Текст книги "Искатель, 2006 №12"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Иван Ситников,Виктор Ларин,Владимир Жуков,Владимир Зенков,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Угу. Но вы меня не порадовали своим высокопрофессиональным заключением. Ищи теперь этого последнего свидетеля! А может, и убийцу. Хотя и доведение до самоубийства не исключено.

– А может, в прошлом этой женщины что-то отыщется? У многих ли есть пулевые ранения? Сколько ей лет?

– Тридцать три.

– Ну, вот видишь. Отними примерно пятнадцать. Совсем юная. Может, по какому делу проходила? Может, тогда не убили, а сделали это сейчас?

– Это, конечно, идея, но слишком долгий путь к истине. Попробую более короткий.

– Как знаешь!

…Четкий отпечаток правой мужской пятерни был обнаружен на двери, причем складывалось впечатление, что человек с силой давил на дверь. Зачем? Застрял ключ и он помогал себе рукой? Или опирался на дверь? Оказались те же отпечатки на балконной двери изнутри. И больше нигде. Может, он хотел выйти из комнаты, а его не выпускали? Но как и чем могла удержать мужчину хрупкая слабая женщина, какой была Павлова? Не силой же! Тогда, может, слезами и мольбой? Значит, следует допустить, что они были знакомы до свидания. Это может подтвердить и быстрый выбор мужчины, звонившего по телефону. Догадок в голове у Горшкова было великое множество. Но предстоял опрос трех женщин, потенциальных свидетельниц по делу. Кто-то из них мог что-то слышать, допустим, шум, ссору, или видеть, к примеру, клиента. А может, и саму Павлову.

ЛИЛИЯ

Вошедшая в кабинет обладала вампирической внешностью. Длинное туловище с развернутыми прямыми плечами венчала крупная голова с прямыми – на пробор – черными волосами. На алебастровой белизны лице сверкали темные глаза и краснел ярким пятном крупный рот. «Ого», – подумал Горшков и показал рукой на стул возле стола. Женщина села, закинула ногу на ногу, напряженно выпрямилась и сцепила руки на колене.

– Я вызвал вас в качестве свидетеля по делу Маргариты Сергеевны Павловой.

– Даже так? – прищурившись, женщина притушила взгляд. – Но я впервые слышу эту фамилию.

– А прозвище Маргаритка вам о чем-нибудь говорит?

– Ну-у… пожалуй… Я обязана отвечать? – Она недовольно прикусила нижнюю губу.

– Разумеется, это в ваших интересах. Если вы не хотите иметь дело с законом…

– Не хочу.

– Ваши фамилия, имя, отчество?..

Занеся анкетные данные в протокол, Горшков спросил:

– Когда вы последний раз посетили Дом свиданий?

– Вчера, то есть в воскресенье.

– В какое время?

– Как обычно, в двадцать один ноль-ноль, – в ее голосе прозвучал вызов.

– То есть? – не понял Горшков.

– Клиенты предпочитают этот час, чтобы не тратиться на ужин для двоих. За редким исключением.

– Когда тратятся?

– Да. Через хозяйку делают заказ на выпивку и закуску.

– Понятно. Как долго продолжается свидание? – Горшков задавал вопросы таким тоном, будто речь шла об обыденных вещах – о свидании, об интимном ужине вдвоем, а не о купле-продаже между мужчиной и женщиной.

– Это зависит от платежеспособности клиента. У нас тариф почасовой. Обычно управляемся до двенадцати, а то и раньше, если без выпивки.

«Какой цинизм», – подумал Горшков. Ему почти невозможно было представить, что интимные отношения как некое гармоничное завершение возвышенных чувств низводили до уровня работы – работы почасовика.

– А Зилова, ваша хозяйка, в тот вечер была у себя?

– Как обычно. Ведь она обирает клиентов и нас заодно, а потом без угрызений совести идет спать в семейное гнездышко.

– В какое время она уходит?

– Об Этом лучше спросите у нее. В разное. Возле гостиницы дежурят всю ночь два-три такси. Так что никаких проблем – ни ей, ни нам.

– А если клиенту понадобится выпивка? Он может где-то найти?

– Я могу пойти и взять у хозяйки.

– В тот вечер… в течение какого времени вы находились в свеем номере?

