, смерть…

Товарищ Сковородов подался вперед. Очень медленно вынул изо рта окурок самокрутки и положил в мраморную чернильницу.

– Продолжай, продолжай. Мне стало интересно, – многозначительно произнес он.

– Да нет, это я так…

– А ты, случаем, не золотопогонник ли будешь? Переодетый?

– Простите? Не понял.

– Офицер, спрашиваю? – пророкотал матрос.

Посетитель немного подумал.

– Офицер – это лицо командного состава вооруженных сил, если не ошибаюсь?

– Ваньку-то не валяй! Офицер – это тот, кто висит на рее и дергает ногами. Я хоть и сухопутный теперь, но узлы вязать не разучился!

– Узлы? Что вы имеете в виду?

– Ага, – зловеще произнес матрос, – снова дуру гоним.

– И эта идиома мне недоступна, – вздохнул посетитель. Он пристально посмотрел на ревкомовца, специалиста по узлам, и с улыбкой спросил: – Вы действительно могли бы меня убить?

– Революция никого не убивает, – веско заметил товарищ Сковородов. – Революция карает врагов.

– Пожалуй, я пойду, товарищ. Жаль, конечно, что так все вышло.

– Молодченко! – раздался зычный рев.

Когда молодой солдат вбежал в кабинет, в прокуренном помещении он обнаружил только своего начальника, сидящего за столом с разинутым ртом.

* * *

Он пригладил рукой волосы и, пройдя через двойные, обитые дерматином двери, очутился в знакомом кабинете. Правда, на этот раз здесь было тепло и не приходилось морщиться от удушливого дыма газетной самокрутки. Новый хозяин кабинета, коренастый лысеющий человек с постоянно насупленными бровями, предпочитал курить «Казбек»; коробка папирос лежала на столе, рядом стояли пепельница каслинского литья и трофейная настольная зажигалка; за его спиной теснились застекленные шкафы с томами Большой советской энциклопедии и классиками марксизма.

– Садитесь, гражданин, – сказал человек за столом и свои слова сопроводил приглашающим жестом.

Он опустился на стул, а человек за столом устало откинулся на спинку мягкого кресла. Некоторое время он перелистывал свой блокнот, который держал, отнеся далеко от глаз. Затем уставился на визитера.

– Иностранец?

– Почему вы так решили?

– Ваша фамилия…

Визитер усмехнулся.

– О, фамилия вовсе не характеризует ее владельца.

– Ну, как сказать, как сказать, – бросил человек за столом. Он смотрел на свое отражение в стекле, которым был покрыт стол. – А кстати, позвольте-ка ваш документик…

– Пожалуйста.

– Хм. Новенький паспорт!

– Старый я потерял.

Человек за столом поднял брови.

– Потеряли? Как это могло случиться?

Визитер ответил, что не знает этого. Хотя это была неправда: паспорт – четвертый или пятый по счету – он уничтожил собственноручно. Сжег в печи, когда квартирная хозяйка была на рынке. «Надо было и фамилию заодно уж сменить», – с досадой подумал он.

– Послушайте, мне нужна ваша помощь.

– Жилплощадь в порядке очереди, – парировал человек за столом, возвращая документ.

– Нет. Мне не жилплощадь нужна.

– А что же?

Визитер выпалил:

– Помогите мне очистить пруд!

Человек за столом неуверенно взглянул на него.

– Пруд?

– Да. Бывший монастырский пруд. Если его привести в порядок, то у горожан появится место для отдыха. Верно? Лично я готов работать в выходные. В любое свободное время.

– Ууух! – шумно выдохнул человек за столом, когда визитер закончил. – Странная инициатива для советского человека. Монастырский пруд! Можно сказать, культовый объект. – Он посмотрел на энтузиаста с прищуром: – А знаете, до войны в нашем городе была психиатрическая клиника.

Визитер судорожно, но все-таки улыбнулся.

– А, «Матросская дача»! Это там, где теперь пансионат отдыха имени товарища Сковородова? Кто же не знает!

Человек за столом взял из коробки папиросу и многозначительно постучал мундштуком о бурку всадника.

– Товарищ Сковородов устанавливал советскую власть в нашем городе! – резко обронил он, закурив. – Так что шутки шутить будем в другом месте, Карандаш!

