Текст книги "Искатель, 2006 №12"
Автор книги: Александр Юдин
Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
– В сорочке ваш сын родился, – сказал врач «скорой» рыдающей матери. – Будет жить, не убивайтесь.
В психбольнице было отделение, где лежали суицидные больные, то есть люди, склонные к самоубийству и пытавшиеся покончить с собой, но не сумевшие по разным причинам довести задуманное до конца, потому что в трагический момент рядом оказался кто-то, кто сумел предотвратить попытку, к примеру выбить из руки стакан с уксусной эссенцией, оборвать веревку. Но и в этом случае люди попадали в отделение, ибо нуждались в помощи психотерапевта. Многих спасли врачи «скорой»: вовремя вынули из петли, промыли желудок отравившимся снотворным. Не вообразить, сколь изощрены самоубийцы в способах расставания с жизнью!
Рождается человек, в основном, одним способом, а умирает? Рождается в муках матери, умирает в собственных муках. А сколько людей сознательно выбирают мучительную, мученическую смерть! Смертельно раненного зверя или животное из милосердия принято добивать. Почему человека обрекают на невыносимые физические и душевные страдания из самых лучших гуманных побуждений? Мудрец изрек: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Бывают случаи, когда летальный исход очевиден. И даже тогда – гуманизм побеждает. Единственная свобода, данная человеку с рождения, – это свобода мыслить. Рождение и смерть – начало жизни и конец ее. При рождении человек не имеет права выбора: родиться или нет. Но свобода мысли предполагает свободу выбора жизненного пути: Каин или Авель, Христос или Иуда. Почему не завершить венец творения – человека, – предоставив ему еще одну свободу выбора: жизнь или смерть?
Самоубийство в древние времена на Руси считалось великим грехом. Самоубийц не отпевали в храме божьем, хоронили в самом дальнем и неприглядном углу кладбища. Даже к убийцам не относились так сурово, полагая, что наказание смывает грех. В порядке вещей было за убийство казнить, то есть убивать. Справедливо ли это?
А в наше время? Возвращать человека из небытия, куда он отправился по собственной воле? Конечно, бывают разные случаи убийств и самоубийств: преднамеренные и совершенные в состоянии аффекта. Преднамеренные – планируются, вынашиваются, обдумываются, одним словом, осуществляются с помощью разума, умственной деятельности человеком определенного склада ума. Состояние аффекта – это вспышка, всплеск, взрыв, выброс энергии, эмоций на человека, вызвавшего это состояние – убийство, или на себя – самоубийство. В обоих случаях в мозгу останется психическая травма, последствия которой непредсказуемы для самого носителя и окружающих его людей. Убийцы – разрушители, самоубийцы – самораз-рушители, и те и другие опасны для людей-созидателей, которых большинство. Познавший власть над человеческой жизнью – собственной или чужой – никогда не забудет пьянящего ощущения почти божественного или космического могущества и всесилия.
Мила дежурила, когда в отделение привезли Сергея Александровича Есина, так значилось в карточке. Его положили в палату реанимации, закрепив возле ключицы иглу, подсоединили систему; по тонкому шлангу через нос поступал кислород. В обязанности Милы входило следить за больным и за обеими системами. При необходимости вызвать врача-реаниматора. Она была добросовестной медсестрой, и в ее дежурства никогда не происходило ЧП. С другими случалось, но не с ней. Мила слишком серьезно и ответственно относилась к своим обязанностям, и больные платили ей благодарностью.
Присев на табурет возле изголовья, Мила принялась пристально изучать неподвижное лицо юноши, освещенное ночником. Оно было бы красивым, если бы не разлитая бледность с голубоватым оттенком и желтизна под опущенными веками, уголки бесцветных губ тоже скорбно опущены, на лбу – слипшиеся от пота темные пряди волос. Мила поднялась, смочила кусок марли и осторожно, бережно провела по лбу, подбирая волосы кверху. Проступили темные стрелки бровей, как проталины на снежном поле.
Прошла ночь, и к утру Мила неясно ощутила, будто незримые нити связали ее с бесчувственным незнакомым человеком. Прощаясь, она робко, одним пальцем коснулась его руки с длинными тонкими пальцами, лежащей поверх простыни. И ушла.