– Я пришла к девяти и ушла в одиннадцать.

– Вы встретили кого-нибудь на лестнице, в коридоре?

– А в чем, собственно, дело? Вы задаете странные вопросы. Что-то случилось с Марго?

– Я скажу вам позже. Случившееся не должно довлеть над вашими ответами. Кстати, почему Марго?

– «Королеву Марго» не читали? Банальное мышление.

«Она далеко не глупа. Жаль, если ничего не знает», – подумал Горшков.

– Итак, Лилия Эрнестовна?

– Секунду, я вспомню получше, – она откинулась на спинку стула. – Я пришла без четверти девять, клиент постучал ровно в девять, я взглянула на часы. Около десяти я выходила за сигаретами к Мат-Мат… – Она запнулась и поправилась: – Я хотела сказать, к хозяйке. Потом ушел клиент, и ровно в одиннадцать – я.

– Значит, кроме хозяйки, из знакомых вы никого не видели?

– Вы же понимаете, это не в моих интересах. Я стараюсь проскользнуть незаметно. К счастью, у нас под лестницей на первом этаже своя дверь, которая не запирается. Можно выйти прямо на улицу. Хозяйка позаботилась обо всем.

– А бывает так, что вы случайно сталкиваетесь с кем-то из женщин или с чужим клиентом?

– Бывает. Но мы обязаны делать вид, что незнакомы. Нам так удобно.

– А вы можете знать, у кого еще, кроме вас, назначено свидание, скажем, в тот же вечер?

– Это запрещают правила. Да и ни к чему нам. Мы же не коллектив, а кустари-одиночки. Я прихожу в назначенный час и знать не знаю, есть еще кто-нибудь на этаже, кроме меня. За исключением Мат-Мат. Нойс ней мы видимся лишь по необходимости.

– Значит, в тот вечер вы никого не встретили?

– Нет. Я бы запомнила, не месяц прошел.

– Скажите, а вы не заметили чего-нибудь необычного?

– Чего именно?

– Может, шум? Или слишком громкие голоса?

– Что вы! В нашем добропорядочном заведении это не принято. Все делается тихо и вполне пристойно. Мат-Мат – на стреме, она не допустит. И потом никто не заинтересован в гласности, то бишь в огласке. Клиенты – большие люди и наверняка семейные.

– А ведь, кроме вас, в тот вечер были еще три женщины и в то же самое время.

– Вот видите, а я и не подозревала. Погодите, а Роза случайно не была?

– А что?

– Она моя соседка слева. Может, мне показалось, но вроде я слышала звук открываемой балконной двери, ее двери, понимаете? У меня еще, помню, мелькнула мысль, не подглядывает ли она.

– Да, Роза была в тот вечер. И выйти она могла. Почему нет? Подышать свежим воздухом, посмотреть на звезды…

Лилия вдруг захохотала, да так неожиданно, что Горшков не договорил.

– Ну, уморили вы меня, товарищ милиционер. Это Розка-то на звезды?! Да вы ее видели?

– Пока нет.

– Это же типично восточная женщина – насквозь порочная. А вы – на звезды… – она снова хохотнула коротко. – Я скорее представлю ее присутствующей на казни – четвертовании, например. Или как у них там в Китае – глотку кипящим свинцом заливают… Вот на это она посмотрела бы с превеликим наслаждением!

– Вы так хорошо ее знаете?

– Совсем не знаю. Видела раза три.

– И высказываете такие жуткие предположения?

– Жуткие? В женщинах гораздо больше жестокости, хищных инстинктов, одним словом, звериного начала, чем вы думаете. А вообще, в каждом человеке живет убийца. Только один убивает другого, второй – себя, а третий предпочитает смотреть, как это делает кто-нибудь еще.

– А себя вы относите к числу подобных индивидов?

– Почему нет? Иначе я не гналась бы за острыми ощущениями. Материально я вполне обеспечена. Надеюсь, вы не занимаетесь расследованием пороков женской натуры?

– Слава Богу, нет! Послушав вас, станешь поневоле опасаться представительниц прекрасного пола.

– Встречаются и другие, спешу вас обрадовать. Кстати, Марго – выше всяческих похвал. Если вас полюбит такая женщина, как она, смело считайте себя счастливейшим из мужчин.

