Текст книги "Несгибаемый граф. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Александр Яманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Глава 9

Июнь 1773 года. Москва. Людиново, Московская губерния. Российская империя.

– Попробуйте этот страсбургский паштет с трюфелями, Николай Петрович, – хозяин особняка указал на одно из бесконечной череды блюд, заполнивших стол.

Киваю лакею, который тут же положил яство в мою тарелку. Мысленно вздыхаю и тянусь к морсу. Сейчас идёт третья перемена блюд, мы обедаем более часа, а конца этому действу не видно.

Пробую предложенный шедевр кулинарного искусства и начинаю его жевать. Только вкуса совсем не ощущаю. Мысли постоянно переносят меня в Людиново, которое мы посетили после осмотра Дятькова.

Я достаточно много повидал в прошлой жизни – две войны как-никак. А моя половинка из XVIII века лишена излишнего милосердия и воспринимает происходящее как данность. То есть граф спокойно относится к убогой жизни простого люда, потому что так воспитан. Он обладает состраданием, но точно не станет спасать мир, отпустив собственных крепостных и начав борьбу с самодержавием. И здесь я с ним согласен. Всё должно идти своим чередом, в рамках системы, контролируемой государством.

Однако нельзя путать эксплуатацию с осознанным издевательством. А как иначе назвать увиденное мной непотребство?

– Кто это? – спрашиваю Афанасия, едва не уронив флягу с водой.

Одна из карет кортежа сломалась, поэтому пришлось сделать остановку. Пока кучера со слугами колдовали над колесом, мы с секретарём и сладкой парочкой расположились под кроной огромного дуба. Удивительно, что его не срубили. Рядом с металлургическими предприятиями с деревьями беда. Большую часть извели, причём хищнически. Зачем добывать уголь и тратиться на шахты, если вокруг навалом леса? Угу. Но вот местность вокруг заводов сейчас больше похожа на пустыню. И если бы только это.

Мимо как раз двигалась процессия, кардинально повлиявшая на моё восприятие окружающей реальности. Представьте себе толпу в жуткой рванине, состоящую из женщин и детей обоего пола. Их запрягли вместо лошадей и заставили тащить гружёные телеги. Но страшен не сам факт подобного труда. Надо было видеть измождённые и грязные лица, босые ноги в коросте и язвах, чтобы понять мою оторопь. Ужасу ситуации добавляло то, что буквально каждый второй бедолага харкал чёрной жижей и заходился в надсадном кашле.

– Это углежоги с Людиновского завода, принадлежащего Евдокиму Демидову, – моментально пояснил Прокофьев. – Я упоминал о нём в отчёте перед поездкой.

Действительно, Афанасий снова проделал огромную работу, объехав половину будущей Калужской области за неделю и собрав необходимую информацию. После чего и я отправился в дорогу.

Только мне даже в страшном сне не могла привидеться подобная картина.

– А почему здесь одни женщины и дети малые? Где мужики и юнцы? – спрашиваю растерянно.

– Так они на заводе и на более тяжёлых работах. Эти же помогают отрокам старше двенадцати лет жечь уголь. Те валят деревья и копают ямы вон там, – секретарь указал на несколько столбов дыма, поднимающихся над лесом. – На самом деле не самый тяжкий труд, Ваше сиятельство. В чугуноплавильном цеху гораздо хуже.

А лёгкие дети выплёвывают из-за прекрасных условий труда? Тут мимо прошла девочка в лохмотьях и посмотрела на меня таким взглядом, что стало по-настоящему страшно! В глазах ребёнка была сплошная пустота, а на лице отсутствовали эмоции. Какая-то маска, похожая на воплощение безысходности! Наверное, так должны выглядеть зомби. Жуть!

– Почему не использовать лошадей и работников-мужчин? Ведь таким способом можно нажечь и привезти гораздо больше угля, – я ещё не отошёл от шока, находясь в состоянии недоумения.