Двое суток пролетели как один миг, и Мила понеслась на всех парусах в клинику, к темноволосому юноше под капельницей. Он дышал уже самостоятельно, но лечащий врач счел необходимым еще сутки подержать его в реанимационной палате. Получив инструкции в отношении больного, Мила приступила к дежурству. Прежде всего она заглянула в холодильник, чтобы убедиться в наличии ужина для больного. Все было на месте: бульон, кефир и сок. Несколько дней ему полагалась лишь жидкая пища – из-за травмы горла. Прокипятила шприц с иглами тут же, на электроплитке, чтобы на ночь сделать больному укол из смеси сердечного лекарства со снотворным. Она ощущала его взгляд на себе, и движения от этого были скованными и неловкими. Наконец она села и с робостью посмотрела на юношу. У него оказались темно-серые глаза – маленькие озерца в темных камышах ресниц.
– Ты такая милая… – тихо молвил он. – Как тебя зовут?
Она мгновенно вспыхнула от смущения и опустила глаза.
– Людмила…
– Мила, – как эхо, продолжил он. – И правда милая… Может, я в раю и ты ангел?
– Вы в больнице, и я медсестра, – сказала Мила и подумала: «Зачем я так?»
– Как удачно я выбрал больницу, – он улыбнулся. – А что со мной? Почему-то сильно болит горло…
Если человек не помнил, что он пытался покончить с собой, ему ни в коем случае нельзя было открывать правду. Согласно инструкции Мила ответила:
– У вас вирусная ангина, вы чудом не умерли, гланды почти полностью сомкнулись, и вы могли задохнуться. Врачи спасли вас…
– Но я живу один! Кто их вызвал? Я ничего не помню, – он заволновался.
Мила вскочила на ноги, умоляюще посмотрела на него.
– Пожалуйста, прошу вас, не надо волноваться, вам нельзя. Я сейчас объясню вам… – она едва не плакала.
– Дай мне твою руку, и я не буду волноваться.
Она села, и он взял ее за руку сухими горячими пальцами. «У него температура, нужен врач», – подумала Мила, но продолжала сидеть, чувствуя, как учащенно бьется сердце, и лицо пылает – будто не за руку держал юноша, а обнимал нежно, обволакивал своим теплом, и она таяла в его объятиях…
– Что с тобой, милая?
Она очнулась.
– Ой, простите, что-то голова закружилась… «Скорую» вызвала ваша мама, они приехали навестить вас…
– А-а-а, тогда все понятно, – он удовлетворенно вздохнул. – Неужели от такой пустяковой болезни умирают?
– Это тяжелая болезнь, и вы еще больны, хотя и вне опасности, – ей так не хотелось отнимать руку, но нужен врач. – Я сейчас позову врача.
– Зачем? Я чувствую себя прекрасно.
Сергея Есина перевели в общую палату, прекратилось воздействие лекарственных препаратов, и он все вспомнил и не пожалел о своем поступке. Иначе он не встретил бы Милу, Людмилу Васильевну Ушакову. Конечно, он мог бы умереть, если не подоспели бы родители, и все было бы кончено. Значит, не суждено. Он равнодушно подумал о той, из-за которой хотел расстаться с жизнью. Глупец, мальчишка! Из-за доступной всем девицы полез в петлю. Разве достойна любви эта пустая, порочная тварь? Он без сожаления выбросит ее из памяти, из души, забудет ее ненавистное ненасытное тело, ее поцелуи, вызывающие томительную дрожь, ее ласки, дарящие пронзительное, ни с чем несравнимое блаженство…
– Мила, милая, иди ко мне… – Сергей сидел на кушетке в маленькой комнатке, где переодевались медсестры, и тянул упирающуюся девушку за руку. – Я люблю тебя, спасительница моя, ты вернула мне радость жизни, ты воскресила меня, будь моей… навсегда…
Мила с жадностью ловила каждое слово, упивалась звуками страстного шепота, теряла разум и слабела телом, будто огромная морская волна вознесла ее вверх и низвергла вниз – в пучину своих недр.
