Текст книги "Искатель, 2006 №12"
Автор книги: Александр Юдин
Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Христина каждый день ждала, что Маргарита придет, заберет пакет, оставленный на хранение. Может, Христина объяснит ей, почему она стала посещать Дом свиданий, может, Рита поймет. Ведь и она почему-то оказалась там же. Христина не осуждала подругу, хотя и не знала причины, побудившей ту торговать собой. Судя по некоторым признакам, в деньгах она не нуждалась, на порочную женщину не походила. Скорее наоборот – казалась непогрешимой, почти святой. «Почему Рита приняла так близко к сердцу то, что я совершила ошибку? Мы не настолько близки с ней, хотя и подруги. Будто я предала нашу дружбу». Христина и не подозревала, что отгадала загадку поведения Маргариты.
Они обе, говоря о книгах, рассуждая о выдуманных поэтами и прозаиками возвышенных и прекрасных чувствах, витали в облаках, не касаясь земных страстей и пороков. И вдруг – упали на землю, в самую грязь. Христина была единственной привязанностью Маргариты за много лет, единственной отдушиной, и она немного идеализировала ее, создав из нее некий литературный образ, не воспринимая ее как живую реальную женщину. И вдруг образ расплылся, рассыпался, и обнажилась суть – о боже! – самой обычной женщины, которой не чуждо ничто человеческое, а также звериное, скотское. Почему-то это открытие повергло Маргариту в скорбную печаль. Отдушина захлопнулась, и стало нечем дышать. Будто Христина была той соломинкой, за которую держалась утопающая…
– …Да, фантастическая любовь. Не зря говорят, что нет загадки неразгаданней, чем женская душа, – мечтательно улыбаясь, высказался Сеня, прочитав письма.
– Ну, твои ли годы, еще разгадаешь, – дружески подтрунил над молодым коллегой Горшков; он уже успел оправиться от потрясения, которое произвели на него письма женщины по имени Маргарита.
– Как же так, Евгений Алексеич, – вслух начал размышлять Сеня, – если она столько лет любила этого Грозного, который, судя по письмам, тоже любил ее, почему их встреча закончилась трагически для нее? Что могло произойти? Вашу светлую голову еще ничего не осенило?
– А ты забыл о том, где они встретились? Это ведь не парк, не кафе, не улица, а – под какой вывеской ни прячь – это дом терпимости или публичный дом, где продают любовь за деньги, а точнее – торгуют телом, поганя душу. Усекаешь разницу?
– А у вас глубокие познания в этом вопросе, Евгений Алексеич. Из первых уст, так сказать, – поддел Сеня.
– Ладно, не ехидничай. Докладывай лучше, что успел сделать, какую информацию собрал.
– Не хотелось бы выкладывать разрозненные факты. Может, разрешите изложить историю жизни Павловой в полном объеме?
– Не возражаю, но сроки сокращаю. Есть сообщения из колоний?
– Пока только отрицательные.
– Знаешь, я думаю, Зиловой следует подежурить в Доме свиданий и отвечать на телефонные звонки. Можно говорить, что в здании ремонт, девочки не принимают. Я уверен, она сама сообразит, фантазия у нее богатая: прозвища, правила, конспирация. Вдруг позвонит Грозный? Если он не имеет отношения к самоубийству Павловой, то они могли просто поссориться, если были знакомы, конечно, и он ушел, хлопнув дверью.
– Что нам это даст?
– Мы можем задержать его на основании отпечатков, как свидетеля.
– Но для этого хозяйка должна узнать его голос.
– Уверен, узнает. А я пока опрошу Гвоздеву.
ГВОЗДИКА
Вызванная повесткой, в кабинет вошла Гвоздева – Гвоздика. Не постучав, не поздоровавшись, она с порога спросила:
– По какому делу я вам понадобилась, интересно? – В ее вопросе прозвучал вызов.
– Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, – вежливо предложил Горшков.
– Могли бы по телефону получить нужную вам информацию. Будто не знаете, сколько у нас работы.
