Текст книги "Искатель, 2006 №12"
Автор книги: Александр Юдин
Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
В конце короткого коридора виднелась еще дверь. Дроздов дернул за ручку и оказался на верху каменной лестницы, ведущей, по всей вероятности, в подвал. «Что-то не похоже на нумера, – подумалось мельком. – Может, секта?» Он осторожно спускался по ступенькам в кромешной тьме. Тянуло сыростью и холодом. «Туда ли я попал? Может, где-то в стене есть потайная дверь?» Наконец впереди забрезжил свет. Лестница кончилась, перед ним снова был коридор с дверью в конце. Когда Арсений подошел к ней, то слева оказалась еще одна, слегка приоткрытая дверь. Сначала он осмотрел ту, что была прямо перед ним. Массивная, стальная, без единого отверстия, она открывалась скорее всего только изнутри, хотя возможен был какой-нибудь тайный замок, вроде небольшой пластины, под которой кнопка или нечто подобное. Хотя на вид дверь казалось цельной – из одного листа. Справа на косяке виднелся звонок в виде клавиши. «Это уже кое-что, – подумал Сеня, – хотя воспользоваться им нельзя. У них наверняка есть особый сигнал: один короткий, один длинный или наоборот. Та-ак, здесь ловить нечего, заглянем в другую дверь…»
За другой дверью находился винный склад. Множество ящиков и коробок занимали почти все пространство подвального помещения. Прикрывая за собой дверь, Дроздов думал, что окажется в полной темноте, но ошибся. Откуда-то сбоку проникал слабый желтоватый, будто от свечей, свет. Между ящиками к источнику света вел узкий проход. Сеня, скользя, как ящерица, двинулся по нему. В стене на уровне его лица желтело небольшое, размером, примерно, десять на десять сантиметров, окошечко. Сеня обо что-то споткнулся. Наклонившись, он нащупал возле стены маленькую скамеечку. «Э-э-э, да здесь какой-то коротышка подглядывает внутрь», – догадался он и приник к стеклу.
Там действительно горели свечи, вились дымки. Прямо на полу на циновках сидели и лежали в разных позах лвди: полураздетые и совершенно голые, с кальянами, с трубками и с сигаретами. Глаза начали привыкать к полумраку за окошком, и он стал различать мужчин и женщин. Роза, зажав в зубах трубку, сидела за низким столиком и набивала кальян. Она была одета в кимоно и выглядела очень соблазнительно. Фиалку он сначала не нашел, прикрыл глаза, а когда открыл, то увидел, как от стены поднялся голый мужчина и направился в затемненный угол, опустился на колени и потянул к себе чье-то тело. Дроздов скрипнул зубами от бешенства и отвращения, когда понял, чье. «Увидел бы ее сейчас муж, в этом непотребном виде, в этом притоне мертвецов», – он едва глянул в окошко, как сразу догадался, что за ним притон курильщиков опиума. Бесшумно ступая, он двинулся обратно к двери, открыл ее, ступил на порог – из тьмы на свет, и перед глазами взорвался огненный шар.
* * *
– Стоп! Вон там еще один кандидат в депутаты валяется, – молоденький милиционер резво выскочил из кабины «воронка». – Пошли, поможешь!
Шофер нехотя слез с сиденья. Освещая путь фонариком, они зашли в подворотню, где ничком лежал мужчина.
– Ишь, назюзюкался, – ворчливо приговаривал молодой, присматриваясь, как удобнее взять пьяного за шиворот.
Дроздов, а это был он, очнулся от резкого визга тормозов и, тупо соображая, слушал молодой веселый голос. Он ощущал пронизывающий холод и давящую тяжесть в затылке. Глаза не хотели открываться. По нему шарили чьи-то руки, он пытался пошевелить языком и что-нибудь сказать, но его схватили за плечи и резко встряхнули. И снова – взорвался шар.
– Такой молодой, прилично одетый, а уже алкоголик, – осуждающе приговаривала пожилая женщина-врач, выбривая волосы на затылочной части головы, обмывая перекисью водорода небольшую рану, смазывая ее темнобурой жидкостью. Наложив тампон, аккуратно перебинтовала голову, сделала обезболивающий укол, добавив кубик димедрола. – Проснется здоровым.