Когда Сергей вышел из больницы, они стали жить вместе, в его однокомнатной квартире. Мила ощущала себя Золушкой, ставшей принцессой. На крыльях она неслась с дежурства, чтобы обежать несколько магазинов, закупить продуктов и, простояв часа два-три на кухне, приготовить что-нибудь изысканное для своего любимого Сережи, Сереженьки, хотя ему почему-то импонировало имя Серж. Ей оно казалось кличкой. Сергей играл на стареньком пианино в клубе железнодорожников три раза в неделю на платных дискотеках, вот откуда у него длинные тонкие музыкальные пальцы. Мила гордилась, что ее любимый – пианист, не зная, что он всего-навсего недоучка, выучивший несколько популярных мелодий и эффектных аккордов.
Идиллия несколько затянувшегося медового месяца не могла длиться вечно. Слишком разными людьми были Сергей и Людмила. Насколько жертвенной, самозабвенной и восторженной была любовь женщины, настолько снисходительным, эгоистичным и незаметно угасающим было чувство мужчины. Прихоть, а не любовь владела его сердцем. В один из вечеров, когда они оба находились дома – Мила стирала его рубашки, а он скучающе слонялся по комнате, не зная, чем занять себя, – в дверь позвонили. Пожилая соседка по лестничной площадке сказала, что Сергея требуют к телефону. Он обрадованно юркнул за дверь. Когда вернулся, Мила вопросительно посмотрела на него.
– Понимаешь, звонил Игорь Петрович, ну, ты знаешь, наш руководитель, просил прийти – новую песню будем репетировать. – Он поспешно натягивал рубашку, и она не видела его глаз.
– Но почему так поздно? – удивилась Мила, почувствовав неискренность его тона.
– Всего восемь часов! Ты что, девочка моя? Счастливые часов не наблюдают, да? – не к месту процитировал он и ухмыльнулся.
Он пришел только утром, явно не выспавшийся, с темными полукружьями под глазами, завалился одетый на постель, зевнул, потянулся.
– Спать, спать, спать…
Они задержались допоздна, объяснил он. Соседке звонить, чтобы предупредить Милу, было неудобно, и он ночевал в клубе на диване.
– Ты ведь не сердишься, дорогая?
Она едва сдерживала слезы, всей душой чувствуя, что это начало конца.
– Я всю ночь не могла уснуть, – прошептала она, глядя на его вдруг ставшее чужим лицо.
В одно из дежурств ей вдруг стало плохо, закружилась голова, она едва не потеряла сознание. Врач категорически настоял, чтобы «скорая» отвезла ее домой.
– Людмила Васильевна, возможно, у вас переутомление. Отлежитесь, и все пройдет.
Мила знала, что с ней: она беременна. Не прекословя, она собралась и вышла во двор к машине. Шофер подвез к самому подъезду. Сдерживая тошноту, она поднялась на второй этаж, открыла своим ключом дверь и на цыпочках прошла в комнату. Ей навстречу кинулся совершенно голый Сергей.
– Нет, нет, сюда нельзя! Почему ты здесь? Зачем? – несвязно бормотал он, тесня ее за дверь.
Но Мила уже увидела в их постели незнакомую женщину и все поняла. Он вернулся к той, из-за которой едва не умер. Она опрометью выскочила вон из квартиры и побежала, не разбирая дороги, по темным спящим улицам.
Людмила вернулась в общежитие, Сергей передал вещи в приемный покой, а через три месяца у нее случился выкидыш. Через год она случайно встретила Игоря Петровича, с которым ее как-то знакомил Сергей. Он узнал ее, расспросил о житье-бытье, а потом, глядя на нее с жалостью и сочувствием, поведал:
– А Сергей-то все-таки довел задуманное до конца. Эта девка снова бросила его, а он хитростью заманил ее в квартиру, напоил и сам напился, потом задушил ее и открыл газ. Об этом в газете писали… – Увидев, что женщина на грани обморока, он едва успел схватить ее за талию. – Простите, ради Бога, я не думал, что вы…
С того дня Мила потеряла интерес к жизни и просто, как щепка, плыла по течению. И в Дом свиданий ходила, чтобы забыться, чтобы на время избавиться от шумной компании нормальных, живых женщин, живущих с ней в одной комнате. Чем грешнее чувствовала себя перед Богом и людьми, тем неистовее выполняла обязанности медсестры, не брезгуя ничем. Все нянечки в отделении наперебой просились к ней в напарницы. Она делала и их работу – мыла полы, выносила судна из-под лежачих больных. Мила уже не верила, что был Сергей, что была любовь. Ей казалось, что она прочитала волшебную сказку, и только потому в памяти иногда возникают персонажи: Золушка, потом принцесса и темноволосый принц с темно-серыми озерцами глаз – и двигаются, и разговаривают, как живые.