Лидия Ивановна работала секретарем в районном нарсуде. Выше среднего роста, с округлыми плотными формами, выпирающими через темно-бордовый костюм, она выглядела довольно эффектно и, очевидно, сознавая это, вела себя соответственно. Лицо под слегка начесанными рыжеватыми, жесткими на вид волосами – бледная увядающая кожа, узкогубый рот, не тронутый помадой, прямой короткий нос – казалось бы приятным, если бы не мерзлые рыбьи глаза в редких светлых ресницах.
– Лидия Ивановна, вы знали Маргариту Сергеевну Павлову?
– Маргариту? Маргарита… – она, задумавшись, слегка пощипывала мочку правого уха. – А по какому делу она проходила?
– Я не знаю. И почему обязательно по делу?
– Имя знакомое. А как она выглядит?
– Вот, пожалуйста! – Горшков протянул через стол фото Павловой.
– Вспомнила! – довольная собой, тут же воскликнула Гвоздева. – У меня великолепная память на лица. Это было давненько, может, и десять лет назад. Дело о наследстве, если не ошибаюсь. Она приходила к судье, и я как раз была в кабинете. Она отказалась от большей доли в пользу каких-то родственников, кажется, покойного мужа…
– У вас действительно прекрасная память, – поддакнул Горшков. – «Как все-таки тесен мир!» – А в Доме свиданий вы ее не встречали?
– Что? Где? – Ее глаза совсем превратились в ледышки. – В каком доме?
– Лидия Ивановна, отпираться бессмысленно, это не милицейская уловка, а факт, который я могу доказать. Прозвище Гвоздика очень вам к лицу. Я бы добавил, если принять во внимание цвет вашего костюма, – махровая гвоздика.
– Разумеется, отпираться я не буду, не девочка. Но попрошу не слишком углубляться в мою личную жизнь. А что, эта женщина тоже посещала Дом?
– Да, – коротко бросил следователь.
– Я ее не встречала. Это точно.
– Скажите, Лидия Ивановна, где вы были вечером в прошлое воскресенье?
– В театре оперы и балета, – незамедлительно ответила она.
– Вы любите оперу?
– Нет, я предпочитаю балет.
– До которого часу вы находились там?
– Мы вышли в двенадцатом…
– Вы были не одна?
– Слава Богу, нет! Мое алиби безупречно, если вы расследуете преступление. Я была с близкой подругой. Она проводила меня до остановки, ее дом в квартале от театра, и я села в автобус.
– Вы живете?..
– На Кремлевской.
– Но именно на этой улице находится гостиница «Восход»!
– Очень удобное для меня обстоятельство.
– В тот вечер вы проходили мимо гостиницы? Когда возвращались домой?
– Я вышла на остановке «Гостиница».
– Это напротив, я знаю. Лидия Ивановна, я задам вам очень важный вопрос, подумайте, прежде чем ответить. Вы случайно не взглянули на окна, на балкон верхнего этажа или на выход?
– Минутку, – она снова пощипала себя за мочку. – Да. Кажется, в третьем окне справа горел свет, но тут же погас.
– Вы уверены?
– Да, – твердо заявила она. – Именно в третьем окне справа.
– А время? Вы не помните, сколько было времени?
– Домой я пришла почти в половине первого. Значит, минут десять-пятнадцать первого…
«Кто бы это мог быть? Ли-Чжан ушла позже всех, в полдвенадцатого. А третье окно – в ее комнате. Неужели она возвращалась?» – записывая показания, терялся в догадках Горшков.
– Павлову вы не встречали. Может, кого-то из знакомых женщин?
– Но зачем вам знать? Разве мы несем уголовную ответственность за торговлю товаром повышенного спроса? Хозяйка уверяла, что ее заведение существует на законном основании. – Гвоздева небрежно дымила сигаретой, даже не спросив разрешения закурить.
– Все так. Я не вынуждаю вас фискалить, доносить, клеветать, и вы прекрасно осведомлены о работе органов прокуратуры. Я веду следствие, а не собираю досье о чьем-то моральном облике. Так встречали вы или нет кого-то из знакомых?
– Да, – она гневно дернула плечом. – Знакомого.
– Клиента?
– Думаю, что нет.
– Не понял, – нахмурился Горшков. – Вы хотите сказать, что кроме женщин…
– Именно это я хочу сказать. Порок не есть наше женское преимущество. Этот тип наверняка гомик. А я еще восхищалась пластичностью его тела, страстностью его танца… Я видела, как в тот вечер он входил через черный ход. А раньше встретила его, кажется, с полмесяца назад, в коридоре. Он был размалеван, как последняя шлюха! – Гвоздева резко ткнула сигарету в пепельницу.
