Текст книги "Искатель, 2006 №12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Ты лжешь! Я не получил ни одного письма, даже открытки!.. – Он был возмущен до глубины души.

– …но не посылала их. Пять лет я была замужем и не хотела обманывать мужа, он спас мне жизнь. Хотя тайком хранила твои письма. Потом я пыталась забыть тебя, но твои письма продолжали бередить мне душу.

– Зачем же ты получала-их?

– Я… не могла жить без них. Но не отвечала.

– Поскольку мне их не возвращали, я знал, что ты получаешь их, но не знал, читаешь ли. Я думал, что ты не можешь простить меня, и мечтал заслужить прощение.

– Прошло десять лет, и ты перестал писать.

– Я потерял надежду и с горя женился, когда меня перевели на поселение.

– А я продолжала писать. И любить тебя.

– Не обделяя других, – вдруг снова взвился Антон.

Маргарита заплакала, но вместо жалости в нем вспыхнуло вдруг бешенство.

– Нет, я не верю тебе. Нельзя любить и торговать собой. Я презираю тебя, – он не владел собой и не мог понять, что на него нашло.

Достал из кармана деньги и швырнул плачущей женщине в лицо, бросился к двери, попытался открыть, но ключ не слушался его дрожащих пальцев. Маргарита схватилась за него, пытаясь удержать, но он со злобой оттолкнул ее.

– Не смей прикасаться ко мне! Ты и тогда изменила мне и прикинулась невинной. Дурак, кретин безмозглый!.. Все вы твари продажные! – Он открыл балконную дверь и напоследок прошипел, не глядя на окаменевшую от горя женщину: – Продажная!..

Выскочил, хлопнул дверью и помчался вниз, едва не упал, спускаясь по пожарной лестнице. Пробежал до скверика, остановился, перевел дух и опомнился: спятил, что ли? Пока он стоял, раздумывая, что делать, увидел, как Маргарита вышла через заднюю дверь, через которую он входил два часа назад, не подозревая, что его ждет. Он не хотел разговаривать на улице, решил пройти за ней до ее дома. Увидел, как Маргарита вошла обратно в дом, не помнил, сколько времени прошло. Она не выходила. Он поднялся по пожарной лестнице, дернул балконную дверь – заперта, заглянул внутрь – темно. Тогда он спустился вниз и вошел через черный ход, поднялся на второй этаж, подергал за ручку двери комнаты – заперто. Уже отошел, а ему послышался какой-то звук: то ли всхлип, то ли вскрик, а может, и сдавленное рыдание. Он наклонился и приложил ухо к замочной скважине: тишина. Решив, что показалось, быстро спустился вниз, вышел на улицу, кинулся в одну сторону, в другую, на автобусную остановку… Маргариты нигде не было.

– Я решил, что мы разминулись, – с тяжелым вздохом закончил Грозный рассказ. – А она, несчастная, лежала там без сознания. Я даже не постучал, побоялся, что кто-нибудь может услышать. Начнутся расспросы, то да се, окажешься без вины виноватым. – Он снова закурил, уже не спрашивая разрешения. – Выходит, я не ослышался, она действительно вскрикнула… и потеряла сознание. Если бы я догадался…

Горшков ужаснулся мысли, пришедшей ему в голову.

– Звук был глухой или звонкий?

– Пожалуй, ни то ни другое! Он был, скорее, еле слышный, вроде издалека, потому я и нагнулся к отверстию в двери, – Грозный посмотрел на следователя с недоумением, не понимая, какое значение имеет такая мелкая подробность.

– Вы сказали, балконная дверь была заперта? Вы уверены?

– Совершенно уверен, иначе я вошел бы. Вероятно, Маргарита закрыла ее за мной.

– Когда вы заглянули внутрь, вы что-нибудь увидели?

– Я пытался заглянуть, но шторы были плотно задернуты.

– Странно, – как бы про себя заметил Горшков, – как же могла пропасть эта вещь, если обе двери были заперты и Павлова находилась внутри одна?

– А что именно пропало?

– Вы, помнится, сказали что-то о знакомом кольце на пальце у Павловой?

– Да, это мой подарок, достался мне еще от бабушки, было завещано моей невесте, – невесело усмехнулся Грозный.

