Текст книги "Химия"

Автор книги: Александр Володарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Безвременье

Комиссию по УДО я прошел сравнительно легко, видно, что ИИЦ-132 не терпится избавиться от деструктивного элемента. Забавно, что призрак свободы замаячил передо мной, когда я уже окончательно адаптировался к тюремным будням. Даже если Ирпенский суд решит продержать меня еще пять месяцев – это будет досадным неудобством (я пропущу летний отдых в Крыму и начало учебного года в Эрлангене), но не катастрофой. Впрочем, пять месяцев мне все равно не угрожают: уже принята амнистия, и если я не выйду по УДО через неделю, то выйду по амнистии через месяц-полтора.

Высший специализированный суд Украины по рассмотрению гражданских и уголовных дел отклонил кассацию, впереди Европейский процесс «Володарский против Украины». Остается надеяться, что failed state просуществует еще пару-тройку лет – примерно столько времени могут занять бюрократические проволочки в Страсбурге. Хотелось бы, чтобы и падишах, и осел, и ваш покорный слуга дожили до этого знаменательного момента[21]21
  На момент издания книги все еще живы. Суд по правам человека никуда не спешит, если речь идет не о бывших министрах. (прим. автора)


[Закрыть].

* * *

«Церковь свидетелей Александра Володарского» ликвидирована, мои любимые сектанты, лишенные палаток, теперь обитают в кустах. Из-под Верховной Рады не уходят, молятся памятнику Ватутину, ограждая тем самым Украину от сил тьмы. Не удивлюсь, если узнаю, что разрушение своего храма паства Олега Сирко связывает со мной. Товарищи в лицах пересказывали видео с демонтажа. Мои гоп-телемитские проклятия оказались сильнее православия.

* * *

Примерно с начала мая я вел ежедневник. Ничего примечательного: учет медитациям и физическим упражнениям и сумбурные мысли, которые когда-нибудь станут текстами. Только что пролистнул тетрадь и понял, что с 18-го числа в ней не появилось ни строчки. Написал через всю страницу «БЕЗВРЕМЕНЬЕ» большими буквами, надо же было что-нибудь написать.

* * *

Развесили в комнате ленту от мух, за несколько часов к ней приклеилась пара десятков насекомых. Не слишком эстетическое зрелище, но гораздо противнее звук – мухи, не осознающие своей участи, еще пытаются улететь и неистово жужжат. Они еще живы, но метафизически уже мертвы, их жужжание больше не принадлежит этому миру. В отличие от кота Шредингера, мяуканье которого никто не слышит, мухи способны громко заявить о себе. Не каждый день слышишь голос с того света. Он вызывает трепет и уважение.

24.06.2011

No presence

Последние дни заключения – самые сложные в психологическом плане. Уже не ощущаешь себя частью тюремного социума: все мысли, переживания, страхи связаны не с затхлыми реалиями исправительного центра, а со свободой. Я механически продолжаю вставать в шесть часов утра и засыпать в десять, зажмуриваться и задерживать дыхание в туалете (Оруэлл в своих заметках о войне в Испании писал, что «романские» туалеты с отверстием в полу омерзительны даже в лучшем своем исполнении, и был совершенно прав), поддерживать унизительные ритуалы обысков и проверок, но все это уже без чувства сопричастности, как сторонний наблюдатель. Это напоминает расхожие описания воздействия морфия: он не притупляет боль, но позволяет легко с ней мириться, неприятные ощущения становятся просто ощущениями. Рассинхронизация между уже освободившимся разумом и телом, почему-то остающимся в тюрьме, рождает апатию, настоящее никак не наступает, вместо него застывшее, безлюдное прошлое, которое вот-вот начнут пожирать кинговские лангольеры. Только они почему-то запаздывают.

Все мысли, все значимые поступки – в будущем, которое и есть Настоящее. Осталось дождаться его наступления, просуществовать всего лишь несколько дней, но эта задача кажется неосуществимой: жить без времени – все равно, что плавать без воды. Приходится осторожно идти по дну, надеясь напоследок не поранить ноги чем-нибудь острым.

28.06.2011

Избирательная глухота

Президент повторно ветировал закон об амнистии, который из-за недостатка информации зэки считали принятым и вступившим в силу. Это все сильнее напоминает затянувшуюся злую шутку. Ребенку раз за разом показывают вкусную конфету, но в последний момент выдергивают лакомство из рук. Когда же вожделенный яркий фантик наконец-то разворачивают, он оказывается пустым. СМИ громко объявляют о грядущей амнистии, про вето же всегда говорят вполголоса. Многие заключенные до сих пор пребывают в плену иллюзий и планируют освободиться в июле. Кроме тех, кто сидит по «наркоманским» статьям (чаще всего 309 и 307). Они все равно не подпадают ни под одну, даже самую гуманную амнистию. Человек, севший в тюрьму за хранение пяти граммов гашиша (здесь это слово произносят с ударением на первый слог, га́шиш) приравниваются к особо извращенному насильнику, серийному убийце или террористу. Война против наркотиков не знает пощады, нонкомбатантов в ней охотно берут в плен, а живые завидуют мертвым.