Дроздов открыл затуманенные сном глаза, обвел взглядом белый потолок, белые стены, ряд заправленных серыми в белых конвертах одеялами кроватей. «Где это я? – Он ощупал забинтованную голову. – Ранен или избит? Вроде больница. Но почему я один в палате?» Он ровным счетом ничего не помнил. Попытался сесть – получилось, хотя сильно кружилась голова. Встал и, слегка пошатываясь, подошел к двери, дернул за ручку: в мозгах что-то вспыхнуло. Дверь была заперта. Прямо перед лицом – четырехугольная, как в КПЗ, «кормушка». И вдруг он ясно увидел желтое окошечко, свечи, дым, полуголых мужчин… – и заколотил кулаками в дверь.
Время шло к одиннадцати, а Дроздов не появлялся на работе и не звонил. Домашний телефон тоже не отвечал. Горшков начал беспокоиться, не зная, что предпринять. В эту минуту зазвонил телефон, и он поспешно схватил трубку: «Ну, наконец-то!» Но это был не Дроздов.
– Прокуратура? – спросил низкий мужской голос.
– Да, да, – подтвердил он.
– Кто у телефона?
– Старший следователь Горшков.
– Смотри-ка, не соврал, – куда-то в сторону сказал мужчина.
– А в чем дело? Откуда вы звоните?
– Из городского медвытрезвителя. Тут один наш клиент назвался оперуполномоченным уголовного розыска Дроздовым, а документов при нем нет. Мы думали, алкаш, а он, оказывается, сыщик.
– Я сейчас подъеду. – Горшков бросил трубку и помчался вниз, к машине. «Что за шутки?»
Когда Арсений изложил все подробности своего приключения, Горшков озабоченно нахмурился.
– Вот тебе и простенькое дельце. Человека уже похоронили, а мы до сих нор не знаем, самоубийство или убийство с целью ограбления. Кольца-то нет, – размышлял Горшков вслух.
– Неужели из-за кольца?
– Из-за десятки убивают. А кольцо старинное, значит, антиквариат, значит, большие деньги стоит. Погоди! Ты сказал, бармен что-то передал Розе? Напряги память, Сеня, может, не ключ это был, а кольцо? Куда она положила эту вещь?
Сеня подумал, поводил пальцем по столу.
– Мне показалось, она сунула предмет в левую руку, в кулак, и зажала…
– Вполне могло быть кольцо, жаль, что не разглядел. Какая необходимость перекладывать ключ из правой руки в левую? Роза – не левша. А притон этот придется потревожить, будем спасать генеральскую жену. Кстати, и протокол ей надо подписать. Ну а относительно того, кто тебя по головке погладил, есть догадки?
– Любопытной Варваре… Опиум – это вам не шутки, гражданин следователь. Кто-то шел за мной следом, выбрал момент – и тюк! – Сеня бодрился, но вид у него был довольно жалкий.
– Могли убить.
– Наверное, решили, что случайный человек, увидел красивую женщину, пошел за ней… На первый раз предупредили, а на второй… Прикончат без церемоний. И потом, несведущий человек, заглянув в то самое окошко, мог и не понять, что за ним: может, просто свальный грех.
– А кальяны?
– Для экзотики. А в них – обычный табак.
– Ищи дураков, нынче все грамотные. Итак, вплотную приступаем к «восточной загадке».
ФИАЛКА И РОЗА
На Елене Михайловне было туго обтягивающее формы пальто из фиолетового бархата, из-под воротника живописно выбивались концы розового шарфика. И лицо, и фигура, казалось, излучали полное довольство собой и жизнью. Она села на стул и, распахнув полы пальто, непринужденно закинула ногу за ногу, оголив колено.
– Но вы же не писали протокол! – капризным тоном заявила она.
– Мудрено было бы писать в ресторане, особенно если существуют другие, более точные воспроизведения человеческой речи, – скупо ответил Горшков: эта мадам не вызывала у него симпатии.
– Магнитофон?
– Разумеется.
– Но вы же не переписали мои личные высказывания? – вдруг заволновалась она, очевидно, вспомнив насчет скуки и поисков мужских достоинств.