– Кольцо и пропало, Антон Лукич. Когда обнаружили тело, на руке его не было, – он намеренно сделал нажим на слове «тело», чтобы как-то подготовить Грозного к сообщению о смерти Павловой.

– С чего вы вообще взяли, что оно пропало? Я уходил, оно было, потом с ней случился сердечный приступ, потом вы нагрянули… Куда оно могло деться? А у Риты вы спросили? Или?.. – Он вдруг пристально уставился на Горшкова и, увидев, что тот упорно избегает его взгляда, продолжил шепотом: – Она до сих пор в тяжелом состоянии?

Горшков молчал, почему-то в такие вот минуты вспоминая, что в древние времена гонцам, принесшим дурную весть, отрубали голову.

– Нет, этого не может быть, Рита жива, с ней все в порядке! – Грозный с силой сжал в кулаке горящую сигарету, стукнул себя по подбородку. – Да не молчите вы, черт побери!

– Будьте мужественны, Антон Лукич, – задушевно начал Горшков. – Маргариту Сергеевну, к сожалению, не вернуть…

Теперь замолчал Грозный. В полной тишине прошло несколько напряженных минут.

– Значит, у нее было больное сердце, – наконец глухо выдавил Грозный. – Значит, я убил ее своей жестокостью. И тогда, в юности, я едва не убил Риту; может, с тех самых пор у нее и болело сердце. Почему мы так жестоки к тем, кого любим? Я ведь не знал, что Васька скот, никогда он не был мне другом, он пытался изнасиловать Риту; когда я вошел, то собственными глазами увидел, что на ней порвано платье, но его мерзкая ухмылка, расстегнутые штаны и эти гнусные слова: «Мы тут с Ритулей побаловались немножко…» – затмили очевидное. Все десять лет я вымаливал у нее прощение и снова упрекнул ее. Я слишком любил ее всю жизнь, а она ни одного слова не написала мне и в тот вечер солгала… – Вновь зажженная сигарета давно потухла, а он все держал ее перед собой, зажав в подрагивающих пальцах.

– Она не солгала, Маргарита Сергеевна действительно писала вам, но не отослала ни одного письма. Вот, – и Горшков протянул через стол увесистую пачку писем. – Я отлучусь пока, а вы можете почитать. Потом закончим нашу беседу.

Впервые в жизни увидел Горшков рыдающего мужчину, и это зрелище запечатлелось в его памяти на долгие годы. Куда подевался дерзкий вид, вызывающий тон… Перед ним, сгорбившись, сидел разом постаревший, убитый горем и виной человек.

– Я не вынесу этого, – глухо заговорил он между глубокими, резкими затяжками. – Зона ожесточила меня, я потерял самое лучшее, что есть в человеке: веру, надежду, жалость. Я перестал верить в любовь и дружбу, надеяться на то, что найду свою единственную, любимую женщину, предназначенную мне судьбой. А жалость вообще исчезла из моей души. Теперь во мне осталась лишь вина, и не будет мне покоя, пока я не искуплю ее. Вот и все. Спасибо, что выслушали. Меня задержат? – В его голосе послышался страх.

– За что? Преступления нравственных законов, к сожалению, не в компетенции судебных органов. Верующие утверждают, что есть высший Божий суд, а я думаю, что человек, осознав свою вину в отношении другого человека или общества, должен осудить и казнить себя сам.

– Я так и сделаю, – твердо сказал Грозный. – Мне можно взять эти письма?

– Да. И эти тоже, – Горшков достал из верхнего ящика стола еще одну пачку писем – самого Грозного. – У меня к вам еще два вопроса.

– Слушаю.

– Вам знакомо это кольцо? – Горшков положил перед ним кольцо, изъятое у Ли-Чжан.

– Да, это оно, – сразу ответил Грозный.

– После окончания следствия вы можете получить его у меня. У Павловой не было родственников и просто близких людей.

– Даже подруги?

– Была приятельница – библиотекарь, ей Маргарита Сергеевна доверила пакет с письмами.

– Отдайте это кольцо ей. Я не хочу… не могу его взять, слишком о многом оно напоминает. Выходит, вы нашли его? Почему же тогда…

– Вы все узнаете, когда следствие будет закончено, а дело передадут в суд. Если, конечно, захотите узнать.