– Однако вы – человек крайностей.

– Как и любой другой, возвышающийся над безликой серой массой. Именно такие сочетают в себе самое возвышенное с самым низменным, о чем поведал великий психолог, а также инквизитор человеческой души Достоевский!

– С вами интересно беседовать, лучше бы не в этом кабинете и не по тому делу, которое послужило причиной нашей беседы. К сожалению, лучшая из женщин – это ваше мнение – мертва. Именно ее смерть явилась причиной нашей встречи.

Женщина будто окаменела, текли секунды, она оставалась неподвижной. Горшков забеспокоился: странная реакция на смерть совершенно чужого человека.

– Вам плохо? Может, воды? – он приподнялся со стула.

Она глубоко, прерывисто вздохнула, переплела пальцы рук, снова напряженно выпрямилась.

– Этого следовало ожидать, – наконец произнесла она устало и безнадежно.

– Не понял! – почти выкрикнул Горшков и вскочил со стула, обогнул стол и оказался перед сидящей женщиной.

Она горестно покачала головой.

– Боюсь, вы не о том подумали. Я всего лишь констатировала общеизвестную истину, что лучшие покидают этот лучший из миров намного раньше, чем худшие. Жаль. Но при чем тут наше гнездо разврата? Где она умерла? Какова причина ее смерти?

– В том-то и дело, что это произошло в тот воскресный вечер в ее комнате под номером три. Она покончила с собой. Или…

– Она могла это сделать, – перебила Лилия Эрнестовна.

– Но почему? Вы слишком категоричны.

– Она была на редкость цельной натурой, понимаете? Она могла осознать степень своего падения и не вынести этого. Не уверена, что вы поймете. Впрочем, какое это имеет значение теперь, когда ее нет в живых. Она отравилась?

– Нет. Павлова повесилась.

– Неужели? Но это меняет дело!

– Что вы имеете в виду?

– Тогда моя версия отпадает. Причина, скорее всего, не в ней самой, она не сделала бы этого в нашем борделе. Вероятно, в тот вечер она перенесла сильное потрясение, под рукой оказалась лишь веревка…

– Шнур, – уточнил Горшков.

– Не важно. Вам нужно искать клиента. Уверена, в нем причина ее поступка.

– Значит, вы ничем не можете помочь следствию?

– Как видите, – она развела руками и встала. – Я могу идти?

– Распишитесь, пожалуйста.

– О да! – она поставила размашистую подпись.

– Простите мое любопытство, можете не отвечать, если не пожелаете, но кто вы по профессии?

Женщина сверкнула глазами, мимолетно улыбнулась.

– Разумеется, не только порочная женщина. Я – кандидат психологических наук. До свидания.

Она ушла, а Горшков стоял посреди комнаты и растерянно улыбался.

* * *

Его давнишний напарник по расследованию убийств Арсений Дроздов из уголовного розыска принес показания уборщицы. Пока Горшков читал протокол, заполненный четким разборчивым почерком коллеги, Дроздов, покуривая, перелистывал протокол только что законченного опроса свидетельницы по прозвищу Лилия. Оба закончили чтение одновременно и посмотрели друг на друга.

– Это не ее я встретил на лестнице? В черном платье?

– Да, это она.

– Роковая женщина. А умна!.. Не чета моей бабе Нюре, – улыбнулся Сеня.

– Ну что ж, просвета пока не вижу. Мрак. Показания хозяйки и уборщицы полностью совпадают. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Великолепная норма поведения в экстремальных ситуациях. А нам что прикажете делать? Нам-то нужно как раз обратное, чтобы кто-то видел, слышал, знал!

– Многого хотите, Евгений Алексеич. Может, вам еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Когда ты только повзрослеешь, сыщик! А ты обратил внимание, что и Лилия Эрнестовна – она, кстати, психолог – высказала предположение о сильном потрясении?

– А кто еще говорил?

– Борис Николаевич.

– Это интересно. Двое совершенно разных людей!.. Какое будет задание?