– Этим платить не надо, а скотина требует особого обхождения и стоит немалых денег. А мужики на заводе потребны. Крепостных у Демидова достаточно, и работают они за еду. Вернее, за помои, – продолжал добивать меня Прокофьев. – Народишко мрёт аки мухи, но бабы новых нарожают, да и всегда можно крестьян прикупить.

Смотрю на Ермолая и Владимира. Первый отвёл взгляд, а второй пожал плечами. Дядька о происходящей жути знает, а словак видал и не такое. Это у меня только что сползли розовые очки, и французская булка встала поперёк горла. Я ведь больше ориентировался на положение крестьян Шереметевых и дворни в городах. Оказалось, что это две совершенно разные категории крепостных.

– А зачем людей голодом морить? Это же неэффективно, – продолжаю допрашивать секретаря, смутившегося после новых вопросов.

– Так Демидов же! Упырь он известный! – воскликнул Афанасий и вдруг перешёл на шёпот, низко поклонившись: – Простите, Ваше сиятельство, я наговорил лишнего. Больше такого не повторится.

Прокофьев явно испугался, что позволил себе критиковать господ, ведь он тоже крепостной. Я же находился в прострации, не понимая, как в трёхстах пятидесяти вёрстах от Москвы может происходить такое! Мы ведь посетили некоторые деревни. Да, убого, но откровенной нищеты или опухших от голода детей я не видел. У того же Мальцова работники выглядят совершенно иначе, и дома у них приличные. А здесь какие-то узники Бухенвальда. Я даже боюсь представить, в каких скотских условиях они живут.

– Почему народ не бежит? По пути вроде не было охраны.

– Она есть, только располагается на основных шляхах чуть дальше. Да и как сбежать, если совсем малых деток держат под надзором? А за побег наказывают также и оставшихся работников. Говорят, что иных и казнят. Сколько уж бунтов на демидовских заводах было – не счесть!

Значит, ещё дети в заложниках и казни. Галантный век неожиданно засверкал новыми красками. Вместе с осознанием этого ужаса меня скрутило изнутри от подступившей ненависти. Как так можно относиться к собственному народу? Русскому, надо подчеркнуть. И ведь вокруг не рабская плантация, а вполне себе приятная деревенская пастораль средней полосы России.

– Граф, а как вам этот салат? – голос Демидова вырвал меня из воспоминаний. – Не вкусно? Я слышал, что вы приказали своим поварам готовить какие-то новые блюда. Может, поделитесь рецептами?

Честно говоря, мне больше хотелось ткнуть заводчика вилкой в глаз, а потом добить ножом, нежели вести с ним беседы о кулинарии. Смотрю на заставленный блюдами стол в роскошном зале, а передо мной встаёт лицо измученной девочки.

Кусок в горло точно не лезет, но нельзя выдавать своих эмоций. Что весьма сложно. Я тут навёл справки, и оказалось, что политика Демидова в отношении людей вполне осознанная. Он на самом деле держит крепостных за скот, экономя на всём. Его благосостояние действительно базируется на крови и страданиях несчастных рабов.

Судите сами. Двадцать лет назад в Калужской провинции вспыхнуло восстание, которое не смогли подавить целых две карательных экспедиции, присланные властью. Представляю, как надо довести людей, чтобы они разбили отряд из пятисот солдат, ранили и убили половину, захватив в плен целого полковника. Только более крупная группировка войск и тотальный террор позволили поймать шестьсот семьдесят оставшихся в живых восставших. Зачинщиков бунта казнили или отправили на демидовские же заводы в Сибирь. Думаю, их попросту сгноили на рудниках. Остальных бунтовщиков разбавили новыми рабами и заставили восстанавливать порушенные предприятия. Не хочу даже думать, что там творилось.

И вот к этому персонажу, устроившему геноцид русских людей, я пришёл в гости с деловым предложением. Понимаю, что мои дальнейшие действия явно опрометчивы. Но ничего не могу с собой поделать. Внутри всё кипит, как только приходит воспоминание о скорбной процессии.

После двухчасового ужина мы наконец переместились в курительную комнату, куда подали кофе. Кстати, напиток оказался неплохим. Демидов закурил трубку, принесённую слугой, и спросил о цели моего визита. До этого мы говорили о еде, погоде и московских сплетнях.