– Посмотрим, – неопределенно произнес Грозный.

– Еще вопрос, Антон Лукич. Вы видели, как Маргарита Сергеевна вышла из здания. Что она делала?

– Совсем забыл сказать. Она подошла к почтовому ящику и опустила в щель письмо.

– Мне кажется, она написала вам.

– Но куда? Она ничего обо мне не знает и, где я остановился, тоже. Не знала, – поправился он и поперхнулся дымом.

– А вы зайдите в то почтовое отделение, куда ей писали. Есть у меня такая догадка. Если письмо окажется там, сообщите мне текст, пожалуйста, можно по телефону, вот номер.

Уже переступая порог, Грозный обернулся и тихо спросил:

– Риту уже похоронили?

– Да, в четверг, на бывшем монастырском кладбище.

* * *

– Когда же, гражданка Ли-Чжан, вы дадите наконец правдивые показания? В обоих протоколах вы намеренно вводили следствие в заблуждение, давая ложные.

– Я все сказала, мне нечего дополнить. Что вам еще надо? – Ее голос звучал ровно и бесстрастно, но поза – чересчур прямая спина и вскинутый вверх треугольник подбородка – выдавали напряженность.

Горшков поднялся, взял стул и уселся напротив допрашиваемой. Глядя ей прямо в лицо, начал:

– Значит, не желаете снять с души грех добровольно? Это может смягчить вашу участь…

В ее глазах что-то дрогнуло, и снова взгляд приобрел непроницаемое выражение.

– Ну что ж, тогда придется мне сделать это за вас. В моей практике случалось такое. Итак, до определенного момента вы говорили правду. Ваша ложь началась, когда вы, упомянув о веревке в руках Павловой, сказали, что не поняли цели ее приготовлений. Кстати, вы зря обронили эти слова – «веревка, бечевка», ведь вы прекрасно знали, что это был шнур. Вы видели его на шее покойной! Затем нездоровое любопытство заставило вас войти в комнату, закрыть за собой дверь, задернуть шторы, на цыпочках подойти к ванной и слушать, что происходит внутри…

Ли-Чжан глядела на него не отрываясь, как под гипнозом, не мигая и, казалось, не дыша.

– Вы услышали вскрик, может, хрип и протиснулись в дверь, Павлова была еще жива, она задыхалась и пыталась сорвать петлю. Вы кинулись к ней…

– Я хотела помочь! – Свистящий шепот, казалось, выполз прямо из горла и едва пробился сквозь стиснутые губы.

– Вы помогли… умереть, затянув шнур на сонной артерии.

– Нет! – Ее глаза внезапно расширились, она попыталась вскочить со стула.

– Сидеть! – громко и грозно выкрикнул Горшков, с ненавистью глядя в белое пятно лица с беззвучно шевелящимися червями губ. – Убийца!

МАРГАРИТКА

Она была круглой сиротой и выросла в детдоме, там и школу окончила. Поступила в техникум связи и перешла в общежитие. Во время прохождения практики на телефонном узле познакомилась с Антоном Грозным. Они полюбили друг друга, и, когда любимого забрали в армию, Рита поклялась ждать его – хоть всю жизнь. Два года они переписывались, медленно тянулось время до дня возвращения Антона-Атоса.

Его сослуживец Пронин Василий вернулся раньше, «обмыл» освобождение из казармы дома, потом с друзьями, и в один из дней нагрянул в общежитие к невесте Грозного. Еще в армии он страшно завидовал Антону. Василию никто не писал, кроме матери, а его товарищу по службе часто приходили письма от любимой девушки, и Василий, так как их койки были рядом, тайком, в отсутствие соседа, доставал их из-под матраса и читал. Ему хотелось разрушить, уничтожить, убить эту любовь. И вот…

Рита оказалась в комнате одна. Пронин принес бутылку водки и долго пытался уломать девушку выпить за скорое возвращение жениха. Наконец, потеряв надежду напоить Риту, он напился сам и начал приставать к ней. Она уговаривала его по-хорошему, напрасно взывая к чести и совести, он с пьяной настойчивостью продолжал добиваться своего. Сопротивление только пуще распаляло вожделение, и он уже не соображал, что делал. Сказывалось и долгое воздержание.