– Хорошая улика – старинное кольцо. Но им еще рано заниматься. Возможно, она оставила его дома, или дала кому-то поносить, или заложила в ломбард. Если оно украдено, то есть снято с пальца трупа, что маловероятно или почти невероятно, то навряд ли вор или воровка побегут сразу продавать такую, судя по описанию, заметную вещь. Значит, так! Ты берешь на себя опрос Незабудки – Надежды Ивановны Зябликовой. Ее комната, кстати, слева от комнаты Павловой. Неужели и она ничего не слышала? Я займусь Розой. А потом вместе съездим на квартиру покойной. Санкцию на обыск я беру на себя. Да, тебе еще предстоит заняться отпечатками. Пожалуй, обоих – и Павловой, и неизвестного клиента. Вдруг обнаружатся в нашей картотеке? Вполне возможно, кто-то из них проходил когда-нибудь по делу. Помни о пулевом ранении. Вроде все.

– Бу сделано, шеф! Какой срок положите?

– Минимальный.

* * *

Несмотря на двойную дозу снотворного, веки не смыкались. Лилия, как проклятая, ворочалась с боку на бок, поднималась, шла на кухню, слегка покачиваясь – голова была дурная, а сон не шел, пила холодную воду, снова ложилась. Совсем чужой человек эта Марго, Маргарита Павлова. А вот поди ж ты! Неожиданная, нелепая, необычная смерть этой женщины совсем выбила из колеи. Странно то, что она думала не о той, которая умерла. Она думала о той, которая жива, – о себе.

С детства ей нравился ни с чем не сравнимый солоноватый вкус крови. Совсем маленькой, она порезала палец, сунула его в рот и начала сосать. Очнулась, когда мать схватила ее за руку и с ужасом крикнула: «Ты что? Зачем ты это делаешь? Никогда больше не смей! Слышишь?» Наверно, уже тогда, в тот самый момент мать поняла, что дочь получила дурную наследственность – от бабки-ведьмы. Родители Лилии были интеллигентами, а вот дядя по линии отца – простой деревенский мужик, правда, по тем временам довольно зажиточный. Уж если они резали свинью или корову, обязательно устраивали пир горой и обязательно звали всех родственников, а уж Лилиных родителей непременно. И пили кровь – горячую, дымящуюся. И Лилька стояла как хмельная, с затуманенным взглядом и окровавленным ртом посреди двора и наблюдала вакханалию взрослых – людей-кровопийц. И ей нравилось. А мать с отцом, конечно же, не прикасались ни к чашке с кровью, ни к вину, старались быть незаметными и незаметно же улизнуть со двора и дальше – к автобусу и вон из этого вертепа. Мать тащила за собой упиравшуюся Лильку.

Повзрослев, Лилия поняла, что ей самой не справиться с жаждой крови. Не то чтобы она любила кровавые зрелища, нет, ей просто хотелось изредка попить крови, ее тянуло, как алкоголика к спиртному, наркомана к наркотику. Она закончила медучилище и получила доступ к человеческой крови, когда устроилась лаборанткой в донорский пункт. Потребности ее стали возрастать и объяснять потерю флаконов с кровью было нелегко. Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что молодая красивая лаборантка опустошает флаконы, утоляя жажду крови, испытывая при этом кайф. Решили, что она продает. Ей пришлось уволиться. Работала где придется, пытаясь справиться в одиночку с пагубной страстью. Стала изучать психиатрию, прочла множество книг. Можно сказать, приобрела еще одну специальность – психиатра. Но ни в одной из книг не нашла симптомов своей болезни. Случайно прочла учебник психологии, заинтересовалась внутренней сутью человека, в это же время открыла для себя Достоевского.

Поступила в институт, потом кандидатская и радостная мысль, что она здорова.

От радости вышла замуж. Первые месяцы все шло нормально, и вдруг однажды – в минуты интимной близости – она ощутила непреодолимое желание попробовать кровь своего мужа. Она неожиданно укусила его, он вскрикнул, показалась кровь. Он пытался оттолкнуть ее, но она бросилась на него, приникла к ранке и жадно начала высасывать теплую кровь. Мужу все же удалось освободиться из ее цепких сильных рук, он сбросил ее с постели, вскочил сам и, охваченный непонятным бешенством, стал пинать ее, приговаривая: «Ах ты, тварь! Кровопийца! Вампирша! У-у, зверюга!» Он будто взбесился, хотя до этого и пальцем не тронул, слова дурного не сказал. Возможно, с ним произошла обратная реакция. Она, когда пила кровь, испытывала блаженство, он, лишаясь крови, пришел в бешенство. Тут же собрал вещи и ушел, благо у него была собственная квартира. Лилия в ту ночь перенесла сильное потрясение, поняв, что она неизлечимо больна, и, возможно, больна психически.