– Нельзя ли яснее изложить суть дела? – вежливо поинтересовался Горшков.
– Это Георгий Пышкин, балерун, он танцует в театре оперы и балета. В последнем балете он исполнял две роли: мужскую и женскую, брата и сестру, близнецов. Я еще тогда подумала, что он слишком женственен. И эти длинные темные вьющиеся волосы… Сначала я увидела, как погас свет, а потом, через некоторое время, может, минут пять прошло, возле двери появился Пышкин, оглянулся по сторонам и вошел внутрь.
– Помимо памяти у вас, должно быть, и великолепное зрение, – в его голосе прозвучало легкое недоверие.
– О да! Но у Пышкина совершенно уникальная походка – покачивание бедрами, руки по швам и носки туфель сильно расходятся врозь – вторая балетная позиция. И вообще, я столько раз видела его на сцене! – Она вздохнула. – Никогда бы не подумала, что он…
– Не слишком ли поздний визит, как вы думаете? – перебил Горшков ее лирическое отступление.
– Да, я подумала об этом и решила, что он принимает клиентов тайком, минуя хозяйку. А может, у него любовная связь и негде встречаться…
Горшкова шокировала ее откровенность, но он помалкивал, обдумывая услышанное: «Появилось неожиданное лицо. Что это даст? Сообщит ли Пышкин что-либо новое? Уж не Пышка ли его прозвище? Правда, это не цветок. Если погас свет, то кто-то выключил его! Если Пышкин поднялся на второй этаж, он должен был столкнуться с тем, кто сделал это».
– Лидия Ивановна, распишитесь вот здесь.
– А что с этой Павловой? Что-то натворила?
– Нет, она умерла.
– А-а-а, – равнодушно протянула Гвоздева, расписываясь. – Надеюсь, мои свидетельские показания не подлежат оглашению без надобности?
– В соответствии с Законом.
– Закон – что дышло, – скептически резюмировала она и, не мигая, посмотрела в лицо Горшкова мерзлыми глазами.
«Бр-р-р, – поежился он мысленно, – не гвоздика, а гадюка».
* * *
Гвоздева окончила юридический институт и несколько лет работала адвокатом, пока не поняла, что выбрала явно не то амплуа. Обвинять, а не защищать – это было бы по ней. Но годы ушли, вместе с ними энергия. Переучиваться было поздно. Познакомившись с Валерием Андреевичем Мошкиным, она посчитала, что ей счастье привалило. Он был мужчиной цыганистого типа – смуглый и черноволосый, всегда подтянутый и аккуратный, с неизменной сигаретой в зубах или в пальцах. Он оказался страстным любовником. Они расписались, и Валерий переехал в ее двухкомнатную квартиру. С год длилось ее счастье. Пока она не поняла окончательно и бесповоротно, что связала свою судьбу с проходимцем.
Выяснилось, что ее супруг был хроническим алкоголиком, неоднократно лечился в наркодиспансере, работая юристом в различных конторах – до очередного запоя. В Институте ему сулили блестящее будущее Плева-ко. Он был красноречив, как Цицерон, проникал в души людей, присутствовавших на процессах, как великий Актер. Если бы не мать, которая отдала Богу душу незадолго до их знакомства, он давно бы сгинул. Это она стирала и утюжила его рубашки и костюмы, чистила обувь. Жертвуя здоровьем, боролась с его пагубной страстью. Сердце в конце концов не вынесло нагрузки, она умерла. И тут подвернулась Лидия, которая сама полезла в его объятия.
Кончился срок кодирования, и Валерий запил. Это было жуткое зрелище и страшное испытание для утонченной, интеллектуальной натуры Лидии, каковой она себя считала. В квартире царили Содом и Гоморра. Паркет зачернел прожженными окурками пятнами. Мебель, палас, даже телефон также испытали жар горячего пепла. Сколько посуды разбилось, выпав из его трясущихся по утрам рук! Наконец она его выгнала. Вернувшись в квартиру матери, откуда и не выписывался, он пропил все ее наследство – деньги, вещи. Оставшись на мели, неделю преследовал Лидию – преданно и умоляюще глядя проникающим в душу взглядом черных чудных глаз. На коленях ползал, прося прощения.