– Я занес в протокол лишь то, что относится к делу. Вот, ознакомьтесь и распишитесь, – сухо сказал Горшков и передал Филиковой бланк протокола.
Она прочитала и, явно довольная, поставила краткую изящную закорючку росписи.
– И вы ничего не хотели бы добавить? Или изменить в своих показаниях? – небрежно обронил Горшков, забирая из ее рук документ.
– Что вы имеете в виду? – в вопросе послышались гневные нотки. – Мне нечего добавлять, я и так сказала вам лишнее, не зная о ваших подлых приемах…
– Ну-ну, Елена Михайловна, зачем так сурово? Обычные официально допустимые приемы опроса свидетелей при некоторых необычных обстоятельствах. Ведь не я пригласил вас в кафе.
– В ресторан, – машинально поправила она.
– А разве это было не кафе «Мираж» с экзотической китайской кухней? – Горшков впился взглядом в лицо женщины.
Если бы перед ней разверзлась вдруг могила, из гроба восстал бы вдруг мертвец, и тогда, наверное, ее взгляд не выразил бы такого неописуемого ужаса. Филикову буквально поразил столбняк. Горшков даже испугался, что она может свалиться со стула, и на всякий случай встал и, обогнув стол, подошел к ней. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем ее взгляд сменил выражение ужаса на безнадежную покорность.
– С вами все в порядке? – с невольным участием спросил Горшков.
– Когда вы спрашивали, не курю ли я, вы уже знали?..
– Нет. О вашем пристрастии к опиуму я узнал позже. Хотя ваше поведение после ресторана показалось мне, по меньшей мере, странным.
– Обычный отходняк, – как о нечто само собой разумеющемся заметила она.
– Вероятно, протокол придется переписать? Уверен, вам не хотелось бы понести наказание за дачу ложных показаний.
– Как хотите, – безразлично бросила она. – Могу я попросить об одном одолжении?
Он молча кивнул.
– О себе я не думаю, а вот у мужа преклонный возраст и больное сердце…
– Почему же вы, Елена Михайловна, пускаясь в очередную авантюру, не предполагали, что последствия могут оказаться весьма огорчительными для вашего мужа?
– Только не надо читать мне мораль, – она пренебрежительно махнула рукой. – Поздно. Всякий убивает время по-своему.
– Ставить в известность вашего мужа о ваших пагубных страстях нет необходимости. Вы взрослый человек. Итак, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Розой Петровной Ли-Чжан?
– С полгода назад. Я случайно попала в это кафе. Роза подсела за мой столик, мы с ней разговорились. Думаю, она неплохой психолог и довольно быстро раскусила меня. Я уже достаточно опьянела и позволила увести себя вниз, в то помещение. Я не очень хорошо запомнила первый вечер, сохранились отрывочные воспоминания: порнооткрытки, сигарета с опиумом. Роза оказалась лесбиянкой. У меня было такое состояние, что все происходящее я наблюдала как бы со стороны, и Роза раздевала не меня, а другую женщину, и ощущения были не мои… Наверное, у меня было раздвоение сознания… – Женщина будто рассуждала сама с собой, забыв о собеседнике, о том, где она находится и с кем. – Потом появились мужчины… В тот вечер я не ночевала дома. Утром, придя в себя в своей квартире, я поклялась забыть о той ночи и никогда больше не появляться там. Но… человеческая натура слаба… И я пошла туда снова. Вот, собственно, и все… – Она судорожно сглотнула слюну: – Можно воды?
Она жадно опорожнила поданный ей стакан.
– Опиум стоит немалых денег, – заметил Горшков.
– Да. Чтобы не вызвать подозрений у мужа, я продала кое-какие драгоценности.
– Розе Петровне? – неожиданно для себя спросил он.
– Да, – удивленно подтвердила она. – Вы и об этом знаете? У нее какая-то безумная, даже патологическая страсть к золоту, алчность. Если бы видели ее лицо, ее руки, когда она перебирает свою коллекцию. Она возбуждается так же сильно, как занимаясь любовью.
«Сколько же пороков у одной восточной женщины!» Горшков брезгливо скривился.
– А в ее коллекции нет случайно кольца с изумрудом в виде гробика?