Когда на мясокомбинате появилась новая завлабораторией, все в один голос потрясенно ахнули. С такой красотой и в такой скотомогильник! Но вскоре привыкли и даже стали гордиться, что Лилия Эрнестовна не брезгует простым рабочим людом – изредка и словом перемолвится. А уж молоденькие лаборантки были вообще в отпаде от новой начальницы. Она ни капельки не брезговала кровью! Так все и наладилось. Вот только плоть требовала своего – особенно теперь, в зрелом возрасте. О том, чтобы спать с мясниками, не могло быть и речи. Так низко она бы не пала. Ходить по питейным заведениям – увольте! Ниже нашего, «скотского», достоинства. Она находила особую прелесть в уничижении. Гордыня была у нее непомерная от бабки – ведьмы, ясновельможной панны.

И вдруг – объявление! Лучшее и вообразить трудно. Потребности у нее не бог весть какие, так что и здесь все устроилось замечательно. Да и деньги были не лишние, ибо владела Лилией еще одна незначительная страстишка: она имела изысканный вкус и любила красивую одежду. Даже сегодня, направляясь в прокуратуру, не отказала себе в удовольствии в будний день надеть черное бархатное платье с глухим воротом. И произвела-таки впечатление, как и задумала. Все пялились, начиная с постового у входа в здание.

«Ну и что? Все у тебя есть – и красота, и ум, и свобода. А вот души нет. Вместо нее бес поселился и крови требует – ненасытный!» Разумом Лилия понимала, что больна, но поверить в это ни за что не хотела. Если поверить – психбольница до конца дней обеспечена. Кто же оставит кровопийцу на воле? А вдруг болезнь с возрастом начнет прогрессировать? Вдруг захочется крови младенцев? Слышала когда-то о секте изуверов, члены которой, перерезав ребенку горло, подвешивали его вверх ногами, собирая кровь в емкость. И пили потом. И о сатанистах слышала. Больные это все люди, конечно. Но ведь и она больна! Где гарантия, что она не переступит грань? И ей захочется украсть младенца, зарезать его и напиться всласть сладко-соленой человеческой крови! От одних мыслей можно с ума сойти. Чтобы не думать длинными, одинокими вечерами, она и пила снотворное.

Лилия задумчиво высыпала на ладонь горсть таблеток. «Счастливая Маргарита, разрешила все свои проблемы. Вот только повесилась зря, надо было отравиться. Эстетичнее. Хотя – о чем я? Для Господа-бога все едины. – Она усмехнулась жестко: – Во мне бес, а я о Боге. Эх, Лилия, девочка Лилька, порочная ты натура – до мозга костей. Хуже нет женщины-циника. Нет, смерть меня еще подождет». Она аккуратно высыпала таблетки обратно во флакон, оставив две. Пошла на кухню, разжевав, запила водой. «Авось, не подохну», – подумалось бесшабашно.

НЕЗАБУДКА

Порог робко переступила худенькая, невзрачная, как полевой цветок, женщина-подросток.

– Проходите, садитесь, – Дроздов сделал строгое лицо, хотя ему почему-то захотелось улыбнуться, уж больно испуганный вид был у свидетельницы Зябликовой.

Она робко примостилась на краешек стула, как примерная школьница положила руки на сдвинутые колени ладонями вниз. «Господи, и эта туда же», – с досадой подумал Дроздов, глядя на худенькие, в голубых прожилках руки, на бледное, в мелкой сетке морщинок лицо с блеклыми, будто выцветшими голубыми глазами. Белокурые волосы тонкими прядками спадали на худенькую, почти детскую шею.

– Имя, фамилия, отчество?

Она покорно, с готовностью ответила, даже не поинтересовавшись, зачем ее вызвали в милицию.

– Гражданка Зябликова, вы посещаете Дом свиданий, расположенный на втором этаже гостиницы «Восход». Когда вы были там последний раз? – подавляя невольно возникшую жалость, он говорил излишне сурово, и сам это сознавал.