И она сдалась, не в силах забыть его горячее тело, его пылкую страсть, дарящую наслаждение. Валерий вернулся и засуетился, стараясь хоть как-то уничтожить следы своего запоя; скреб мебель и паркет, покрывал их лаком. У Лидии душа радовалась, глядя на него. Но недолго. Он снова запил. Теперь он всячески лгал и изворачивался, находя десятки причин и поводов – то друзья, то получка, то гонорар. Правда, с утра не пил, ходил на работу. Он стал красть у нее деньги, потом вещи и пропивать. Она не прощала, но из последних сил надеялась, что он опомнится и прекратит это скотское существование.
Наконец она возненавидела его, и наступил окончательный разрыв. Лидия тайно оформила развод, спровоцировала его, пьяного, на кражу собственных золотых колец и вызвала милицию. Его поймали с поличным. На пять лет Лидия осталась наедине с «приятными» воспоминаниями. А возраст стремительно и неуклонно приближался к пятидесяти. Мужчин она возненавидела из-за Валерия лютой ненавистью. Но он разбудил в ней женщину – жадную до плотских радостей, из-за чего и оказалась Лидия в Доме свиданий и стала Гвоздикой. «И правда, что махровая… дрянь!» – закончила она свой экскурс в прошлое во время пешей прогулки в нарсуд.
ГЕОРГИН
– Гражданка Зилова, почему вы скрыли факт пребывания в вашем заведении Георгия Пышкина?
– Но речь шла о женщинах! – ничуть не смутившись, возразила хозяйка. – И потом, он недавно у нас и… в тот вечер его не было.
– И что, Пышкин тоже пришел по объявлению? – поинтересовался следователь.
– Нет, он ведь не женщина! – упорно подчеркнула Зилова, непонятно зачем. – Мне порекомендовал его один из постоянных клиентов, заверив, что тот без работы не останется, да и вы, дескать, внакладе не будете, надо шагать в ногу со временем и даже опережать! – она усмехнулась криво. – Оказывается, для себя старался…
– А прозвище? Уж не Пышка ли?
Зилова глянула на него с недоумением: чего, мол, разыгрался.
– С чего вы взяли? Пышка – женского рода. Я назвала его Георгин.
«Во, дубина-простофиля! Чего тут проще: Георгий – Георгин. Ребенок бы сообразил», – укорил себя Горшков за недогадливость.
– Говорите, в тот вечер его не было?
– Не было заказа, и его не должно было быть, – категорично высказалась Зилова.
– Оказывается, нарушаются ваши правила, Матильда Матвеевна, – не без злорадства заметил Горшков. – Есть свидетельница, видевшая Пышкина входившим через заднюю дверь.
– Ну что ж, люди – не ангелы, не зря их погнали из рая. Но его посещение могло носить безобидный характер, например, забыл какую-нибудь вещь в своем номере. Такое случалось.
– Это в первом часу ночи? – скептически вопросил Горшков и потер переносицу.
– Так поздно? Это меняет дело. Боюсь, он обводил меня вокруг пальца и моими деньгами отягощал свой карман, – она посуровела лицом, а ее взгляд приобрел злобное выражение.
– Это будет трудно доказать, – Горшков скрыл невольную улыбку. «Жадна ты, однако, матушка Мат-Мат».
– Ничего, я с ним разберусь, птичка-бабочка-балерина. Кто бы подумал, весь из себя такой обходительный, без мыла влезет в… – она осеклась. – Извините!
– Так что, гражданка Зилова, если вы что-то еще скрыли от следствия, лучше давайте покончим с этим сегодня.
– Нет! Нет! Больше ничего. Я просто не подумала, я же не знала, что он был в Доме в это ужасное воскресенье, – ее лицо пошло пятнами от гнева на Пышкина.
* * *
В кабинет Горшкова легкой танцующей – во второй балетной позиции, вспомнил следователь – походкой вошел Пышкин. Высокого роста, стройный, изящный, он производил бы недурное впечатление, если бы не приспущенные тяжелые веки и жеманно поджатые, явно тронутые помадой губы.