Вошедший в тот момент Антон застал их врасплох. Пьяный Пронин успел вскочить с кровати и, пошатываясь, смотрел на сослуживца, не понимая, откуда он взялся. Рита сидела, не поднимая глаз, на измятой постели, пытаясь стянуть половинки порванного на груди платья, готовая от стыда провалиться сквозь пол. «Это тебе, приятель, чтоб не трогал чужих невест», – услышала она твердый, чересчур спокойный голос Антона, и тут же раздался выстрел. Она в ужасе вскочила и крикнула: «Антон, что ты делаешь? Опомнись! Я… он… сильно пьяный…» Антона трясло, когда он наставил пистолет на нее, грязно выругался и выстрелил. Вбежавшие на звуки выстрелов люди успели схватить Антона, когда он пытался застрелиться.

Суд квалифицировал убийство Пронина В. Г. как непреднамеренное и совершенное в состоянии аффекта. Тем не менее приговор был суров: десять лет строгого режима и пять лет принудительного поселения в месте отбывания срока. Риту оперировал известный в городе хирург и писатель одновременно, пишущий рассказы и повести, основанные на реальных событиях в его медицинской практике. Первой фразой, сказанной девушкой, когда она пришла в себя после сложнейшей операции на сердце, была: «Он невиновен».

Сорокадвухлетний хирург влюбился в свою пациентку без памяти и, пока не миновал послеоперационный кризис, не выходил из больницы и каждую свободную минуту заглядывал в ее палату, не переставая оперировать и бороться за жизнь других больных, нуждавшихся в хирургическом вмешательстве.

Рита начала поправляться, молодость брала свое. Искреннее чувство благодарности к Вадиму Петровичу она приняла за любовь. Об Антоне старалась не думать, все свободное время посвящая книгам, которые приносил ей из своей домашней библиотеки Вадим Петрович. Сердце жгла горькая обида на Антона. Как он мог подумать! После всего, что между ними было. После ее писем. После ее добровольного двухлетнего затворничества: общежитие – работа – общежитие, ни кино, ни танцев, ни знакомств. Умом Рита понимала, что ждать Антона из заключения – бессмысленно. Случившаяся трагедия будет всегда стоять между ними, разделяя и отдаляя друг от друга, пока не произойдет окончательный разрыв. Мужчины не склонны забывать и прощать то, что ранило их самолюбие, – особенно измену. Даже ту, что существовала лишь в их воображении, но и она запечатлевалась в их мозгах навечно, как картина, написанная несмываемой краской.

Вадим Петрович сделал ей предложение, и она ответила согласием. После более чем скромной свадьбы – они отметили это событие вдвоем в ресторане – Рита привезла из общежития чемодан и вошла молодой хозяйкой в трехкомнатную квартиру мужа. Через несколько месяцев Рита поняла, что в душе осталась только благодарность, а любовь… Любовь была одна: Антон. Она тайком получала от него письма, в том же почтовом отделении, куда он писал из армии. Тайком отвечала, но не отсылала. Она не могла уйти от Вадима, зная, что разрушит счастье достойного человека. Он постоянно твердил: «Ты моя Муза, ты мой добрый гений», – и неистово писал ночами напролет, и Рита плыла по течению, оставляя все дальше прошлое и не видя будущего. Десять лет – долгий срок…

Прошло пять лет спокойной, небогатой на события, если не считать удачных операций и выхода новых книг Вадима, семейной жизни. Как-то ранним утром Рита вошла в кабинет мужа и увидела, что он спит за письменным столом. Ему пора было на работу, и она тихо, а потом громче позвала его по имени. Он не шевельнулся. Недоброе предчувствие сжало сердце…

Муж умер от инфаркта. Оказалось, что у него есть родная сестра, с которой он долгие годы не поддерживал отношений – из-за ее грубой и алчной натуры, а также двоюродный брат и куча племянников и племянниц. Рита почувствовала себя чужой и лишней, когда они гурьбой ввалились в квартиру и стали по-хозяйски в ней распоряжаться. Сразу после похорон она собрала свои вещи и попросилась пожить какое-то время к одинокой бабке-соседке. Та, зная ее, с радостью пустила.