Женщина не просто покраснела, ее лицо будто занялось пожаром, на глаза мгновенно навернулись слезы.

– Кто вам сказал? Зачем? – зашептала она. – Разве я делала что-то незаконное? Она сказала, что никто не узнает… О боже, боже!

– Надежда Ивановна, успокойтесь, пожалуйста! Разве я предъявил вам обвинение? – он заговорил мягко, увещевательно, будто с малым ребенком.

– Да, да, простите… я так растерялась. – Она достала из кармана серенького короткого пиджачка маленький носовой платок, промокнула щеки, глаза. – Простите, это так неожиданно. Я что-то не так сделала?

– Речь не о вас. Вернее, не о вашей работе, то есть не о вашем занятии, – Сеня совсем запутался. – Короче, меня интересует все, что вы можете сказать о Маргарите Павловой.

– А кто это? – ее удивление прозвучало искренне.

– Ее прозвище Маргаритка.

– А-а-а, у нее карие глаза и светло-каштановые волосы и еще кольцо с зеленым камнем. Да? – видно, она вполне оправилась от испуга.

– Да, таковы ее приметы. Как хорошо вы ее знали?

– Я вообще ее не знала. Видела мельком раза два. А кольцо в глаза бросилось, когда однажды она спускалась по лестнице впереди меня и держала руку на перилах.

– Так когда вы были в том доме последний раз?

– В воскресенье вечером.

– А точнее? В котором часу пришли и когда ушли?

– Пришла в восемь, а ушла в полдесятого.

– Вы кого-нибудь встретили на лестнице или в коридоре?

– Нет. Хозяйка назначает время так, чтобы мы не встречались.

– Разве не клиенты выбирают время?

– Точно не знаю, но, по-моему, они тоже не хотят с кем-то встретиться.

– Как же вы разминулись с Павловой? Вы вполне могли встретиться! У нее было назначено свидание в девять тридцать.

– Но она наверняка пришла раньше! Мы всегда так делаем, приходим на десять-пятнадцать минут раньше, чтобы поправить прическу, подкраситься. Не будет же клиент ждать под дверью. Это не положено по правилам.

– Ах, вот как! У вас есть правила внутреннего распорядка?

Она не заметила почти нескрываемой иронии и утвердительно кивнула.

– А клиент? Ее клиент?

– Ой, подождите! – она покусала ноготь. – Вспомнила! Я запирала дверь, когда кто-то прошел за спиной. Я сразу подумала, что мужчина, хотя ступал он легко и неслышно…

– Что же навело вас на мысль, что прошел он? Не она.

– Сильный запах табака. Он стукнул в дверь к Маргаритке, я повернулась, чтобы идти…

– Неужели вы совсем нелюбопытны?

– Не очень, правда! Да и не положено у нас. Не знаю даже, что меня дернуло слегка обернуться, – она явно чувствовала неловкость от своего признания.

– Вы видели его? – с волнением спросил Сеня.

– Мельком. Он уже входил. Я сразу отвернулась.

– Но хоть что-нибудь можете сказать о нем? Высокий, низкий, худой, толстый, в костюме, в плаще, в шляпе, в кепке, лысый, длинноволосый…

– Я попробую. Боюсь напутать, у меня плохая зрительная память, – она замялась. – Вроде довольно высокий, скорее худощавый, но не худой, в темном пиджаке, волосы как бы ежиком, профиль красивый. Все! Хозяйка свет экономит, в коридоре всего две лампы дневного света. Так что много не разглядишь.

– Однако! За секунду-две, что вы его видели, и выдать такой портрет! – Сеня восторженно щелкнул пальцами. – Блеск! Хотя таких мужиков – пруд пруди. Но, по крайней мере, есть свидетель, что клиент вошел. Та-ак!

– А теперь вы можете сказать, что случилось и с кем? – ее лицо снова стало испуганным.

– К сожалению, не только могу, но обязан. Павлова найдена мертвой.

– Какой ужас! Он убил ее?! Но за что?

– Скорее он был последним, кто видел ее живой. Она покончила жизнь самоубийством.

– Какая смелая! И сильная. Я бы никогда не решилась.