В комнате, как ни странно, никого не было. «А, сегодня же вечер для тех, кому за тридцать, – с облегчением вспомнила Мила и, не снимая платья, прилегла на постель. – Как жаль эту женщину, Маргариту Сергеевну…»
* * *
– Евгений Алексеич, пришло официальное сообщение из колонии строгого режима. Грозный А. Л. отбывал срок за убийство Пронина В. Г. Главная свидетельница, она же потерпевшая Павлова М. С., категорически утверждала в своих показаниях, которые зачитывались во время судебного процесса, что Грозный А. Л. не виновен в покушении на ее жизнь, что она сама бросилась под второй выстрел, предназначенный Пронину В. Г., желая остановить Грозного А. Л. Она не видела, что Пронин В. Г. уже мертв – с первого выстрела. Десять лет он отсидел в зоне, а пять – на поселении, с ежедневными отметками утром и вечером.
– Вот, значит, как. В зоне писал, а на воле перестал. Хотя воля, конечно, относительная… Десять лет писал безответно!.. Долгий срок для мужчины. Перестал, потеряв надежду? Или была другая причина?
– Задержим и узнаем.
– Так он тебе и выложил всю подноготную. Если судить по лицу на фото, у него характер – кремень. Ну, что ж, приблизительно так я себе и представлял это давнишнее дело, прочитав письма. И след от пулевого ранения сюда вписался. Подлый друг, однако, оказался у Грозного, если он пытался насильно овладеть его невестой. По заслугам и получил. Хотелось бы мне посмотреть на Антона-Атоса вблизи, вот как на тебя сейчас. Такой любовью его любили! Достоин ли?
– Евгений Алексеич, а у меня и сбор информации о жизни Павловой М. С. подходит к концу, – похвастался Сеня.
– Ну и прекрасно, представишь в письменном виде. Завтра похороны, наше присутствие обязательно. И вот что. Ты понаблюдай за Незабудкой, а я возьму на себя «коварный Восток».
– Никак приглянулась вам Роза, Евгений Алексеич? Экзотика! – он щелкнул пальцами.
– Приглянулась мне Мимоза, а не Роза. Ведь то, что она рассказала, в корне меняет версию о причастности Грозного А. Л. И последний свидетель, выходит, не он… Да и показания Пышкина подтверждают это. Пожалуй, для очистки совести встречусь еще сегодня с Фиалкой – Еленой Михайловной Филиковой. У этой мадам нет рабочего телефона. Зилова сказала, что приглашала ее чаще других, так как та сама напрашивалась.
– Но разве не клиенты выбирали гетер? – полюбопытствовал Сеня.
– Не всегда. Иногда полагались на вкус хозяйки, если заказывали по телефону.
– Ясненько. Сервис на высшем уровне.
ФИАЛКА
Елена Михайловна предпочла назначить встречу в ресторане, мило проворковав: «Заодно и поужинаем».
«Почему нет? – подумал Горшков, приводя себя в порядок перед зеркалом возле гардероба. – Заодно и пообедаем». Он вышел из здания прокуратуры и направился пешком в центр – к ресторану «Славянка».
Елена Михайловна уже ждала его в холле, непринужденно облокотившись на перегородку, за которой сидел пожилой гардеробщик. Уверенно, как завсегдатай, повела его к небольшой нише, где стоял столик для двоих. Они уселись друг против друга, женщина взяла меню.
– Не возражаете?
– Ради бога. Я после вас.
– А я не могу сделать заказ на двоих? – кокетливо улыбаясь, спросила она.
– Боюсь, у меня не такой изысканный вкус, как у вас, и не слишком широкие финансовые возможности, – отшутился Горшков и чуть строже добавил: – К тому же у нас не свидание, а почти официальная встреча.