– В шкатулке нет. Но вчера я видела у нее на пальце именно такой перстень – изумруд гробиком. Насколько я разбираюсь в драгоценностях, кольцо старинное, сделанное скорее всего по индивидуальному заказу.
– Вот как? – Горшков поставил точку и выпрямился. – Елена Михайловна, думаю, вам не стоит больше появляться в том притоне. Для вашего же блага. Постарайтесь преодолеть тягу к наркотику. Самой вам будет трудно, лучше попробовать анонимное лечение…
– Да, да, конечно, – она поспешно поставила свою закорючку. – Я могу идти?
* * *
Операция под кодовым названием «Мираж» была проведена успешно, убитых и раненых не было, сопротивления никто не оказал. Посетители притона не могли, а радушные хозяева не захотели. Как выяснилось вскорости, в этом не было надобности. Горшкова вызвал прокурор. До этого он довольно-таки спокойно наблюдал за ходом дела, не помогая, но и не мешая.
– Ну, ты орел! Отличился, ничего не скажешь, проявил инициативу. Почему не доложил? – Если первые две фразы были сказаны вполне добродушно, дружески-иронично, то в вопросе послышались явная холодность и сдержанность.
– Не хотел вас беспокоить. Вы же на больничном, – с некоторой растерянностью попытался оправдаться Горшков. – Ваш помощник дал «добро».
– В его обязанности не входит брать на себя мои функции, пока я не умер или не освобожден от занимаемой должности, – веско, будто приговор, произнес прокурор.
– Ноя не мог ждать! Филикова могла их предупредить! – почти выкрикнул Горшков, не понимая, почему вместо поощрения он заработал выговор.
– Короче, так! – прокурор хлопнул ладонью по столу. – Кто тебе нужен?
– Роза Петровна Ли-Чжан. Она замешана в деле о самоубийстве Павловой.
– Ложные показания?
– И это тоже. Но есть предположение, что суд предъявит ей обвинение в краже.
– Кольца у Павловой?
– Да.
– А если покойная ей продала? Если она заявит, что вообще купила в ломбарде или с рук у неизвестного человека?
– Есть свидетели, видевшие это кольцо на руке покойной в тот самый вечер. Уверен, они опознают его и подтвердят показания на очной ставке.
– Это серьезное обвинение. Значит, договорились! Китаянку оставляешь, а остальных отпускаешь за отсутствием состава преступления.
– Но преступление есть! – протестующе выкрикнул Горшков.
– Есть, есть, успокойся, – Герасим Александрович опять хлопнул ладонью по столу. – Но их придется отпустить, понимаешь?
– Не совсем, – в голосе Горшкова звучало недоумение.
– Ну и не надо, – покладисто согласился прокурор. – Чем меньше мы будем понимать, тем дольше будем выполнять свои прямые обязанности. Могу лишь добавить, что люди, занимающиеся этим бизнесом, могут купить не только мэра нашего города, но и все российское правительство.
Что мог возразить Горшков? Что он совершит служебное преступление? Что он не поступится совестью? Большинство слов и нравственных понятий превратилось в детские погремушки.
– Если вы дадите мне письменное распоряжение, – угрюмо насупился он, пытаясь хотя бы этой фразой сохранить свое достоинство.
– Будет тебе распоряжение, можешь идти, – прокурор поднял телефонную трубку.
Непохоже было, что Роза провела ночь в КПЗ. Лицо будто из косметического салона, прическа – из парикмахерской высшего разряда, сама – из будуара. «Ее ничем не проймешь, видно, искушенная в житейских невзгодах женщина. А ведь молода», – с невольным одобрением подумал Горшков.
– Не ожидали, что так скоро свидимся?
– Вы, по-моему, тоже.
– Как сказать. Работа моя такая – вся из неожиданностей.
– А у меня вся жизнь такая. – Она, сощурившись, смотрела ему в лицо. – Хотите послушать мою горькую исповедь? – предпоследнее слово она произнесла с явным сарказмом.
– Если она имеет отношение к делу.
– Самое непосредственное. Можно? – Она извлекла из сумочки пачку сигарет, позолоченную зажигалку.
– Надеюсь, без опиума?
– А я не балуюсь. Не хочу в один прекрасный момент получить смертельную дозу.