– Зачем вам это, Николай Петрович? Поверьте, заводской промысел – дело неблагодарное и рисковое. А ещё его надо знать изнутри. И вдруг такой интерес со стороны молодого человека, недавно вернувшегося из Европы, где он обучался на юриста, – произнёс Евдоким Никитич, выпустив клубы дыма. – Ваши перемещения по моей земле оказались неожиданными. Странно, что вы не известили меня, я мог бы выделить человека, хорошо знающего местность. Ведь речь о песке, залегающем в окрестностях Дятькова? Именно о нём у вас договорённость с Акимом Мальцовым? Позвольте усомниться в столь поспешном выборе компаньона. Это не поучение и не упрёк, а мнение старшего и более опытного человека.

Думаю, Демидов хотел произвести на меня сильное впечатление. Что-то вроде морального удара – мол, ему известны каждый шаг и мысль наивного юнца. Оттого его блёклые и холодные, будто у рыбы, глаза вдруг блеснули нескрываемым интересом. Сам старик даже подобрался, перестав напоминать этакий ленивый студень. Дяденька явно любит играть на нервах, а не только причинять людям боль. Эдакий разноплановый садист.

Однако меня подобными заходами не пробьёшь. Конечно, я удивился и сразу сделал мысленную пометку разобраться в ситуации. Где-то у нас течь, либо хорошо сработали люди Демидова. Не думаю, что информацию слил Мальцов. Ему не за что любить сидящего передо мной человека.

– Наверное, вам известно о моей ссылке в Московскую губернию. – Демидов кивнул, тряхнув дряблыми щеками. – Земледелие я считаю скучным, зато в университете увлёкся точными науками и механикой. Со мной даже приехал талантливый французский инженер, несмотря на молодость, снискавший славу. Поэтому я решил вложиться в производство инструментов, станков и различных механизмов. Её Величество запретила мне покидать пределы губернии, поэтому меня интересуют производства, расположенные в пределах её границ. Знаете ли, предпочитаю лично наблюдать за делом, куда вложены деньги. Именно поэтому мой взгляд пал на ваши заводы. То же самое касается стекольного производства. Есть готовые мануфактуры, расположенные рядом, и знающий человек.

– Любопытно и логично, – Демидов снова затянулся трубкой. – Только у меня всё хорошо, отчего не вижу смысла ни продавать заводы, ни брать компаньона. Скажу больше: именно я поставлю стекольную мануфактуру в Дятькове, чего бы ни думали тамошние помещики. Это моя вотчина!

Не много ли дедушка на себя берёт? У него сейчас идёт тяжба с тульским дворянством, вынуждающим Демидова закрыть завод в Алексинском уезде. Уж слишком безумно действует заводчик, вырубая леса под корень. Поэтому Евдоким может хорохориться сколько угодно, скрывая волнение.

– Я слышал, что у вас тяжбы с дворянами? А ещё власти обязали закрыть все заводы, расположенные ближе ста пятидесяти вёрст от Москвы из-за уменьшения площади лесов, приведшего к обмелению рек. Да и доходы с ваших калужских предприятий весьма скромные, – решаю играть почти открыто. – Сами заводы устарели, как и используемые вами методы литья металла.

Обрюзгшее лицо Демидова недовольно скривилось, но он быстро взял себя в руки. Хотя хозяин дома не смог скрыть злого взгляда. Ничего, переживу.

– У меня есть прогрессивный проект. Для приведения заводов в надлежащее состояние надо ставить новые печи, привлечь хороших мастеров и переходить на кокс, который давно успешно используют англичане. Кстати, их металл лучше не только нашего, но и шведского, – читаю собеседнику небольшую лекцию. – Если не провести перестройку ваших производств сейчас, то лет через двадцать они станут окончательно убыточными. Не спасёт даже использование рабского труда и вырубка лесов. Невозможно противостоять прогрессу, что доказывают ведущие европейские страны, давно ушедшие вперёд. Я предлагаю вам полтора миллиона серебром за заводы, землю и людей. Хорошие деньги. На них вы можете усовершенствовать ваши уральские предприятия, которые в лучшем состоянии. Но ведь это ненадолго.