– Ну что ж, как вам угодно. – И она сделала заказ только для себя.
Горшков довольствовался вторым блюдом и бутылкой минеральной.
– Жаль эту женщину, правда? – аккуратно промокнув салфеткой рот, сказала Елена Михайловна. – Я как-то мельком видела ее, когда она входила в третий номер. Красивая, хотя, на мой взгляд, слишком грустная. Мужики, наверное, за ней увивались. Жаль, жаль.
По лицу, однако, нельзя было сказать, что она и вправду жалела совершенно незнакомого ей человека. Оно было округлым – с узким лбом, на котором живописно размещались черные кудряшки, с ниточками выщипанных бровей, правильной формы носом с едва заметной горбинкой и красиво изогнутым пухлым ртом гурманки и сладострастницы. Выделялись на нем глубокие темные бархатные глаза, изредка мерцавшие фиолетовой искрой. Эта женщина могла быть любой национальности, и лишь легкая, милая картавинка выдавала ее еврейское происхождение. Вся она – с ног, обутых в изящные лакированные лодочки, до ногтей, покрытых сиреневым, в тон платью, лаком, – была ухожена как великосветская дама или высокооплачиваемая содержанка.
– Елена Михайловна, позвольте вопрос?
– Ну, разумеется. Ведь мы и встретились для этой цели, не так ли? – она сощурилась не без лукавства.
– Умершую вы видели мельком. А остальных? Может, вы знаете кого-то из тех, кто собирался вчера в кабинете Матильды Матвеевны?
Он уловил мгновенное замешательство на ее лице: будто тень промелькнула. И тут же – кокетливая улыбка, быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц.
– Ну, что вы! Это женщины не моего круга.
– У вас есть свой круг?
– О да! Жены генералов, майоров, полковников…
«Да, эта пташка высокого полета», – с иронией констатировал Горшков.
– Простите за нескромный вопрос: надо полагать, вы материально обеспечены?
– Ну еще бы! – она усмехнулась с некоторой высокомерностью. – Если старик обладает таким сокровищем, как я, он должен быть щедрым. Чем, как ни щедростью, можно компенсировать отсутствие мужских достоинств?
«Значит, высокооплачиваемая содержанка, праздная и готовая от скуки на любые авантюры», – подумал Горшков и спросил:
– Значит, не нужда вас привела в Дом свиданий?
– Значит, нет, – она откровенно насмехалась. – Меня привела скука, ну, и поиски мужских достоинств…
«И порочные наклонности, – мысленно добавил Горшков. – Почему она замешкалась с ответом? Либо она кого-то знает, но не хочет, чтобы о знакомстве узнал я. Либо кого-то увидела неожиданно, не зная, что они посещают одно место. В любом случае кроется тайна, которую она не выдаст. Разве только обнаружится случайно. Но кто это мог быть? С кем и где пересеклись ее пути? Кроме Лилии почему-то никто не приходит в голову. Но где они могли познакомиться?»
– Елена Михайловна, вы не курите? – вдруг спросил он.
– Не-ет… – Она опять слегка замешкалась с ответом, бросила на него подозрительный взгляд и спросила: – А что?
– Да так, – добродушно улыбнулся он. – Красивой женщине даже курение идет. Ну, и от скуки…
– Разве что, – она кокетливо склонила голову к левому плечу. – Может, угостите сигареткой?
– Увы, – он развел руками, – никогда не курил.
Он шел домой, и какая-то неуловимая мысль сверлила голову: что-то в этой женщине было не так, особенно это проявилось, когда они вышли из ресторана и Горшков стал ловить такси для Филиковой. Он с удивлением заметил, как лихорадочно заблестели ее глаза, как она беспрестанно облизывала сохнущий рот, а руки нервно теребили сумочку. Наконец она с явным облегчением уселась в свободное такси и даже изобразила подобие любезной улыбки на прощание.
«Черт возьми, может, она психопатка и была на грани истерики? Но почему? Неужели мой последний вопрос привел ее в такое состояние?» Из дома он позвонил Дроздову.
– Извини, что беспокою. Планы слегка изменились. Кроме Незабудки, тебя в лицо никто не знает, так?