Рита отказалась от большей доли наследства, когда сестра покойного мужа подала в суд, и довольствовалась тем, что сочла возможным выделить ей новоиспеченная наследница. Она поселилась в однокомнатной квартире и могла жить, не работая, на приличные проценты от гонораров издаваемых и переиздаваемых книг Вадима. К тому же остались деньги на сберкнижке. Она уволилась с работы и по-прежнему – с небольшим перерывом – отвечала на письма Антона, не отправляя ответов.

Не раз у нее возникала мысль о монастыре, но, не будучи человеком действий, она так и не собралась разузнать, есть ли монастыри, где они находятся и как туда можно попасть. В конце концов, Рита и так умудрялась жить затворницей и вполне смирилась с такой судьбой, робко мечтая лишь об одном: о встрече с Антоном. Была ли это навязчивая идея или смысл существования, она не задумывалась. Увидеть его, хотя бы единственный раз, – и можно умереть.

Когда Антон внезапно перестал писать, она поняла: что-то изменилось в его жизни. И ощутила безнадежность своей мечты. Почему она ни разу не ответила ему? Был муж – не хотела и не могла обманывать. Умер – не решилась предать его память. А может, она боялась возврата в прошлое? Привыкла жить несбыточными мечтами, а не реальностью? Отчаяние овладело душой, и она возжаждала убить свою мечту. Никогда она не увидит больше Антона – единственную любовь на этом свете, ибо не посмеет. Она изменит ему – и не раз, и не с одним мужчиной. И Маргарита позвонила по указанному в объявлении телефону.

* * *

Горшков быстро шел, почти бежал по тропинке между свежими могильными холмиками, еще не обнесенными оградами и не облагороженными памятниками. Вот и могила Павловой. Будто споткнувшись, он резко остановился. Упав головой на могилу и слегка завалившись на левый бок, лежал мужчина. Горшков мгновенно узнал его.

– Подождите! – жестом остановил шедших за ним людей.

Приблизившись к телу, увидел на виске входное отверстие от пули с запекшейся кровью. Пистолет лежал тут же, на земле: отдача от выстрела вырвала его из мертвой уже руки. Придавленный камнем, белел лист бумаги. Горшков наклонился, поднял его, развернул и прочел: «Я вынес себе приговор. Антон Грозный». Уверенный почерк, четкая подпись.

– Можете начинать, – и он отошел в сторону.

Эксперт и фотограф приступили к работе, следователь обратился к сторожу:

– Вы показали этому мужчине могилу?

– Я, я, кто же еще. Могилки-то пронумерованы, как положено, и список у меня хранится с фамилиями. Чтоб родственники, значит, не перепутали покойников. Был, помню, один случай…

– Подожди, отец, потом расскажешь. Показал ты ему могилу, а дальше что?

– Дальше-то? – Сторож подергал кончик сизого носа. – Показал и ушел в свою хибару.

– Сколько времени было?

– Часов нет, непривычный я к ним. Темнело уже. Вскорости зашел он ко мне, открыл бутылку водки, налил, все как полагается, по-людски, и сказал: «Помяни, дед, светлого человека! А я побуду еще там». И ушел. Я, значит, помянул, пожелал царствия небесного и заснул. Водка – не вино, дюже крепкая.

– А утром зачем туда пошли?

– А как же? Я завсегда по утрам обход делаю, а тут еще, грешным делом, подумал: вдруг посетитель оставил каплю на опохмелку. Смотрю, лежит. Ну, думаю, набрался вчера и уснул, горемыка. А как увидел пистолет да рану в голове, как понял, что мертвый он, так и побежал со всех ног к телефону.

– Выстрела, значит, не слышали?

– Спал я, говорю же. Да разве ж мне могло такое подуматься, что он стреляться на кладбище пришел? Сроду такого не видывал и не слыхивал. Жена, наверное…

– Нет, – тихо возразил Горшков. – Любимая женщина…

– Да разве ж есть такая любовь, чтоб стреляться? Раньше была – это точно, – уверенно заявил сторож.