Выслушав мои слова, Демидов уже не стал таиться. Евдоким брезгливо скривил губы и выдал отповедь. Вернее, ему так казалось. Я же специально провоцировал заводчика. Смысл скрывать свои истинные чувства, если всё и так ясно? Хотя была надежда на жадность хозяина кабинета – денег ему предложили немало. Пусть меньше, чем стоит калужская вотчина, но больше в нынешней России никто не даст. Разве что продавать всё по частям и набраться терпения. Быстро такие сделки не проводятся.

– Значит, понабрался европейских штучек и приехал нас, неразумных, учить? Самый умный, раз от денег, отцом оставленных, пухнешь? – тут собеседник полыхнул настоящей ненавистью. – Механизмы привезти хочешь? Деревья я уничтожаю? Ещё и людишек притесняю? А может, всё из-за них? Набрался в Европе вредоносных идей и к нам привёз? Так я тебя укорочу. Завтра же напишу генерал-губернатору, а то и господину Шешковскому. А вотчину мою никто не получит! Она у меня вот где! Как и погань всякая, думающая бунтовать! Вот тебе, а не заводы!

Демидов сжал кулак, изобразив фигу. Выглядел он жалко из-за трясущихся рук и пигментных пятен на коже. Он просто безобразный, жирный и озлобленный старик, сознательно мучающий людей и наслаждающийся властью. Теперь у меня нет в этом никаких сомнений.

– Я…

– Слишком много говоришь, ещё и не думаешь кому, – прерываю разошедшегося заводчика. – Жалуйся, кому хочешь. Только впредь мне на глаза не попадайся! Дуэль ещё никто не отменял. А если ты откажешься, то я тебя просто отстегаю плёткой, как холопа. От которых ты и происходишь!

Разворачиваюсь и выхожу из комнаты и ненавистного особняка. Демидов что-то кричал мне в спину, но это всё тлен. Вызов он не принял, ибо трус.

Выйдя на крыльцо, я посмотрел на солнышко и улыбнулся. Ермолай с Шиком переминались у кареты. Оба шутника не хотели пускать меня к Евдокиму. Как в воду глядели. Но я думал, что заводчик поведётся на деньги. Оказывается, нет. Значит, мы пойдём другим путём. А вообще, забавная ситуация. Пока у меня получается только заводить врагов, но не воплощать задуманное.

* * *

Немного успокоившись, я погулял по парку Кусково, а затем собрал нужных людей в кабинете.

Усевшись в кресле, осматриваю Вороблевского, Прокофьева, Ермолая и фон Шика, расположившихся за гостевым столом. Ага, я принёс из будущего столь полезную вещь, как брифинг-приставку. А то неудобно, когда люди перед тобой сидят как попало и не могут записать распоряжения. Зато сейчас просто лепота! Хотя крепостные сначала были в шоке от подобной демократии, но быстро привыкли – я ведь абы кого за стол не сажаю. А совещания могут длиться часами.

– Василий, – обращаюсь к вскочившему Вороблевскому и машу рукой, чтобы тот сел, – бросаешь все дела и занимаешься поисками стряпчего. Мне нужен человек с опытом работы в Берг– или Коммерц-коллегии. А ещё лучше, если соискатель должности служил в Ревизион-коллегии. Также кандидат должен происходить из дворянского сословия и быть честным. Надеюсь, в России есть такие чиновники? Может, среди вышедших в отставку?

Дядька со словаком откровенно потешались, в отличие от управляющего. Задачку он получил весьма сложную.

– Именно стряпчий далее будет вести все переговоры с моей стороны, – поясняю необходимость такого человека. – В деньгах не стесняйся. Предложи оклад в три раза больше, чем на нынешнем месте службы. Коли проявит себя, то добавим. Жильё тоже предоставим. Поселим человека в одном из доходных домов. Не ограничивай себя только Москвой. Наоборот, лучше начни поиски с Санкт-Петербурга, если нет нужного человека на примете. Поэтому не тяни, даю два дня на сборы – и езжай. У тебя есть три месяца.