– Та-ак, – удивленно протянул Сеня.
– Ты на кладбище не выпячивайся, а находись в тени, изображай любопытного прохожего, и глаз не спускай с Розы. Есть у меня подозрение, что не только сигаретами она торгует возле рынка. И не это ее основное занятие. Ты должен проследить за ней и, если повезет, выследить, где она бывает вечерами и чем занимается. Справишься один?
– Постараюсь, Евгений Алексеич, – бодрым голосом заявил Сеня.
– Будь осторожен. Пока!
РОМАШКА
На кладбище было тихо и безлюдно, шелестели от ветра деревья и бумажные венки. Жалкая кучка женщин окружала вырытую могилу. Горшков переводил взгляд с одного лица на другое. Лилия стояла поодаль с бесстрастным лицом, подняв воротник черного плаща. Зилова усиленно терла глаза кружевным платочком, безуспешно пытаясь выдавить слезы. Мимоза, будто озябнув, прижала руки к груди, глаза ее влажно блестели. Роза стояла у самого края могилы и неотрывно смотрела на лицо покойной с каким-то странным выражением любопытства и страха. Чего она боялась? Что покойная воскреснет? Уличит ее в чем-то? Лишь Христина беззвучно рыдала и не скрывала скорби. Гвоздевой и Пышкина не было. Боковым зрением Горшков увидел, как за спинами женщин прошел Сеня, как старательно он избегал попасться на глаза Незабудке, хотя та упорно глядела в землю. Слишком бесстрастной казалась Лилия! Слишком любопытной выглядела Роза! Сотрудник похоронного бюро уже заколачивал крышку гроба, когда вперед выступила Ромашка – Раиса Максимовна Шкаликова, вспомнил Горшков и еще раз поразился меткости и точности прозвищ. «Как мазки художника!» – восхитился он. На слегка обрюзглом лице поэтессы пятнами цвел румянец.
– Я хочу прочитать стих. Нехорошо, когда человека хоронят молчком, – она пошатнулась.
Тут все поняли, что женщина пьяна и еле держится на ногах. Но никто не решился ее как-то остановить, потому что по-человечески она была права. Кое-кто стыдливо опустил голову. Христина перестала рыдать и с надеждой и благодарностью смотрела на Ромашку.
– Однажды, может, год, а может, два назад эта женщина спасла мне жизнь. Я возвращалась поздно вечером от друзей, была немного пьяна, и два подонка, угрожая мне ножом, пытались ограбить меня. Когда они обшарили мою сумку и меня всю, они страшно разозлились, ничего не найдя, и, наверное, ударили бы меня ножом. Я не могла сопротивляться, один держал мне руки за спиной, а кричать я боялась. Не знаю, откуда она появилась на той глухой улице. Она подошла, достала из сумочки пачку денег и сказала: «Это все, что у меня есть. Отпустите эту женщину и уходите. Я ничего не видела и не узнаю вас». Один из них выхватил деньги, и они убежали, прихватив с собой мой кошелек с трешкой. Я запомнила ее лицо – это была она, – и Ромашка кивнула в сторону гроба. Я больше никогда не встречала ее, и вдруг она мертва. Я сейчас только сочинила: Благодарность не знает предела. И покойной скажу я: – Прости, что тебе я помочь не сумела, не сумела от смерти спасти.
Горшков едва успел подхватить Ромашку, иначе она упала бы в вырытую могилу. Женщина вцепилась в него и зарыдала в голос. Послышались всхлипы и рыдания остальных женщин, по крышке гроба застучали комья твердой земли.
Тихо и молча все разошлись. Горшков, крепко держа Ромашку под руку, тоже направился к воротам. Не думал, не гадал, что свалится на него такая обуза: пьяная женщина.
– Где вы живете?
Она, еле шевеля языком, назвала адрес и совсем отяжелела, видимо, ее развезло. Пришлось остановить машину. Чуть не волоком он поднял ее на третий этаж, позвонил в дверь. Никто не открывал.
– Раиса Максимовна, у вас дома кто-нибудь есть?
Она посмотрела на него мутным бессмысленным взором.
– А ты кто такой?
– Я ваш почитатель.