Визитер подумал, что «карандаш», пожалуй, означал в словах этого человека нечто иное, чем пишущую принадлежность, но не стал заострять на этом внимание. В конце концов, он слышал и более странные вещи в свой адрес.

– Пасквильный выпад в сторону героя революции, – продолжал человек за столом, вертя в руке тяжелую скульптурную зажигалку. – Вообще-то можно дать ход этому делу, не так ли? Достаточно только позвонить куда следует. Что скажете в свое оправдание, гражданин с сомнительной фамилией?

Визитер тяжело вздохнул.

– Товарищ предгорсовета, прошу прощения. Со мной всегда что-нибудь случается в присутственных местах. Теряюсь в мыслях, понимаете?

– Гм! – многозначительно промычал градоначальник.

– Я опять что-то ляпнул? – надломленным голосом спросил визитер.

– А вы не догадываетесь, нет?

– Нет. Честное слово.

– Вам сколько лет?

– Мне? – Визитер на секунду задумался. – Тридцать. Вы же смотрели паспорт.

– Тогда откуда у вас эти старорежимные понятия? Ха, – и предгорсовета сокрушенно покачал головой, – «присутственные места»! Это же сказать такое! Да, пережитки прошлого мы еще долго искоренять будем… Вы в комсомоле состояли, гражданин?

– В комсомоле? – И снова секундная пауза. – А, молодежная община! Живые пирамиды на сцене клуба!

– Что-что?!

– О Господи, – еле слышно простонал визитер. – И когда я научусь…

– Бога, гражданин, упоминать будете в церкви, которая отделена от государства. Может быть, вы еще и верующий?

– Это совсем не то, что вы подумали…

– Нет, вы только послушайте, – насмешливо фыркнул предгорсовета, – приходит в советское учреждение пятно капитализма и указывает народу, что ему надо делать! Может, еще и монастырь восстановим? Объявим субботники! Вырядимся в рясы! В колокол ударим! Слава Бо… тьфу!., хорошо, массы очистились от этого опиума!

– Но послушайте…

– Нет! – отрезал предгорсовета. – Вы, как я понял, пытаетесь привить реакционные понятия, а затея с прудом – часть продуманного плана. По вам тундра плачет, гражданин с труднопроизносимой фамилией!

После таких слов визитер поспешил встать. Горький опыт он уже имел.

– Прошу прощения. Очевидно, произошло недоразумение. Я хотел как лучше для города. Для горожан. Но раз вы считаете, что… словом, прошу о нашем разговоре забыть.

Он направился к двери, открыл ее и, поколебавшись, обернулся к утонскому градоначальнику, продолжавшему вертеть в руке зажигалку.

– Только, пожалуйста, помните, товарищ предгорсовета…

– Ну? Что я должен помнить?

– Если вы все же передумаете и решите очистить пруд от ила, я всегда готов… Любую работу… С лопатой, тачкой…

– Вон, – устало произнес предгорсовета.

Поняв, что хождение по инстанциям не только бесполезно, но и небезопасно, он, заботясь, по всей видимости, о душевном здоровье, проторил тропу в дешевую закусочную. Выпивал, правда, немного: стакан крепленого вина, либо пару кружек пива. Этому новому для него увлечению могли способствовать два обстоятельства: отсутствие жены и наличие карманных денег. Не исключено, что второе как раз проистекало из первого. Вообще, он мог бы жить широко. Помимо зарплаты слесаря-инструментальщика шестого разряда, он получал премии за рационализаторскую работу. У кого-то там выпивка, у кого-то женщины, а у него бзик – модернизация производства. Печально, но товарищи по цеху были не в восторге от неуемной энергии новоявленного Кулибина. С ним пытались говорить по-дружески, но он этого не понял; не понял очевидную истину, что коллектив – это сила. И этот непростительный пробел в политграмоте товарищи восполнили. Подстерегли как-то после смены в скверике – как раз у закусочной, куда он направлялся «подпитать творческий потенциал», – и побили. Не так чтоб очень уж крепко. Но внушение сделали. Коллеги надеялись, что совесть в человеке проснется.