– Но, барин, ведь… – растерянно произнёс Вороблевский.

Я сначала не понял, о чём он. Потом сморщился, давя раздражение. Кадров и так не хватает, а тётушки вцепились в Василия, заставляя его переводить французские пьесы. Он ведь у нас ещё директор и режиссёр семейного театра, который отец начал формировать летом прошлого года. По идее, труппа должна базироваться в Кусково, но пока живёт и репетирует у Веры Борисовны в Ясенево. И Вороблевский вынужден проводить там значительное время.

– Так оставь вместо себя помощника. У тебя ведь учеников хватает?

– Вы забрали самого толкового, – Василий указал на зардевшегося Прокофьева. – Есть ещё Ванька Белозёров, но он слишком молод, хотя неплохо французским и итальянским владеет. Ещё обладает склонностью к литературе и поэзии.

– Избавь меня от подробностей. Ещё вашего театра не хватало, – взмахиваю рукой. – Если вопросов нет, то ступай. Вере Борисовне я напишу сегодня же.

Хорохориться можно сколько угодно, но тётушки всё равно заставят открыть театр и начать запланированное в Останкино строительство. Пока спектакли будут давать в Кусково, меня просто поставили перед фактом. Мысленно вздыхаю, глядя на закрывшуюся за Василием дверь, и перевожу взгляд на оставшуюся троицу:

– Кто помогал собирать сведения о Мальцове и Демидове? – спрашиваю Прокофьева. – Человек из канцелярии губернатора?

Секретарь застыл, будто его заморозили, и побледнел. Продолжаю смотреть на Афанасия, пока он не оттаивает.

– Откуда вы знаете? Ой, простите, Ваше сиятельство, – запричитал вскочивший парень.

– Сядь, – указываю жестом на стул. – Мне твои секреты без надобности. Зато нужен человек, умеющий собирать вести и даже сплетни. Лучше, чтобы он работал в Юстиц-коллегии или в полицейской канцелярии Москвы или столицы. Начинай потихоньку спрашивать. Торопиться в этом деле нельзя, как и без надобности огласка. Я тоже напишу кое-кому. Понял, кто нужен?

– Да, вам нужен агент, как в Тайной экспедиции, – Прокофьев чуть не зажмурился после ответа, опустив взгляд.

– Молодец! – хвалю парня и поворачиваюсь к парочке баламутов.

Ермолай с Владимиром сразу подобрались. Они понимают, когда можно шутить.

– Мне нужна достойная охрана, в первую очередь для сопровождения в путешествиях. В имениях тоже не мешает навести порядок. Подумайте, что лучше – набрать готовых бойцов или воспитать своих.

– А как же мы? – насупился дядька.

– У Демидова в распоряжении чуть ли не личная армия. Ты ведь сам видел его бойцов, когда мы возвращались из Людиново. Да и пошаливают на дорогах. А когда я займусь серьёзными делами, то врагов у меня станет ещё больше. После разговора с этим упырём другого выхода попросту нет, – нахмурившись, смотрю на заёрзавшего Ермолая. – Необходима пятёрка людей для сопровождения кортежа. Также нужен десяток сторожей, а лучше егерей в Кусково и Останкино. Нечего посторонним людям по моей земле шляться.

А то действительно проходной двор. Понимаю, что вокруг не Россия образца девяностых годов XX века, но хорошая охрана и служба безопасности – это необходимость. Демидов действительно меня взбесил. И если на других предприятиях похожая ситуация с издевательствами, значит, я буду с ней бороться. Пока не знаю как, время покажет. Сейчас надо обрасти мускулами.

– Узнай, продаёт ли ещё Алексей Демидов Брынский и Есенокский заводы, – снова перевожу взгляд на Прокофьева. – Насколько я знаю, он отказал своему братцу и в прошлом году выставил предприятия на открытые торги. Заодно уточни у человека из канцелярии, есть ли у Евдокима крупные долги. А они должны быть. Как появится стряпчий, я их выкуплю. Как и предприятия его брата.