– Товарищ старший следователь, – к Горшкову подошел эксперт, – вот взгляните, в левом внутреннем кармане пиджака было.

Горшков расправил сложенный вдвое конверт, достал из него телеграфный бланк и прочитал: «Прости и прощай, мой единственный! Я слишком люблю тебя, но душа устала жить прошлым, а будущего нет. Я хочу обрести наконец покой. Сегодня я была счастлива, моя мечта все-таки сбылась. Навеки твоя Рита». На конверте была фамилия Антона Лукича и то самое почтовое отделение, где Павлова в течение десяти лет получала письма. Все оказалось именно так, как и предполагал Горшков. Но вместо удовлетворения он испытывал усталость и пустоту в душе. Две жизни, две судьбы так трагически оборвались. А началась трагедия пятнадцать лет назад – из-за пьяного подонка Пронина В. Г. и длилась до сегодняшнего дня, чтобы завершиться смертью последнего из участников. Побольше бы добра и милосердия в мире и людей, способных прощать…

Следствие по делу Павловой Маргариты Сергеевны подошло к концу, и Горшков, потерев пальцем переносицу, приступил к заключению. Он уже дописывал последние строчки, когда зазвонил телефон и в трубке раздался сильно взволнованный и в то же время растерянный голос Дроздова:

– Евгений Алексеич, я из дежурной части КПЗ звоню, тут такое дело скверное… наша подследственная Ли-Чжан… в общем, скандал жуткий… я вас жду…

Горшков еще подержал возле уха трубку, совершенно не представляя, что могло случиться с Ли-Чжан. Может, закатила истерику? Или стала симулировать невменяемость? Докладывали, что она вела себя относительно спокойно все эти дни. Горшков поднялся из-за стола, с сожалением закрыл папку с незаконченным заключением и убрал ее в сейф. «Сами не могут справиться, что ли», – недовольно буркнул под нос и вышел из кабинета.

В КПЗ царил переполох. Горшков, предъявив удостоверение, поспешил к камере, где содержалась Ли-Чжан. Не доходя нескольких шагов, он вынужден был остановиться: дверь ее камеры распахнулась, и оттуда вынесли носилки, покрытые простыней.

– Что? Что с ней? Приступ? Обморок? – Он даже не заметил, что тело закрыто полностью.

– Отравление, – односложно ответил один из санитаров.

Тут Горшков понял, что Ли-Чжан мертва.

– Евгений Алексеич, представляете? – из камеры вышел Дроздов.

– Не представляю, куда смотрит милиция, – хмуро отрезал Горшков.

– А что милиция? – обиженно спросил Сеня. – Мы ж не вездесущие и всевидящие, как Господь Бог.

– Как это произошло?

– Как говорится, при загадочных обстоятельствах. Кто-то передал ей бутылку минеральной. Сама бутылка и пластмассовый стаканчик обнаружены в камере. От бутылки отлито содержимого как раз столько, сколько входит в стакан. Оба предмета взяты в лабораторию на экспертизу.

– Что значит – кто-то? Здесь проходной двор, что ли?

– Все сотрудники отказываются, в один голос твердят, что они не могли этого сделать, не положено по инструкции, но и посторонних якобы не должно быть.

– Значит, был кто-то. Не с неба же бутылка залетела в камеру. Ну и порядки у вас, черт бы побрал это разгильдяйство!

– У нас, как и везде, бардак-с, – поддакнул Сеня. – Может, у нее с собой было припасено?

– Сомневаюсь, она не из тех, кто легко расстается с жизнью, скорее наоборот – цеплялась бы за нее до последнего.

Исследования показали, что порошок опиума был нанесен тонким слоем на внутреннюю поверхность стакана и моментально растворился в газированной минералке. Чужих отпечатков пальцев ни на бутылке, ни на стакане не было, только Ли-Чжан.

– Думаю, ниточка потянется в притон, – сказал Горшков, грустно глядя на Сеню. – Кто-то опасался, что она слишком много знает и захочет поделиться с нами, в надежде на то, что ей скостят срок за убийство Павловой.

– Вполне резонно, – Дроздов машинально тронул затылок. – За ними должок, и я с удовольствием рассчитался бы – с дивидендами.