– А-а-а. Это ты меня напоил, что ли?
– Я вас домой проводил. Никто не открывает.
– Некому открывать. Ключ у меня в сумке, сам открой. Спать хочу…
Отпустив ее, он пошарил в старой ободранной сумке, нашел ключ, вставил в замочную скважину и услышал за спиной глухой удар. Он резко обернулся: Ромашка сидела на полу, привалившись к стене.
– О, черт, – ругнулся он и открыл дверь.
– Рюмашка, ты? Шалава шатучая… – раздался громкий низкий голос.
Горшков с трудом втащил женщину в квартиру, закрыл за собой дверь, прошел через узкий коридор в кухню, откуда шел голос. В инвалидной коляске сидела женщина, очень похожая на Ромашку, но моложе.
– А ты кто такой? – грубо рявкнула она. – Грабитель, что ли?
– Я Раису Максимовну привел, она немного пьяна…
Раздался смех, напоминающий хрюканье.
– Благодетель какой! Да Рюмашка – алкашка и всегда пьяна. Только на блядки трезвая ходит, там деньги платят.
– А вы кто будете? – Горшков вдруг оробел, чего с ним давненько не бывало, разве когда прокурор распекал.
– Сестра я, погодки мы, Риммой меня звать, – ее тон показался почти любезным. – Поди, валяется на полу? Там раскладушка в коридоре, бросьте ее туда…
– А вы как же? – по неподвижности нижней части туловища он понял, что женщина парализована.
– Нам не привыкать горе мыкать, – она сделала ударение на последнем слоге.
Горшков уложил Ромашку на раскладушку, укрыл стареньким прохудившимся пледом. В квартире царила нищета. Он вернулся в кухню, осторожно присел на шаткую табуретку.
– Люблю я ее, непутевую, одна она у меня, и за отца, и за мать. Мать родила нас незнамо от кого, а как поняла, что я инвалид, так и сбежала, бросила нас обеих. Спасибо добрым людям, определили нас в казенные учреждения, а квартиру эту сохранили за нами до совершеннолетия. У Райки талант оказался, стихи она стала сочинять, печатали их, а как книжку выпустила, деньги большие за нее получила, так и забрала меня из Дома инвалидов, оформила опекунство. Хорошо мы с ней поначалу жили, а потом стали возле нее людишки какие-то тереться, в один голос хвалят, галдят наперебой, а она, добрая душа, и расстилается перед ними. Все, что в холодильнике есть, на стол тащит и за бутылками сама бегает. А они, твари поганые, нажрутся, напьются, иногда и наблюют тут же, иногда и обматерят ее за хлеб-соль. Сколько раз я ей говорила, гони ты этих прохвостов в шею, нет, ничего слушать не хотела. Лестью они ее за горло брали. А я замечала, с каким презрением они смотрели на Райку, когда она не видела. И работа была, и книги были, да пропила она, видать, свой талант, разменяла, как рубль на копейки, да и пустила по ветру. Слишком добрая она, слишком доверчивая, вот и пользовались ею все кому не лень. Попользуются, пока она при деньгах, и в сторону, когда деньги кончатся. Пиявки проклятые. А теперь вот ходит, как нищенка, по редакциям, сует свои давнишние стишки. На мою пенсию, почитай, и живем только, – Римма с привычной горечью вздохнула. – А все равно не бросает она меня, так и ухаживает, как за дитём малым. Эх, Рюмашка моя непутевая, опять налакалась где-то…
Неловко и неуютно чувствовал себя Горшков в убогом жилище, где когда-то царила Поэзия, а теперь – нищета. В горле застрял комок, и он с трудом выдавил из себя, вытолкнул слова еле-еле:
– До свидания. Мне пора.
– Спасибо, что довел сестренку. Иди с Богом! Я закрою.
Он торопливо вышел из кухни, поднял с пола сумку Ромашки, сунул в нее все деньги, которые были в кармане пиджака, вышел из квартиры и бесшумно затворил за собой дверь.