– Присаживайтесь, Георгий Свиридович! – пригласил Горшков. «Эк, ты опустился, Евгений Алексеич, перед «голубым» расшаркиваешься».
– А в чем дело, товарищ? – он стрельнул в следователя взглядом и потупился, как красна девица.
– Дело в том, что мне необходимо задать вам два-три вопроса. Что вы делали двадцать первого сентября, в воскресенье, после полуночи, примерно в четверть первого, в гостинице «Восход»?
– А что, людям возбраняется заходить в гостиницу?
– Гражданин Пышкин, мы с вами не по-приятельски беседуем. Я веду официальный опрос свидетелей по уголовному делу.
– Но я ни в чем не замешан! – выкрикнул Пышкин фальцетом. – А кто вам сказал, что я был там в это время?
– Вы узнаете позже, я зачитаю вам показания свидетельницы. Итак, были вы или не были?
– Был, был, куда от вас денешься! – ворчливо ответил Пышкин.
– Что вы там делали в такой поздний час?
– А вы не догадываетесь? – он кокетливо улыбнулся.
«Фу, гадость какая! Хуже проститутки. А еще мужчина!» – с досадой подумал Горшков.
– Отвечайте на вопрос.
– Я пришел на свидание.
– В Дом свиданий?
Пышкин картинно приподнял выщипанные брови.
– О-о-о! Вы и об этом знаете? Нет ничего тайного, что можно было бы скрыть от милиции, – он вдруг улыбнулся: доверчиво и простодушно. – Вы имеете что-то против… моих наклонностей?
– Это ваше личное дело, – отрезал Горшков. – Меня интересует вот что. По свидетельским показаниям, на этаже была одна из служащих или кто-то из клиентов. Вспомните, видели вы или, может, встретили кого-то на лестнице или в коридоре?
– И только-то? Ах! – Он типично женским жестом поправил прическу – длинные до плеч кудри. – Ну, не то чтобы встретил, а, к счастью, наоборот – избежал встречи…
– С кем? – Горшкова охватило нетерпение.
– Но я не знаю! Было темно.
– Расскажите подробнее, Георгий Свиридович. Постарайтесь вспомнить мельчайшие подробности. Это очень важно, – тон его был почти просящим. «А что делать?» – Вы вошли…
– Да, я открыл дверь, вошел, направился к лестнице и вдруг услышал, что кто-то спускается сверху. Мне совсем не улыбалось встретить хозяйку. Она одна могла задержаться так поздно. Короче, я моментально нырнул под лестницу, благо там темно, и присел на корточки в самом низу, прижавшись к стене. Это явно была женщина, я узнал запах духов.
– Вы не видели ее?
– Увы, нет! Если бы я знал, что это может понадобиться, я бы кинулся ей навстречу! – пылко продекламировал он.
– А духи? Что-то необычное?
– Ну, еще бы! Единицы из женщин имеют возможность душиться французскими духами «Нина Риччи». Одна из них – моя партнерша в театре. Меня тошнит от этого запаха, и я узнаю его из тысячи других!
– Что ж, это существенная деталь. Но еще – хоть что-нибудь! Может, рост?
– Я ведь не смотрел в ту сторону. Но… судя по тени на стене, она довольно высокая, примерно с меня.
«Этого еще не хватало! – возмутился Горшков. – Высокая только Л илия. Пользуется ли она этими духами? Час от часу не легче».
– А когда вы поднялись, ничего и никого больше не видели? Кстати, когда пришел ваш друг или подруга?
– Он ожидал на улице. Я зажег свет, и он поднялся ко мне.
– У меня все, Георгий Свиридович. Надеюсь, вы сообщили мне то, что было на самом деле.
– Упаси меня Бог солгать. Никому не пожелаю иметь дело с карающими органами.
* * *
– Лилия Эрнестовна, извините за беспокойство, Горшков из прокуратуры.
– Слушаю вас, – не очень приветливо сказала Лилия.
– Забыл задать вам один вопрос. Какими духами вы пользуетесь?
– Самыми лучшими, разумеется. А что?
– «Нина Риччо»? – Он намеренно исказил знаменитую фамилию.