Афанасий быстро записал мой приказ. План у меня простой. Насколько я помню, во время «пугачёвщины» работники части демидовских заводов перешли на сторону восставших, заодно разгромив заводы, бывшие для них каторгой. Почему-то не сомневаюсь, что это были люди именно Евдокима Никитича.

Для восстановления производств потребуются деньги. Возможно, казна возместит часть потерь. Но процесс получения компенсации долгий и весьма хлопотный. Пока же я буду искать способы подорвать благосостояние изувера. Заодно щёлкну его по носу, купив заводы брата, на которые нацелился Евдоким. А через два года, когда восстание подавят и народ начнёт подсчитывать убытки, нанесу удар.

Что-то меня всё дальше заносит от плана открыть мастерскую и помогать людям, развивая медицину. Снова гормоны молодого тела? Не важно, решение принято.

Глава 10

Июль 1773 года. Москва. Село Шереметьево, Рязанское наместничество, Московская губерния. Российская империя.

– Коленька, ты неисправим. Мало того что носишься по губернии аки оглашенный, смущая московскую публику. Так и это ещё не всё! К чему тебе ссора с Евдокимом Демидовым? А я ведь обещала Кате, что буду ограждать племянника от ошибок, – укоризненно произнесла Вера Борисовна Лопухина, отчего мне стало стыдно.

Она не упрекала, а действительно расстроилась. Ситуация усугублялась присутствием Марфы Михайловны Долгоруковой, бросающей на меня обеспокоенные взгляды.

Разговор состоялся на обязательном чаепитии у тетушек. Как только я появляюсь в Кусково, сразу следует приглашение в Ясенево, где проводит большую часть времени княгиня Лопухина. К ней присоединяется княгиня Долгорукова, зимой и осенью проживающая во дворце на Никольской. Также Марфа следит за воспитанием Вари. Её единственный сын Иван живёт своей жизнью и почти не общается с матерью. Поэтому тетушка посвятила себя сестрёнке.

Обе старушки очень переживают за последнего мужчину из графской ветви Шереметевых. Род у нас многочисленный и дружный, но потомки соратника Петра I занимают особое положение. Получается, на меня вся надежда. Но кое-кто занимается всякой дурью – с точки зрения высшего света, конечно.

В Ясенево я ехал с хорошим настроением. Несмотря на ворчание и излишнюю опеку старушек, посещение родственниц доставляло мне истинное наслаждение. Знаете ли, приятно, когда тебя любят. И вдруг такой поворот. Не успели мы расположиться на летней веранде за огромным самоваром, как с меня начали потихоньку снимать стружку.

Я ведь всё понимаю и согласен, что излишне порывист. Однако ничего не могу поделать с реакцией молодого организма. Знания из будущего буквально распирают изнутри, и мне кажется, что надо действовать как можно быстрее. Потому я и хватаюсь за всё подряд. К тому же в прошлой жизни у меня не было навыков управления большими проектами. Тут ещё и нарушение общепринятых норм, на которые вроде плевать. Только тётя Вера в своей спокойной и благожелательной манере ткнула меня личиком в грязь.

– Николя, скоро у Вареньки свадьба, – княгиня неожиданно сменила тему. – Скажи, ты к ней готов?

Вообще-то венчание назначено на конец февраля будущего года. Только у женщин свои понятия о времени, с чем лучше не спорить. Меня в этом деле волнует строго практическая составляющая.

– Конечно, я первым делом провёл ревизию полученных в наследство активов и приготовил четыреста тысяч рублей. Также двадцать три деревни из Новгородской и Санкт-Петербургской губерний пойдут в качестве приданого. Отец рассудил грамотно и выделил Варваре наши северо-западные владения. Ещё молодые получат усадьбу Воронино с окружающими землями и селом, – отчитываюсь, как по бумажке, и далее улыбаюсь. – Варя просит отдать ей Шампетер. Но, извините, такая корова нужна самому.