«У разных людей – разные мнения о смерти, да еще какие разные! Если жизнь – наказание, то смерть – избавление. Кто это сказал?» – промелькнуло в мыслях.

– У меня все. Пока. Распишитесь вот здесь.

– До свидания. Какой ужас! – И Зябликова, сгорбившись, вышла из комнаты.

* * *

«Пусть он убьет меня, но ноги моей больше не будет в этом доме. Не могла такая молодая и красивая женщина покончить с собой. Он убил ее. Этот милиционер скрыл от меня правду. А вдруг этого мужчину поймают? И мне придется опознавать? Да я от страха умру! Зачем я только сказала, что видела его? Растяпа! Но я даже не подозревала, зачем ему все это надо! Мало ли для чего вызывают в милицию». Ноги еле держали, а она шла и шла, боясь остановиться и упасть. Зачем она идет домой, где и стены ненавистны из-за этого гада? Если бы не дети…

Надежда вышла замуж за своего фабричного парня. Несколько лет жили душа в душу, растили двоих детей – Ваську и Зинку. Пока не появились друзья, пьянчуги отпетые. А Гриша оказался слабохарактерным и безотказным. И покатилось их семейное счастье под гору, да с такой жуткой скоростью, что и остановить, задержать невозможно было. Стал Гриша прогуливать, получать меньше; то, что получал, оставлял в пивнушках, которых в избытке было по всему их фабричному поселку. Мантулила она за двоих, света белого не видела, а ему – хоть бы хны. Утром винится, а вечером опять в стельку пьяный приползает. Дошли ее мольбы ночные, видать, до Бога, но не так он помог ей, как просила. Обмывали на работе чью-то премию, пошел Гриша домой да забрел по ошибке в цех, где клей варили, споткнулся, упал в чан с готовым клеем – и умер.

Чем Надежда мужиков привлекала, она и сама не знала, но липли они к ней сильно. Пить она не приучилась, не могла забыть, что водка счастье ее сгубила, а вот с мужиками свыклась. Но надо честно сказать, относились они к ней с уважением и помогали, чем могли. И бабы ихние ее не корили, не стыдили, рассуждая здраво, пусть уж лучше со своей фабричной гульнут, чем с городской простигосподи, которая все карманы вывернет. Да вот откуда ни возьмись, появился в поселке мужик чужой, залетный, при костюме, при галстуке, при запонках. А манеры! А походка! И непьющий! И некурящий! И матом – ни-ни! Прямо ангел с небес спустился да и только. Погулял маленько с девчатами чинно и пристойно да и к ней, к Надежде, пожаловал.

Она подумала, счастье привалило. Оказалось: горе. Сутенером был по своей щедрой натуре на чужой труд Тихон свет Антипович. Даже в ЗАГСе не постеснялся расписаться с Надеждой, когда разведал, каким успехом она у особей мужского пола пользуется. Не поленился поменять комнатенку в фабричном поселке на коммуналку в городе и как законный супруг в ордер вписался. Зинку по-хозяйски в детдом определил, Ваську приспособил бутылки собирать, ну а для жены родной клиентов поденежнее подыскивал. Пил, конечно, любил покуражиться, но чтоб хоть пальцем тронуть – ни-ни! Повторял часто: «Твое лицо – это вывеска. А вывеску какой хозяин портить будет?»

Давно Надежда поняла, что жизнь под откос пошла. Но выхода не видела. Лишь ненависть в груди клокотала к мучителю. Сколько раз в уме замышляла убить Тихона, Тихонького, как он ласково называл себя! Но смелости не хватало. О том, чтобы самой умереть, и думать не думала. А дети? Зинка с Васькой? Разве могла она их на этого ирода оставить? Чтобы он из Зинки шалаву сделал? Да никогда в жизни! В сладостных мечтах об избавлении от мужа-пиявки и проводила Надежда мучительно-долгие бессонные ночи. Благо по утрам ей не нужно было спешить на службу. Ее рабочее время начиналось вечером.

РОЗА

Роза была настоящей китаянкой – представительницей загадочного, таинственного и неодолимо влекущего Востока, загадку которого хотелось разгадать, тайну открыть, а влечению поддаться с головокружительным восторгом.