– О, да вы никак разбираетесь в женской парфюмерии? Похвально, товарищ следователь! Да, именно этими духами. Только, умоляю вас, не Риччо, а Риччи. Не надо коверкать прекрасный благозвучный французский язык!
– Учту ваше замечание на будущее, – мягко согласился Горшков. – А зачем, Лилия Эрнестовна, вы возвратились в то воскресенье в Дом свиданий?
– Что-о-о? У вас неверные сведения. Я не одна в городе пользуюсь духами «Нина Риччи». Если вы на этом основании сделали такой поразительный вывод! – Она явно насмехалась.
– У меня есть свидетель.
– Да? Устройте очную ставку, и я плюну ему в физиономию. Я была о вас лучшего мнения. – И она бросила трубку.
«Нет, это не она. В ее голосе – одна издевка и ни малейшего испуга. Тогда кто? Ли-Чжан маленького роста. Но если Пышкин сидел на корточках, ему могло показаться, что женщина выше, чем на самом деле. И тень увеличивает размеры… Какими духами пользуется китаянка?»
* * *
Георгия обесчестили в тюремной камере. Едва он переступил порог, кто-то громко свистнул и восторженно завопил:
– А вот и дамочка пожаловала! – И ернически: – Как твоё фамилиё?
Георгий испуганно замер и вздрогнул от заскрежетавшего за спиной замка.
– Пышкин, – робко ответил он.
– Охо-хо-хо! – залилась вся камера громовым хохотом.
– Ну, уморил, ну, потешил, – сказал тот же голос с верхних нар. – Ги де Мопассан? Как же, как же! Читали в детском садике.
Проснулся Георгий козлом, петухом, крысой с кличкой Пышка, прилипшей мгновенно и намертво на все три года лагерей. Отныне в камере место его было возле параши. А в зоне им как хотели, так и помыкали «мужики». Трусливый и женственный, Георгий свыкся постепенно со своей печальной и постыдной участью и научился даже извлекать из этого пользу, пристраиваясь в любовники к авторитету в зоне.
Один из авторитетов и нашел его после освобождения и впился в беднягу, как клещ. Не только сам пользовался, но и клиентов пощедрее подыскивал в качестве сутенера. Слабохарактерный Пышкин и не думал сопротивляться, мечтая иногда, чтобы его благодетель подох какой-нибудь мучительной смертью, например от рака. Забывался он лишь в танце, невесомо паря по сцене, проживая не одну чужую жизнь. Остальное время – прозябание в однокомнатной конуре – без жены, без детей, без друзей, один как перст. А возраст неуклонно приближался к тридцати. Георгий старался не думать о будущем: балерун на пенсии – это что-то ужасное.
МИМОЗА
Спросив у Горшкова разрешения, Зилова обзвонила девочек и собрала их в своем кабинете. В десять минут восьмого вечера они все были на месте, кроме Пышкина, его решили не беспокоить, чтобы не шокировать остальных. Горшков тоже присутствовал, удобно расположившись в кресле, откуда он мог наблюдать за собравшимися. Матильда Матвеевна коротко объяснила причину, по которой вызвала их. Особого смятения среди женщин не произошло. Большинство уже знало о смерти Павловой, то есть Маргаритки. Те, что услышали только что, вообще ее не знали. Тем более что фамилия не называлась, только прозвище. Горшков понял, что хозяйка сумела предупредить тех женщин, которые приглашались в прокуратуру, чтобы они молчали о том, как и где умерла одна из служащих. После долгой паузы кто-то подал голос:
– А когда похороны?
Зилова ответила.
– А можно присутствовать?
– Почему бы нет. У нее не было близких. Думаю, нам всем следует отдать последний человеческий долг, даже тем из вас, кто ни разу не видел ее. Я не настаиваю, конечно. По причине неожиданной смерти Маргаритки наш дом некоторое время не будет принимать гостей. Я сообщу вам, когда все устроится.
Горшков заметил, что те женщины, с которыми он беседовал, прекрасно поняли, о чем речь. Другие, если и не поняли, от вопросов воздержались. «И правда добропорядочный дом, вышколенные сотрудницы. Не бордель, а дипломатический корпус». – Он сожалел, что потерял время, не почерпнув дополнительной информации. Женщины по одной расходились, он тоже направился к выходу, кивком головы попрощавшись с Зиловой. Инструкции по поводу телефонных звонков он дал ей заранее, еще перед сбором женщин.