Тетушки про старый советский мультик знать не могли, однако поняли смысл. Кстати, кроме денег, земли и почти двенадцати тысяч крепостных, Разумовский получает два доходных дома в столице. Оказывается, выдавать замуж богатую девицу – весьма накладное дело. Хотя сторона жениха тоже отнюдь не бедна. Сестрёнка точно продолжит вести прежний образ жизни.

– Похвально, что ты серьёзно отнёсся к договорённостям Петеньки, – кивнула Вера Борисовна. – Только нельзя забывать о важном моменте. Это ведь не просто свадьба. Вскоре будет заключён союз двух богатейших родов России. Думаю, лишь Скавронские или Борис Юсупов могут сравниться с Шереметевыми и Разумовскими количеством крепостных душ. И это будет событие имперского ранга – второе по значимости после брака цесаревича Павла. Оно обратит на себя внимание многих людей, в том числе за границей. А ещё изменит придворные расклады, только не в нашу пользу.

Моё недоумённое пожимание плечами заставило тетушку нахмуриться.

– Кто поведёт Варвару к алтарю? Потомки Владимира Петровича или Василия Петровича? Не слишком ли много чести?

Я действительно плохо разбираюсь в этих вопросах. Поэтому молчу и жду продолжения.

– Нельзя терять позиции в столице. Богатых родов в России хватает, но деньги – это не всё. Если Шереметевых отодвинут от трона, то любой временщик вроде Гришки Орлова сможет указывать, что нам делать. Например, на ком жениться и какими промыслами заниматься. Вернее, нас просто отодвинут, как старую мебель, – достаточно жёстко произнесла тетушка. – Мы уже старые, но надо думать о будущих поколениях. А наша главная надежда попала в опалу и выслана из Санкт-Петербурга. И вместо заведения нужных связей ссорится с важными людьми. Евдоким Демидов – изверг и подлец! Только он богатый и влиятельный человек, вхожий к императрице. Ссора с ним станет дополнительной преградой для налаживания отношений с двором. Николя, ты должен присутствовать на свадьбе сестры, иначе это позор. Тот же Кирилл Разумовский вроде отстранён от двора, но никто не посмеет запретить ему посетить Санкт-Петербург. Тем более когда дело касается свадьбы сына. Екатерину не поймут свои же соратники. Кстати, Кирилл Григорьевич в сентябре прибудет в Москву. Надеюсь, ты не собираешься поссориться и с ним?

Впервые сквозь невозмутимость Веры Борисовны прорвалось раздражение. Для неё действительно важны эти моменты. Я придерживаюсь немного иной точки зрения, но могу ошибаться.

– Как исправить ситуацию? – задаю логичный вопрос.

– Сначала думать, прежде чем говорить и тем более делать. Потом ещё раз подумать и для начала посоветоваться со знающими людьми. А ещё никуда не лезть, прежде чем не изучишь ситуацию. Я, может, далека от экономических вопросов, – поскромничала княгиня, – однако знаю, что Демидов давно хочет поставить стекольный завод, только не может договориться с тульскими помещиками. И вдруг появляется молодой Шереметев, решивший начать работать с Мальцовым, его давним врагом. Естественно, Демидов уже написал кляузу в столицу и жалуется на тебя московским семействам. Понятно, что его здесь не уважают, но важен сам факт. Даже такой мерзкий человек способен навредить твоему образу.

Некоторое время мы молча пили чай, закусывая его вареньем.

– Нам надо собрать все силы. Договориться с тем же Разумовским, чтобы посодействовал через дочь перед императрицей. Екатерина – правительница хитрая и отменит опалу на своих условиях. Но надо, чтобы ты вёл себя тихо, – продолжила тётя, потом улыбнулась и уточнила: – Понимаю, что это невозможно. Просто не ссорься с важными людьми и тогда носи́сь со своими проектами сколько душе угодно. Заодно прояви себя в благих деяниях. Тебе ведь не нравятся московские дороги и общее обветшание города? Так займись этим. Вон князь Трубецкой уже два раза спрашивал, как ему поймать неуловимого графа Шереметева. Дмитрий Юрьевич уважаем местной публикой и много сделал для Москвы. Хотя его и считают немного взбалмошным.