ДРОЗДОВ
Дроздов долго слонялся по рынку, то появляясь, то исчезая, стараясь не мозолить глаза Розе, торговавшей сигаретами и жевательными резинками. Он заметил, что некоторым покупателям она достает жвачку из кармана фартука и, получая крупные купюры, долго отсчитывает сдачу рублями и трешками. Ничего подозрительного в этом не было. Для постоянных клиентов могли быть более качественные жвачки из капстран, обычным покупателям продавалось обычное дерьмо из бывших соцстран. Ну а крупные купюры обожали все торгаши, чтобы потом с шиком тратить их в барах и ресторанах и кое-где еще, например в Доме свиданий. Наконец Роза посмотрела на крошечные часики-медальон, собрала товар в сумку, вышла к обочине и мгновенно остановила такси. Дроздов сел в следующее и последовал за ней.
Женщина вышла у небольшого, но добротного на вид особнячка в районе частных домов. Дроздов остановил такси через три дома и, чтобы не привлекать внимания, зашел во двор. Уже начало темнеть, когда стукнула калитка особнячка и появилась Роза. Ему показалось, что она бегло глянула по сторонам и быстрым мелким шагом пошла по асфальтированной дороге. Через десять минут она остановилась у входа в кафе, освещенное фонарями, снова бегло оглянулась и вошла внутрь. Дроздов не спеша проследовал туда же.
Кафе называлось «Мираж», в нем была китайская кухня. Миновав небольшой холл, Сеня раздвинул бамбуковые занавеси и шагнул через порог в уютный зал, с маленькими круглыми столиками, на которых по-домашнему светились ночники под разноцветными колпачками. Он сделал вид, что ищет свободный столик, на самом деле выглядывал Розу. Она стояла в углу возле высокой стойки и оживленно разговаривала с барменом. В этот момент перед Дроздовым возник низкорослый пожилой китаец и, широко, радушно улыбаясь, сказал:
– Добро пожаловать в наш «Мираж». Вы один или с дамой? Выпить, закусить?
– Для начала я познакомлюсь с напитками в баре, можно? – нарочито развязно спросил он.
– Пожалуйста, пожалуйста! – Метрдотель посторонился.
Дроздов прошел в угол, уселся на высокий табурет.
– Что желаете? – мгновенно возник перед ним бармен, покинув Розу.
Она не уходила.
– Водки со льдом.
Размешивая соломинкой лед, чтобы разбавить крепкую рисовую водку, он краем глаза поглядывал в сторону беседующих. Роза что-то тихо сказала бармену, после чего он достал откуда-то снизу маленький блестящий предмет – может, ключ? – и отдал ей. Роза улыбнулась, обогнула стойку и вошла в небольшую дверь в задней стене бара. Дроздов рассчитался и направился к свободному столику рядом с баром. Усевшись так, чтобы видеть дверь, он сделал заказ мгновенно возникшему официанту. Так же мгновенно заказанное появилось перед ним. Арсений медленно потягивал из круглой фаянсовой чашечки горячее саке и наблюдал за дверью.
Один за другим, с некоторыми интервалами во времени, стараясь остаться незамеченными для остальных посетителей кафе, в нее ныряли вполне прилично одетые мужчины. «Интересно, уж не бордель ли здесь с китаянками? Одни мужики идут косяком. И бармен вроде не замечает… Как же и мне пройти? – задумался он. – Если бармен помалкивает, значит, эти люди не первый раз приходят. Неизвестно, как он прореагирует на меня». Он все сидел в нерешительности, когда бамбуковые занавеси раздвинулись, и порог переступила невысокая, ладно скроенная женщина в вечернем туалете. «Ба, да никак генеральская жена пожаловала! Случайно забрела от скуки или явилась на свидание? Вот уж поистине приятная неожиданность! То-то порадуется Евгений Алексеич. Это куда же ты, лебедушка, поплыла? – У Дроздова глаза на лоб полезли, когда Фиалка уверенным шагом двинулась к бару, обогнула стойку и мгновенно скрылась за таинственной дверью. – Ну, теперь уж я непременно должен попасть туда».
В этот момент бармен взял металлическое ведерко с торчащими из него щипцами для льда и, выйдя из-за стойки, срезал по косой зал, раздвинул тяжелые портьеры, за которыми, по-видимому, была кухня, и исчез. Через несколько секунд Дроздова за столиком уже не было, на скатерти остались деньги.