Он шел по коридору, когда его окликнул робкий голос:
– Извините, товарищ!..
Он остановился и обернулся. Рядом стояла хрупкая темноволосая молодая женщина с миловидным лицом. Ее нельзя было назвать красавицей, но во взгляде темных опушенных ресницами глаз, в ямочке на левой щеке было что-то невыразимо притягательное. У нее был робкий и застенчивый вид, и, вероятно, ей стоило труда окликнуть его. Теребя смущенно желтый шелковый шарфик, обнимающий шею, она, запинаясь, спросила:
– Вы… простите, пожалуйста… вы… не из милиции?
– Не совсем. Я старший следователь прокуратуры, Горшков Евгений Алексеич.
– Но почему? Разве она не просто умерла?
– Как вас зовут?
– Мила. Людмила Ушакова.
– Вы не торопитесь? Мне кажется, здесь не совсем удобно, не совсем удачное место для беседы.
– Да, вы правы.
– Если вы не возражаете, мы можем посидеть на скамейке в скверике за гостиницей.
– Хорошо, – она бегло улыбнулась, и лицо ее мгновенно похорошело.
В скверике было тихо и безлюдно. Стряхнув опавшие листья, они устроились на скамейке.
– А ваше прозвище Мимоза, я не ошибаюсь?
– Да. Я очень люблю желтый цвет. Наверное, поэтому Матильда Матвеевна так назвала меня.
– Уверен, не только по этой причине. Но я отвлекся. Вы что-то хотели сказать или о чем-то спросить?
– И то, и другое. Но прежде я должна узнать, когда и где умерла Маргаритка.
– Ее звали Маргарита Сергеевна. – Горшкова еще там, в кабинете Зиловой, покоробило прозвище, произнесенное в связи со смертью Павловой: умер человек, женщина, а не цветок засох.
Разумеется, совсем не обязательно кричать на каждом углу, что умерла Павлова Маргарита Сергеевна, но уважение к покойному, завершившему земной путь, должно непременно присутствовать. И все клички и прозвища должны отступить в тень перед именем, данным человеку при рождении.
– Маргарита Сергеевна? Простите, я ведь не знала, – она смутилась, осознав свою бестактность.
– Это случилось в воскресенье вечером в Доме свиданий в ее комнате. Она покончила жизнь самоубийством.
– Ой! – вскрикнула Мила, ее глаза округлились, а ладонью она зажала рот. – Ужас какой!.. Если бы я знала!.. Я же видела!..
Горшков вздрогнул, мозг напряженно заработал пока вхолостую – из-за недостатка информации.
– Спокойно, Мила, спокойно! Все по порядочку, ничего не забыть, ничего не упустить, – он легонько коснулся ее руки. – Ну-ну, уже ничего не поправить, но можно кое-что изменить, например, наказать кого-то за смерть хорошего человека.
– Да, да, я все расскажу. Если бы я знала! – горестно повторила она. – В тот вечер я случайно оказалась в этом районе, возвращалась из гостей и стояла во-он на той остановке. Это как раз напротив окон наших комнат. Я увидела лишь одно освещенное окно – второе справа, комната под номером три. Шторы были приоткрыты, но внутри никого не было видно. Помню, я еще удивилась, что в воскресенье и нет клиентов.
В тот момент из двери черного хода вышла женщина в темном платье, походка у нее какая-то неуверенная была, я еще подумала, может, выпивши, и направилась к почтовому ящику, он в нескольких шагах за углом. Отсюда не видно, а с остановки я все хорошо видела. Мне показалось, что она опустила письмо и, знаете, прежде чем бросить его в прорезь, немного помедлила, как бы в нерешительности или в раздумье. Потом вернулась обратно в дом.
Я продолжала наблюдать, автобуса все равно не было. За шторами появилась тень, она двигалась взад и вперед по комнате, будто женщина прибиралась или что-то искала. И тут слева на балконе появился человек невысокого роста, приник к стеклу двери и стал смотреть внутрь. Через некоторое время свет в комнате погас и зажегся где-то внутри. Может, в туалете или в ванной. Больше я ничего не могла разглядеть. Тут подошел автобус, и я уехала. И забыла об этом.