Не проснулась! По-прежнему в его окошке – он снимал комнату в доме древней старушки; в том доме, где когда-то останавливался профессор Зелинский, геолог, консультант Горного департамента, – горел за полночь свет. Раздобыть в Утонске кульман не представлялось возможным, и он работал за колченогим столом, приколов ватман кнопками к фанерному листу, заменявшему чертежную доску. Роскошная немецкая готовальня осталась еще от профессора. Ну а карандаши, тушь – не проблема и в Утонске.

Самым примечательным в этой истории было то, что он никогда не работал «в стол». Свои многочисленные изобретения всегда доводил до стадии внедрения. Тут он обладал несомненным талантом. На пальцах мог доказать заводскому руководству преимущества новой технологии, повышающей в разы производительность труда. Надо было видеть лица работяг, когда в цех впархивала деловитая стайка нормировщиц с секундомерами и блокнотами. И всякий раз набеги этих стервятниц совпадали с его сменами. «Это все же свинство какое-то, что меня никогда не предупреждают! – думал он, опасливо косясь на коллег. – В конце концов, я мог бы взять отгул, а может, даже оформить больничный… Пожалуй, с новым пальто придется повременить…»

Тем не менее он не мог не отметить бесспорный рост своего авторитета. Даже мужеподобная Дуся, буфетчица в «Ромашке», увидев его, улыбалась своими металлическими зубами, а официантка Катька ставила перед ним свекольный винегрет и граненый стакан портвейна с таким любезным и уважительным видом, какого он никогда у нее до этого не замечал. Впрочем, Катьке, в ее комсомольском возрасте, не терпелось замуж. А городская Доска почета, на которой теперь имел место быть его портрет (модный «полубокс», куртка «москвичка», непонятно как оказавшийся на куртке галстук), по странной прихоти горкомовского начальства была установлена как раз у входа в закусочную, где трудилась девушка. К великому ее разочарованию, передовик производства не отвечал на призывные взгляды. Привычно выпивал свой стакан красного, после чего ждал, когда его пригласят «на выход» товарищи, которых он привел с собой.

Строители древних пирамид поливали песок водой, когда тащили по берегу Нила многотонные каменные блоки. Нелегкий путь технического прогресса на утонском заводе «Сельхозмаш» тоже приходилось увлажнять – водкой «Столичная» и даже кровью. Водку коллегам ставил он – на свои премиальные. Что-то вроде откупного. Однако это не избавляло его от экзекуций. Самое примечательное, что принимать побои ему приходилось не где-нибудь, а именно за Доской почета! Место не очень чистое, зато укромное. Со стороны могло показаться, что мужчины вышли из «Ромашки» на свежий воздух покурить (а заодно освободиться от излишка пива) и слишком оживленно разговаривают о делах родного завода. При этом кто-нибудь поносил – вероятно, в сравнение – потогонщика Форда: «Это у него, эксплуататора, кнопку нажал – спина мокрая!»

Но спустя какое-то время разгоряченные «беседой» заводчане уже возвращались в закусочную, к недопитой водке. Возвращался и он, доставая на ходу из кармана зеркальце и картонную коробочку пудры «Рашель». Эти два предмета он с некоторых пор всегда носил с собой. Было похоже, что товарищи ждали от него какого-то слова. И, прикладывая к вспухшей скуле холодный стакан, он заверял собутыльников, что никогда больше не станет «резать» пролетариату расценки. В ответ заводчане хлопали его по плечу и поднимали стаканы. Откуда же они могли знать, что еще вчера неугомонный изобретатель совершил поход в магазин канцтоваров, где купил два десятка карандашей «Конструктор» и толстый рулон ватмановской бумаги?

– Не помешаю?

Вопрос прозвучал из уст незнакомого ему мужчины, остановившегося у его столика. Поскольку в эту минуту он поглощал салат, то несколько секунд рассматривал мужчину молча: лет сорока, с прямой осанкой, крепкий, волосы светлые, коротко остриженные, негустые. Внешность, пожалуй, приятная. Из-под выпуклого широкого лба смотрели глубоко посаженные бледно-голубые глаза. Их взгляд был острый, но неназойливый. Одет в спортивный пиджак поверх клетчатой рубашки, добротные брюки из мягкой шерсти, блестящие коричневые ботинки на толстой микропоре. Улыбка дружелюбная.