– Боюсь, не выйдет. На притоне – вето. – И Горшков угрюмо насупился.

Александр ЮДИН

ГРИБНИЦА

фантастический рассказ

Григорий в который раз занес ручку над «Сертификатом о согласии с этическими принципами Корпорации» и вновь отложил. С обреченным вздохом принялся перечитывать Кодекс корпоративной этики. «Наше общее Видение… наши общие Ценности… наше Единство… наша Миссия… этические стандарты поведения… работа в команде…», гос-споди, что за бред! Прямо «Моральный кодекс строителя коммунизма». И почему он, по сути обычный наемный работник, должен подписывать, помимо трудового договора, какой-то там еще Кодекс? Видно, хозяину-нанимателю мало, что он тратит для его обогащения по 10–12 часов в сутки – считай, большую часть жизни. Не-ет, ему, вишь, охота, чтобы он делал это еще и с энтузиазмом, со счастливой улыбкой на лице! Так весело, отчаянно шел к виселице он… Видение, Миссия… какая такая, в кисту, Миссия?! Моя высокая Миссия – сделать жизнь акционеров корпорации «Дерьмойл» еще лучше и еще веселее! Так, что ли? Завидное, однако, предназначение…

Григорий Туркин скоро полгода как работал в этой Корпорации, но с некоторыми царящими в ней порядками до сих пор не свыкся. А уходить не хотелось. Все ж таки «Дерьмойл» – лидер отечественного навозного рынка. Корпорация занималась не только банальной переработкой животных и людских экскрементов в органические удобрения, компост, перегной и грунты, но и превращала их во множество других весьма полезных продуктов, вроде стройматериалов; даже умудрялась добывать из навоза газовое топливо. Короче говоря, «Дерьмойл» являлась перспективной, растущей компанией, активно внедряющей инновационные технологии.

– У тебя какие-то сомнения, Гриша? – прошелестел за его спиной тихий, схожий с гадючьим шипом голосок.

Он и не заметил, как подкралась Особь – так Туркин (про себя, естественно) называл свою начальницу Юлияну.

– Ну-у… не то чтобы сомнения, – замялся он, – а так…

– Раз сомнений нет – подписывай. Мне завтра нужно отдать подписанные кодексы Начальнику Службы содействия бизнесу. Кстати, все остальные сотрудники нашей Дирекции свои кодексы с сертификатами уже сдали.

– Ладно, ладно… только…

– Что же «только»?

– Ну, вот тут, в преамбуле, Президент нашей Корпорации сам, между прочим, подчеркнул, что… вот здесь, смотри: «Кодекс – это особый документ. Его действенность и актуальность зависят от того, насколько сознательно и свободно каждый из вас примет внутреннее решение: «Я буду всегда и всюду неукоснительно выполнять все требования настоящего Кодекса»».

– И что?

– А я, может, еще не созрел для этого самого сознательного внутреннего решения.

– Понятно, – все тем же ровным, шепотливым голосом промолвила Юлияна и с минуту изучающе сканировала его мертвяще-горгоновским взглядом; так, пожалуй, смотрит богомол на свою жертву. И еще у Туркина возникло чувство, что он только что сморозил какую-то глупость. – Понятно, – повторила она. – Значит, сомнения все-таки есть. Какие?

– Хорошо, – сдался Григорий, – вот тут, например… «В случае выявления противоречий между законодательством и положениями Кодекса сотрудник может обратиться к непосредственному руководителю или в Этическую комиссию с просьбой определить для него приоритетную норму».

– Ну и что тебя смущает?

– Выходит, возможны ситуации, когда положения Кодекса будут иметь приоритет над Законодательством РФ? Но ведь Корпорация – не суверенное государство! Или вот еще: «Сотрудник Корпорации не имеет права допускать действия и высказывания, которые могут нанести ущерб Корпорации, в том числе ее имиджу и репутации».

– А здесь-то что не так?