– В котором часу это было?
– Без четверти двенадцать. Когда женщина вышла из двери, кто-то на остановке спросил время, и ему ответили.
– Это была Маргарита Сергеевна. На ней в тот вечер было темное платье. А тот человек – мужчина или женщина?
– Откуда на балконе мог взяться мужчина? Разве ее клиент. Но почему он тогда подсматривал за ней? И зачем вообще там оказался?
– Думаю, что это был не клиент. О нем у нас другие сведения.
– Кто же тогда? Может, была еще женщина, кроме Маргариты Сергеевны?
– Были трое. Но к этому часу, как они показали, их уже не было.
– А если одна из них солгала?
– Мила, вашей логике можно позавидовать, – пошутил Горшков, хотя ему было отнюдь не до шуток. – Если они все трое сказали, что ушли, причем последняя – в полдвенадцатого, но вы видели человека, предположительно женщину, без четверти двенадцать, то напрашиваются два вывода: либо одна из них ушла позже, а значит – солгала, либо ушла в то время, какое назвала, но по какой-то причине вернулась и умолчала об этом, что равносильно лжи. Так?
– Как быстро вы разобрались! – в ее голосе явно прозвучало восхищение.
– Я лишь высказал то, о чем подумали вы. И это, к сожалению, лишь предположение, а не факты, которые необходимо доказать. А вы не видели, Мила, когда еще горел свет, человек с балкона не пытался открыть дверь и войти?
– Почему-то мне показалось, что дверь не заперта, вроде виднелся край шторы. Понимаете, дверь просто захлопнули, и край оказался снаружи.
– Вы всегда такая наблюдательная? – он посмотрел ей в глаза с неприкрытым интересом.
– Ой, что вы! Просто кусок желтой ткани бросился в глаза. Мой любимый цвет… А человек был одет в темное и просто смотрел, пока не погас свет. А потом я не знаю, вошел он или нет, вообще-то вполне мог, раз дверь не заперта, но зачем?
– Надеюсь, мы это узнаем в недалеком будущем. А теперь пройдемте на остановку и посмотрим вашими глазами, а заодно я провожу вас…
Теперь информации было хоть отбавляй, а мозги что-то не спешили исполнять свои прямые функции, а именно: думать и расследовать. Невысокий рост… Значит, Лилия из круга подозреваемых исключается, несмотря на ее цинизм. Остаются Роза и Незабудка. Роза вела себя весьма и весьма подозрительно, Незабудка, по ее показаниям, выглядела простой и бесхитростной. Но – в тихом омуте, как известно, черти водятся. И что же там можно было высмотреть? И с какой целью велось наблюдение? Праздное любопытство? Или было задумано преступление? Что, если все-таки тот человек вошел? Зачем? С целью предотвратить или довершить? Или просто убедиться, что дело сделано и женщина мертва? Но тогда, выходит, мужчина ни при чем? Похоже, он даже не является последним свидетелем при вновь открывшихся обстоятельствах дела. Тем более ему бояться нечего, и тем более его надо найти. Он должен позвонить.
* * *
«Какой любезный следователь», – думала Мила, не спеша шагая по тротуару. До общежития было рукой подать, а ей так не хотелось в шумную комнату, где, кроме нее, жили еще четыре женщины. А больше и пойти некуда. Теперь и Дом свиданий, наверное, закроется. То она могла хоть изредка не ночевать в общежитии, оставаясь в чистой уютной комнате одна. А что теперь? Изо дня в день, из ночи в ночь – одно и то же: шум, крики, ссоры, а то, наоборот, перемирие и в честь его застолье с обильной выпивкой и студентами-медиками, кобелями и циниками. Тогда вообще – уходи куда глаза глядят. А ведь жила она целых полгода в настоящей квартире с любимым человеком…
Он чудом остался жив. Едва повис на крюке под потолком, как вошел в комнату отец. Вскочил на стол, перерезал провод, положил сына на пол и начал делать искусственное дыхание. И тут подоспела «скорая», вызванная матерью. Сергей запер дверь на ключ и машинально сунул его в карман. Он был целиком поглощен идеей самоубийства. Родители приехали навестить сына из деревни, открыли своим ключом дверь, подумав, что сына нет дома. А он – в петле.