Горшков, проставляя в официальном бланке протокола анкетные данные, исподтишка изучал неподвижное лицо женщины, не имеющей возраста. По году рождения ей минуло двадцать семь. Но по лицу можно было дать и семнадцать, и тридцать семь. Малейшее колебание – вот она чуть-чуть сдвинула к переносице тонкие, в ниточку, брови, прорезалась морщинка – и лицо мгновенно постарело.

– Роза Петровна, пожалуйста, назовите дату вашего последнего посещения Дома свиданий.

Ее раскосые глаза сузились, ноздри короткого плоского носа затрепетали, и гневная гримаска исказила бутон пухлого чувственного рта.

– Это мое личное дело, – твердо заявила она.

– Увы, – Горшков сочувственно вздохнул, – вы были бы совершенно правы, если бы… Одним словом, вы являетесь свидетельницей по делу Маргариты Сергеевны Павловой, по прозвищу Маргаритка, и по существующему законодательству обязаны отвечать. Итак?

– Свидетельницей или предполагаемой свидетельницей? – уточнила она.

– Такого термина в следственной работе нет. Давайте не отвлекаться.

– В воскресенье вечером.

– Уточните время прихода и ухода.

– Пришла к восьми тридцати, ушла в полдвенадцатого.

– Прошу вас хорошо подумать и вспомнить, не встретили ли вы кого-нибудь из знакомых по пути в свой номер и обратно?

– Вы имеете в виду знакомых вообще или определенный круг лиц?

«Ну и штучка. Палец в рот не клади, отхватит всю кисть. Похоже, вознамерилась захватить инициативу в свои изящные ручки», – после лица Горшков обратил внимание на маленькие, почти детские руки женщины.

– Вы поразительно точно сформулировали мой вопрос. Именно круг определенных лиц.

– Предпочитаю не встречать таких лиц там, где это не положено или мне не хочется. При желании всегда можно избежать ненужных, а иногда и чреватых последствиями столкновений…

«Однако ловко она увернулась от краткого и точного ответа: да или нет. Что бы значила эта ее теория об уклонении от ненужных встреч? А может, она подразумевает умолчание?» – подумал Горшков и перебил:

– Простите, а не могли бы вы ответить на вопрос, не относящийся к нашему разговору?

– Смотря какой, – в ее взгляде мелькнула растерянность.

– У вас высшее образование?

– Нет, а что?

– Спасибо, ничего. Значит, вы никого не встретили?

– Никого из тех, кого вы подразумеваете.

– Тогда, может, вы слышали какой-то шум, громкие голоса? Что-нибудь необычное?

– Ну, знаете! У нас тишина, как в музее. Хозяйка знает свое дело. Я ничего не слышала, я была занята с гостем.

– Похоже, вы не хотите быть со мной откровенной, Роза Петровна, – упрекнул Горшков.

– Разве я не отвечаю на ваши вопросы? – Брови ее сдвинулись.

– Отвечать-то отвечаете…

– Но без домыслов и фантазий?

– А это еще зачем?

– Ну, как же! Чтобы подтолкнуть вашу фантазию. – Она вдруг лукаво улыбнулась: юная девчонка!

– Моя работа зиждется на фактах, фантазеров у нас не держат, – сухо заметил он.

– Я не хотела вас обидеть, – и снова лукавство.

«Она что же, играется со мной, как кошка с мышью? – От такой мысли он даже вспотел. – Этого только не хватало. Типичное восточное коварство».

– Больше вы ничего не желаете сообщить по существу заданных вам вопросов? – он еле выговорил эту казенную фразу, пахнущую нафталином.

– Желаю спросить, а что за дело вы расследуете, связанное с Маргариткой? – в ее глазах появился непонятный блеск: любопытство? страх?

– Павлова покончила с собой, и я расследую обстоятельства ее смерти.

– Но почему я? Почему допрашиваете меня? – в ее голосе прозвучала подозрительность.

– Потому что это произошло в воскресенье вечером, примерно в те часы, когда вы находились в соседней комнате.

– Но я ничего не слышала! – Она явно занервничала: на ее бледной бесстрастной маске появились два розовых пятна румянца.

– Вы уже сообщили это. Вы вполне могли ничего не слышать. Вряд ли в такой ситуации человек создает шумовые эффекты, я имею в виду самоубийц.