С малолетства я была испорченной и даже порочной, как мать, торговавшая опиумом и телом. Моим любимым занятием было подсматривать и подслушивать. То, что я видела и слышала, будучи ребенком, а потом, повзрослев, хватило бы не на одну жизнь. Могу поклясться, что интимные отношения и женщин, и мужчин знаю, как никто – полно и во всех подробностях. Мужчины – скоты, но и женщины не лучше. Моя собственная мать, не подозревая о том, обучала меня искусству всех родов любви. Но она же заставляла меня учиться читать и писать. Если бы я знала, зачем, я бы, может, воспротивилась. Но что могла знать и понимать двенадцатилетняя девочка, вместо шаров надувавшая гондоны? Мать, не жалевшая денег на обучение, никогда не купила мне ни одной игрушки. Мою единственную одноглазую куклу я принесла с помойки.
Мне исполнилось тринадцать, и мать продала меня в публичный дом. Я провела там три года, шестнадцатилетние выбрасывались вон, как не пользующиеся спросом. Мне повезло. Я вышла замуж за пожилого китайца, и он содержал меня. Я жила, как хотела, до двадцати лет.
Случай свел меня с уйгуром из СССР. Мой старик умер, оставив мне наследство. Уйгур увез меня из Китая. Пока не промотал мои деньги, относился ко мне терпимо, я даже не работала. А потом просто выставил меня за дверь. И я попала в этот притон благодаря моим способностям. Ведь я с детства имела дело с опиумом и продажной любовью. Вот, собственно, и вся моя жизнь. – Она выкурила без перерыва три сигареты.
– Остался Дом свиданий, – заметил Горшков.
Роза вздохнула, сплела пальцы маленьких рук и опустила голову. Прошла минута, другая.
– Роза Петровна! – тихонько позвал Горшков.
– Да, да! – она вскинула голову. – Лирика вам ни к чему, вам факты подавай. Меня посадят? – Ее лицо вдруг приобрело детское выражение: накажут или нет.
– Будет решать суд. Чистосердечные показания… – Горшков поймал себя на том, что говорит казенным языком после такой трагической исповеди. «Неужели я совсем очерствел? Она достойна жалости. Если бы не кольцо…»
– В Дом свиданий я попала из любопытства. Но с Мат-Мат мы сразу нашли общий язык, хотя в сексе она смыслила на уровне каменного века и о лесбийской любви понятия не имела. Зато потом она буквально пресмыкалась передо мной. Я котировалась выше остальных. Как-то я случайно встретила Маргаритку и увидела перстень. И заболела. Я питаю слабость к драгоценностям, это что-то вроде болезни, как наркомания… Я выследила эту женщину, пришла к ней домой, наплела какую-то историю, уже не помню какую, умоляя продать кольцо. Я предлагала крупную сумму. У меня, однако, ничего не вышло. Она вела себя так, будто в этой безделушке заключена ее жизнь, как в игле у сказочного Кащея. И я прямо как с ума сошла, даже появилась мания: во что бы то ни стало заполучить кольцо.
В тот вечер у меня не было заказа, вернее, был, но клиентка не явилась, и я решила еще раз попытаться уговорить Маргаритку, я знала, что у нее клиент.
– Откуда? Вам сообщила хозяйка? – прервал ее Горшков.
– Как же! Хозяйка блюла конспирацию почище КГБ. Я слышала, как соседка щелкнула ключом.
– Через стенку?
– Нет, у меня была приоткрыта дверь.
– Подслушивали?
Она, не смутившись, продолжала:
– Я слышала, как она впустила клиента, и видела его. Примерно с час за стенкой было тихо. Потом вдруг что-то упало, раздались громкие голоса…
– Мужской или женский?
– Мужской – громче, женский – тише. Я прокралась к балконной двери, на удачу шторы были задернуты неплотно, и я могла видеть, что происходит, и слышать отдельные слова, когда мужчина приближался к двери. Он оскорблял ее, а она рыдала. Я поняла, что они хорошо знакомы, прямо семейная сцена. Потом он кинулся к входной двери, стал дергать ключ. Маргаритка пыталась задержать его, не выпустить из комнаты. Вероятно, ключ заело, и он не смог открыть дверь. Я поняла, что сейчас он направится к балконной двери. Маргаритка вцепилась в него, а мне, к сожалению, пришлось уносить ноги.