Чёрт! Мне приходило письмо от Трубецкого, впрочем, как и десятки посланий и приглашений от других людей. Но предыдущая череда приёмов так надоела, что я приказал писать одинаковые вежливые ответы, что пока занят. Видать, зря. С прогрессивными людьми надо встречаться.

– Тебе надо бы увидеться с другим Демидовым, – подключилась к беседе тетушка Марфа, не отреагировав на предупреждающий взгляд Веры Борисовны. – Прокофий Акинфиевич хоть и чудак, который пререкается с самой императрицей, но приносит Москве много пользы. В прошлом году он на свои средства открыл коммерческое училище. А недавно внёс почти полмиллиона на строительство воспитательного дома. Оное учреждение заложили ещё в 1764 году с согласия самой Екатерины, пожертвовавшей на богоугодное дело сто тысяч. Однако его никак не могут достроить. Либо подрядчики воруют, либо размах слишком большой. Вот Демидов и решил помочь. Если ты присоединишься к столь нужному проекту, то императрица будет вынуждена заметить такой поступок. Тебе надо было сразу заняться благотворительностью вместо заводов. Доктора твоего уже оценили и признали полезным. Даже сам генерал-губернатор недавно хвалил немца. Мол, он наложил какую-то хитрую повязку племяннику Волконского, сломавшему руку. Так иди этим путём, пусть народ видит твои старания. Заодно другими проектами занимайся – кто против? Будь хитрее, Коленька.

– Правильно Марфа говорит, – поддержала кузину Лопухина. – Прокофий – самодур, но хитёр. Он даже не все повеления царицы выполняет, ещё и дерзить смеет. Детей в чёрном теле держит, жену в могилу свёл, дочерей выдал за купцов, а сам живёт с какой-то молодухой из подлого сословия. Однако Демидов тратит столько денег на благие дела, что все терпят его выходки. А ещё он в своём венском доме принимал самого австрийского императора, который ему благоволит! Вот тебе и чудак! Кстати, Прокофий осенью также прибудет в Москву. Вот и познакомься с ним, может, чего полезного вместе сделаете. И с кузеном своим Евдокимом он враждует. Вот тебе и готовый союзник.

В общем, от тетушек я ехал пристыженный и загруженный полученной информацией. Оказывается, моя игра в независимость – глупое занятие. Хотя мне всё равно претит идти на поклон к Екатерине. Лучше запущу что-нибудь полезное с Трубецким и чудаковатым Демидовым, заодно налажу контакт с Кириллом Разумовским. На свадьбу-то меня пустят, думаю, здесь императрица не пойдёт на конфликт. А затем надо пристроить при дворе кого-то из родственников. У семьи должны быть свои люди у трона. Позже обсужу кандидатуры с тетушками, но сам останусь в Москве.

Однако человек предполагает, а бог располагает. Или судьба любит пошутить, стоит только рассказать о своих планах. После поездки в Ясенево произошли сразу два события, отдалившие меня от высшего света. Пусть это случилось и не сразу.

* * *

Самое удивительное, что наиболее важной должна была стать другая встреча. Я ведь собирался ехать в гости к популярному сейчас помещику Болотову, живущему в Тарусе. Но решил заехать в одну из своих вотчин на Рязанщине, состоящую сразу из нескольких сёл. Оттуда поступила жалоба, переданная мне Прокофьевым. Вороблевский тоже упоминал о проблемах, но мельком. Два сигнала – это уже система, требующая личной проверки.

Кстати, самое забавное, что в 1767 году Екатерина II запретила крепостным жаловаться на своих помещиков, окончательно превратив людей в холопов, то есть в рабов или в бесправную скотину. Вот такая у нас прогрессивная и просвещённая императрица. Прямо-таки образец заботы о народе.

Однако в хозяйстве Шереметевых особых злоупотреблений никогда не было. Поэтому я сам поехал разбираться с произволом управляющего. Отец в этом вопросе исходил из рационализма. А тут очень нехороший сигнал, выходящий за рамки выстроенной системы.