– Высказывания! А мысли-то хоть допускаются? Ну а вот тут дальше… ага, вот! «Корпорация считает не только морально допустимым, но и морально обязательным, чтобы сотрудник информировал об известном ему факте нарушения другими сотрудниками норм корпоративной этики». По-моему, подводить моральную основу под стукачество, эт-то… гм, гм. И далее, на следующей странице: «Если у сотрудника появились подозрения, что кто-либо нарушает этические стандарты Корпорации, он должен обратиться в одну из следующих инстанций…» Для этих целей предусмотрен даже специальный корпоративный электронный ящик! Причем анонимный. Мне кажется, что как раз с морально-этической точки зрения это не вполне…

– Все ясно, – прервала его Юлияна. – Вот что я тебе скажу: ты просто устал и раздражен. Оттого и цепляешься ко всякой мелочи. Знаешь что? Ступай-ка ты сейчас домой.

Туркин окинул взглядом полупустой зал, расчлененный на прозрачные пластиковые соты, зевнул устало.

– Пожалуй, правда, пойду.

– Вот-вот. А завтра утром, на свежую голову, мы вернемся к вопросу подписания сертификата. Только приходи пораньше, хорошо? Между прочим, Гриша, ты в последнее время взял за правило являться с опозданием на пять, а то и на десять минут. В результате пропускаешь утреннюю пятиминутку «Корпоративного Единения».

– Да бог с этими пятиминутками, – отмахнулся Туркин с досадой. – Скандировать хором, выкатив глаза: «Мы вместе! Мы едины! Мы команда! Мы – «Дерьмойл»!» Идиотизм чистой воды.

– Ты не прав, – покачала головой начальница. – Пятиминутки дают заряд бодрости, настраивают на рабочий лад, на работу в команде. Это хорошо. Обрати внимание на других сотрудников – тех, кто не манкирует корпоративными мероприятиями. Как они собраны, как нацелены на результат!

Что правда, то правда, подумал Григорий, в этом она абсолютно права. Его всегда поражал, и даже ставил в тупик неподдельный энтузиазм менеджеров «Дерьмойла», их искренняя озабоченность порученными проектами. Что ими движет, размышлял он. Неужели настоящая, всамделишная любовь к родной Корпорации? Тогда откуда берется или как воспитывается подобная преданность хозяину? Казалось, «дерьмойловцы» не только не имеют никаких других, помимо работы, интересов, но даже и посторонних мыслей. Иной раз, наблюдая за безостановочным броуновским движением коллег, Туркин представлял их себе эдакими заряженными частицами. Во всяком случае, он не однажды, проходя между парочкой озабоченных менеджеров, явственно слышал странный электрический треск, точно рвались некие невидимые глазу силовые нити.

– А твой скепсис опять же – от усталости, – продолжала тем временем Юлияна. – Иди отдыхай. Между прочим, вид у тебя нездоровый. Зеленый ты какой-то. У тебя как вообще с желудком? С пищеварением? Есть проблемы, да?

– Ну, есть, – не стал спорить Григорий, пожав плечами. – Ау кого их нет? При такой малоподвижной работе… Потом, недавно пришлось пропить курс антибиотиков, а ты знаешь, что антибиотики – они всю микрофлору того… изничтожают.

– Я так и думала, – удовлетворенно кивнула Юлияна. – А чего ты говоришь как-то странно – в нос? У тебя что, насморк?

– Не насморк – аллергия.

– Вот как? То-то я смотрю… а на что конкретно?

– Ох, – вздохнул Туркин, – да буквально на все. С самого детства. И на пыльцу, и на пыль, и… черт знает на что еще! Поэтому приходится постоянно закладывать в нос специальную мазь.

– Вот оно как, – протянула начальница. – Знаешь, чего тебе нужно? Сейчас, когда спустишься на первый этаж, не поленись и зайди в наш корпоративный магазинчик, тот, что называется «Чудесные грибы». Ты бывал там? Нет? Тем более стоит заглянуть. Так вот, спросишь там «симбиозантропос». Запомнил? Запиши: сим-би-о-зан-тро-пос.

– Это еще что за зверь? – хохотнул Григорий.

– Это такой гриб. Вроде японского чайного. Тоже в банке с водой живет.

– A-а, знаю! Японская медуза. Я одно время держал – от похмелья помогает. Но потом он у меня разросся так, что всю банку занял. Да и изжога, помнится, началась от него… короче, выкинул. А на кой мне этот твой… мизант-ропус?