Едва я успела перелезть через перегородку и присесть, как с силой хлопнула балконная дверь, и я услышала его быстрые шаги. Я немного выждала, но она за ним не выбежала. Тогда я вернулась к себе, обдумывая, стоит или нет зайти к ней насчет кольца. Я уже приоткрыла свою дверь, а в этот момент в соседней комнате щелкнул замок и, не заперев за собой дверь, Маргаритка куда-то помчалась как угорелая. Я решила подождать. А вдруг она догонит мужчину и они вернутся? Прошло минут десять-пятнадцать, и снова щелкнул ключ. Я поспешила к балконной двери, убедиться, что она вернулась одна. Она сидела в кресле, и лицо у нее было как у мертвой. Я смотрела и не могла отвести глаз, будто меня кто силой принудил смотреть. Потом она поднялась с кресла и бесцельно стала ходить взад и вперед по комнате, потом вдруг заторопилась, полезла в тумбочку возле кровати, достала оттуда моток веревки или бечевки, размотала и разложила на кровати в два ряда. Пока я ломала голову, зачем ей веревка, она подняла ее, выключила свет. Почти сразу загорелся свет в ванной, было видно через неплотно прикрытую дверь. Я вернулась к себе… – Она замолчала, глядя прямо перед собой.
– Вы и в тот момент не догадались, что она собирается сделать? – хмуро спросил Горшков.
Она повернула голову и посмотрела на него пустыми глазами.
– Не знаю, не помню, мне стало страшно, и я ушла, – ее голос прозвучал глухо и отрывисто.
– Через какой промежуток времени вы все же вошли в комнату Павловой? – Ему претило произносить прозвище.
– Павловой? – непонимающе переспросила Роза. – А, ну да, конечно. Не знаю, не помню, сколько времени я просидела в страхе и оцепенении, может, полчаса, может, час. Да, я пошла, мне не давало покоя кольцо. Свет в ванной горел, я попыталась открыть дверь, но что-то мешало. Наконец мне удалось протиснуться внутрь, и я едва не завизжала и не кинулась вон, помню, зажала рукой рот и закрыла глаза, присев на край ванны. Потом… нет, я не могу… – Она неожиданно вскочила со стула, вид у нее был как у загнанного зверя: взгляд блуждал по комнате, как по клетке, пальцы рук конвульсивно сжимались и разжимались.
Горшков нажал кнопку, вошел милиционер. Роза вдруг бросилась мимо него к двери с криком:
– Пустите меня, пустите! Я не могу… это пытка… я была не в себе…
Милиционер успел задержать ее, крепко схватив за руки. Роза билась головой о его грудь и продолжала выкрикивать – уже со злобой.
– Я не вешала ее… она сама… дура несчастная… из-за этих скотов… я сняла кольцо… оно ей все равно уже не нужно было… если бы не я, то кто-нибудь другой… – Она наконец замолчала и затихла.
Милиционер усадил ее на стул и отпустил. Роза медленно взяла сумочку, достала сигарету, щелкнула зажигалкой…
«Почему ей оставили сумку? Не положено, – мельком подумал Евгений Алексеевич. Если после исповеди он поневоле проникся сочувствием к Розе, то теперь от него не осталось и следа. – Она лжет, наверняка ведь догадалась, что задумала Павлова, может, и обрадовалась, думая о кольце. Не побоялась снять с трупа, бесстыжая. Ждала, пока человек покончит с собой, и пальцем не шевельнула, чтобы попытаться спасти. Была бы возможность, и понаблюдала бы, пожалуй, за приготовлениями и за всем остальным. – Горшкова даже передернуло от чудовищных мыслей, пришедших в голову. – Права была Лилия, уж в этой женщине точно живет убийца».
– В чем меня обвиняют? – спросила Ли-Чжан.
– Обвинение выносит прокурор, а я расследую степень вашей причастности к самоубийству Павловой. Во всяком случае, наказание за мародерство вам обеспечено, – не без злорадства заявил Горшков.
– Почему не кража? – равнодушно спросила Роза.
– Крадут у живых. Подпишите.
Милиционер увел задержанную, а перед мысленным взором Горшкова не исчезало видение: Павлова со шнуром в руке и наблюдающая за ней китаянка. А человек готовился к смерти… Ли-Чжан призналась: она была последней, кто видел Павлову в живых. Отпала надобность выяснять, какими духами она пользуется.
ГРОЗНЫЙ
– Это он, я узнала его по голосу, – Зилова возбужденно дышала в трубку. – Я говорила с ним, как вы велели…
– Он придет? – прервал ее многословие Горшков.
– Да, он попросил Маргаритку, – она прерывисто вздохнула, – на воскресенье, в то же время.
– Гражданка Зилова, не могли бы вы называть покойную по фамилии? – долго копившееся раздражение все-таки прорвалось.
– Я… простите, – она запнулась, – я только повторила за ним, он так назвал, как в прошлый раз: Маргаритка-Маргарита.
– Придете на час раньше, как договорились, – сказал Горшков и положил трубку.
В дверь постучали, и на пороге возник Дроздов.
– Евгений Алексеич, я принес. – Увидев, что у старшего следователя раздраженный и одновременно расстроенный вид, он помедлил, но все же прошел к стулу и сел, положив на колени папку: работа есть работа.
– Человек уже в могиле, а мы все копаемся в его жизни. Ради чего? – Горшков рассуждал, не глядя на коллегу. – Ради торжества справедливости. Только Павловой она уже ни к чему. Будет наказана Ли-Чжан за кражу кольца. Всего-то. А кто накажет ее за то, что она могла спасти человека от петли, но не спасла? Нет в нашем кодексе такой статьи. И слабохарактерную, склонную к авантюрам и пороку Филикову она заманила в притон. Но Елена Михайловна давно уже сама отвечает за свои поступки. Ну, добавится к краже дача ложных показаний… Все равно это мизер. Или возьмем, к примеру, Грозного А. Л. Попробуй подвести его под статью «доведение до самоубийства!» Была бы записка с обвинением… Да, кстати, – Горшков будто очнулся, потер пальцем переносицу, – Мимоза упоминала о письме, которое Павлова бросила в почтовый ящик. Кому оно могло быть адресовано? Как ты думаешь, друг-коллега?
– Может, Христине? Что-нибудь по поводу пакета, – предположил Дроздов.
– Христина Яновна мне бы уже позвонила. А как насчет бывшего мужа? Может, ему?
– Он десять лет как умер, – сказал Сеня и похлопал по папке. – Вот здесь вся история жизни Маргариты Сергеевны Павловой.
– Давай сюда. Интересно, где она взяла конверт и бумагу? В сумке, правда, была ручка… – Горшков помолчал. – Конверты обычно с собой не носят. Отправляйся-ка ты, Арсений, в эту гостиницу, будь она неладна, нет ли там почтового отделения или газетного киоска. Возьми фотографию, может, появится что-то наводящее на размышления. Время было позднее, если она заходила туда, ее могли запомнить. А я пока почитаю, хотя, честно признаться, нет желания подглядывать в замочную скважину. Да еще после исповеди Розы Петровны, – он скривился, как от кислого.
– Да тут только факты, Евгений Алексеич, без интимных подробностей.
Он размышлял над прочитанным, и в этот момент зазвонил телефон.
– Это я, – раздался голос Дроздова. – В общем, все как вы и предполагали. Тут у них телеграф и межгород круглосуточно работают, командированных много, телеграфистка опознала Павлову по снимку, она ей и конверт продала. А писала та на телеграфном бланке, говорит, несколько слов всего, и запечатала конверт. Телефонистка от нечего делать на нее смотрела.
– Ну, хорошо, будем думать, куда и кому она отправила записку. Возвращайся, надо подготовиться к встрече с Грозным.
* * *
– По какому праву вы меня задержали? У меня что, на лбу штамп стоит: БОСС – был осужден советским судом? – возмущался Грозный, когда двое в штатском сопроводили его в кабинет Горшкова.
– Антон Лукич Грозный? – спросил Горшков, хотя сразу узнал волевое лицо Атоса с фотографии, постаревшее на пятнадцать лет.
– Допустим, а что? Вы собираетесь объяснить причину задержания?
– Все будет так, как положено по закону, – мягко сказал Горшков. – Для начала мне хотелось бы получить ответы на кое-какие вопросы.
– Но я могу и не отвечать?
– Можете, но зачем?
– Действительно, зачем связываться с милицией, если она всегда права? Что вас интересует? – Его тон был вызывающим.
– К примеру, что вас привело в наш город? – сдержанно спросил Горшков.
– Все равно узнаете. Меня привели воспоминания.
– А что вас привело в Дом свиданий?
– Поверите, если скажу, что любопытство? – он дерзко уставился на следователя.
– Вполне допускаю, все-таки новая форма обслуживания населения, – поддакнул Горшков. – Вам кто-то порекомендовал? Не думаю, что телефон вам сообщили в справочной.
– Не понял. В чем криминал? В том, что мужик идет в бордель?
– А почему, Антон Лукич, из всех цветов вы выбрали именно Маргаритку?
– Вы неплохо осведомлены. Хозяйка настучала?
– Сообщила, – уточнил Горшков.
– А почему вас заинтересовала моя скромная особа? – в голосе еще звучал вызов, но появилась и настороженность.
– Потому что вы оказались постоянны в выборе цветка.
– Не понял, – сказал Грозный. – Можно закурить? – Он явно тянул время.
– Да, пожалуйста. Вы ведь не первый раз посетили это место? – Горшков испытующе смотрел на мужчину.
Грозный в несколько затяжек выкурил сигарету, затушил большим пальцем правой руки и сунул в карман: зековская привычка.
– В чем дело? Что-нибудь с Маргаритой? – наконец спросил он.
– Ну, вот и подошли к тому, ради чего встретились, – с облегчением выдохнул Горшков. – У Маргариты Сергеевны был сердечный приступ.
– Это неправда! При чем тогда милиция?
– Она была без сознания, пришлось взломать дверь, к тому же пропала одна ценная вещь, вот и расследуем обстоятельства, опрашиваем свидетелей…
– Но откуда вы узнали обо мне? Рита сказала?
– Во-первых, Зилова, хозяйка Дома, запомнила ваш голос, во-вторых, у нас был ваш словесный портрет. Вас видели две женщины, их описания совпали полностью.
– Я ведь не вор, а убийца, – Грозный печально усмехнулся.
– У нас есть показания подозреваемой. Единственное, что от вас требуется, – подробно описать ваш визит: когда пришли, когда ушли. Вы были знакомы с Павловой раньше или познакомились при первом свидании? – Горшков приготовился записывать показания.
Он назвал Маргаритку, потому что Маргаритой звали его любимую девушку, с которой он расстался в юности. Он был изрядно навеселе, когда постучал в дверь с табличкой «3». Ему сразу открыли, в комнате горел только ночник. О чем они говорили, он плохо помнит. Женщина ему приглянулась, хотя показалась чересчур грустной и молчаливой. В постели она удивила его податливостью и страстностью. Он еще цинично подумал, ради лишнего четвертака старается. Потом он задремал и проснулся от приглушенных всхлипов. Не открывая глаз, он пошарил возле себя и ткнулся пальцами в кольцо, ощупал его и вдруг обомлел: он узнал знакомый узкий прямоугольник, похожий на гробик. Восторг и ужас охватили его одновременно.
– Рита, – хрипло шепнул он, и в горле застрял комок.
– Антон, единственный мой! – Женщина с силой прижалась к нему, обхватила за шею руками.
От ее поцелуев кружилась голова, горело тело. Они оба погрузились в пучину страсти, поглотившую разум, забыв обо всем, кроме восторга обладания друг другом. Антон очнулся первым, поднялся с постели, оделся, закурил и вспомнил, где он и с кем: в борделе с проституткой.
– Вот до чего ты, значит, докатилась. Десять лет я писал тебе, а ты молчала. Некогда, выходит, было? – Он безжалостно хлестал словами женщину, с которой только что познал блаженство полного слияния тел и душ.
Маргарита, уже одетая, стояла посреди комнаты и от каждого слова вздрагивала, как от удара кнута.
– Пощади, Антон! Выслушай меня, ради Бога, умоляю, все не так, как ты говоришь. Я всегда любила только тебя и всегда помнила. Я отвечала на твои письма…