* * *

Модное в этом сезоне лекарство от зависти – «электроширка», дешевый наркотик, изготавливаемый из обезболивающего «пенталгин». Заменитель опиатов для самых бедных, за считанные месяцы убивает почки и печень. Мозг у людей, начинающих колоться электроширкой, уже, как правило, и так мертв. Второе ее название – «годишка», дольше с этим веществом не живут. Примечательно, что среди ее потребителей не только вконец опустившиеся любители опиатов, но и винтовики. Эффекты от электроширки и винта не только не взаимозаменяемы, они прямо противоположны, и, с точки зрения просвещенного наркоисследователя, переход с одного наркотика на другой не имеет смысла. Но на практике подорожавший в последнее время винт (популярный источник псевдоэфедрина, лекарство «трайфед» стоит около 450 грн, доза – больше 100), меняют на более бюджетную «годишку» просто потому, что процесс приготовления обоих веществ очень похож, «варщику» не нужно переучиваться и искать новые реактивы. Ритуал часто оказывается важнее самого прихода, все равно чем колоться, важен факт укола. Рассказывают о человеке, дошедшем до полного осознания наркотического Дао. Он вмазался Кока-Колой. Пилюля бессмертия, пропущенная через призму Американской Мечты, по-своему очень красивая и символичная смерть.

* * *

Есть определенный сорт людей, которых можно назвать «громкими». Они постоянно что-то напевают: бессвязные фрагменты из популярных песен и рекламных роликов или просто ничего не значащие слова, иногда невпопад зарифмованные. Если дать такому человеку регулятор звука от телевизора или радиоприемника, он будет выворачивать его до максимума, независимо от того, что передают: техно, блатняк, кастрированный форматный рок-н-ролл или песню «Встань с колен, Святая Русь!», которая прямо сейчас глушит пол-лагеря.

Если познакомить громкого человека с прекрасным миром наркотических препаратов, он будет закачивать в себя все подряд, не думая о последствиях. Хуже, если кто-то посадит «громкого» на религиозные или политические догмы. Тогда он начнет оглушать окружающих Библией, Марксом или Ла Вэем еще более рьяно, чем его непросвещенный собрат – услышанной по телевизору рекламой йогурта.

Именно отвращение к шуму отпугивает многих достойных людей от занятий общественной деятельностью. Приходится тренировать в себе избирательную глухоту. Проблема в том, что люди с плохим слухом сами склонны кричать, важно выдерживать равновесие и не срываться на крик.

03.07.2011

Отбросы

Смотрим с соседями по комнате сериал «Отбросы» («Misfits») об исправительных работах в Великобритании. Английские правонарушители обладают сверхъестественными способностями: читают мысли, становятся невидимыми, управляют временем. Раз в неделю они убивают очередного надзирателя. Носят прикольную оранжевую униформу.

Как ни крути, нам тут в Коцюбинском далеко до этих ребят.

P.S. В последней серии они выбивают говно из Иисуса. Уважаю[22]22
  Третий сезон «Отбросов» вышел уже после моего освобождения. Я его так и не смог досмотреть до конца. То ли сценаристы исписались, то ли мой вкус вне тюрьмы изменился. (Прим. автора)


[Закрыть].

13.07.2011

Суд рабовладельцев

Затянувшийся суд по УДО успешно пройден, остались так называемые «прокурорские» семь дней, в ходе которых сторона обвинения еще может написать апелляцию, но это большая редкость. В пятницу 22-го июля я выйду на свободу, если, конечно, в последний момент какой-то излишне обидчивый чиновник не отдаст приказ промариновать меня еще четыре месяца. Но это маловероятно, оспаривать уже принятое решение об освобождении – дело хлопотное и в равной мере невыгодное и для администрации исправительного центра, и для прокурора, присутствовавшего на процессе, и для самого судьи, механически поддержавшего все ходатайства.

По большому счету, из множества судов, на которых мне довелось побывать, этот был наиболее формальным и совершенно лишенным интриги.

Заседание предварялось уборкой территории Ирпенского районного суда. Унизительная процедура, хоть я и несколько компенсировал ее своим умением саботировать любую неприятную работу. Но все равно остается гнусный осадок: в последний момент, когда свобода уже в прямом смысле слова осязаема, не получается прямо и честно отказаться, например, от подметания двора перед судом. Или автостоянки, на которой вопреки любому антикоррупционному законодательству стоят машины, не соответствующие судейским зарплатам. Помощник судьи, раздающий осужденным лопаты и веники, при этом ходит вокруг зэков и сплевывает под ноги шелуху семечек. Во всей ситуации недостаточно драматизма: во многих колониях людей калечат физически и морально на непосильных работах, а суды всей страны в ежедневном режиме ломают сотни жизней, и на этом фоне принудительная уборка накануне освобождения – мелочь, не заслуживающая внимания. Но на самом деле это не совсем так: пытки в изоляторах или же спецназ, избивающий людей в ходе учений – это ужасы, слишком далекие от реалий, в которых живет средний обыватель. А вот необходимость подметать за самодовольной свиньей, плюющей на асфальт у тебя на глазах – это как-то ближе, проще и понятней. И вызывает более живые эмоции.

Нужно признаться в постыдном факте: поначалу я планировал опубликовать заметку об отработках в Ирпенском суде уже после истечения прокурорских семи дней, чтобы перестраховаться. Маловероятно, но вдруг государство в очередной раз решит провести показательную экзекуцию и сорвать мне освобождение. Но желчность взяла верх над малодушием. Тем более, что в случае апелляции, наряду с моим летним отдыхом неизбежно поломается и пара блистательных карьер.

Уборка суда в канун УДО – давняя традиция, преследующая сразу две цели: эксплуатация бесплатной рабочей силы и показательное унижение осужденных, вынужденных в праздничной одежде (все пытаются принарядиться перед заседанием), заливаясь потом, размахивать метлами на глазах у брезгливо сторонящихся прохожих. Почти законное почти рабство. В очередной раз я убедился, что рабский труд невыгоден и несет больше убытков, чем пользы, когда один из наиболее сознательных моих спутников окропил золотым дождем ручку серебристой «шкоды» наглого судейского чиновника с семечками. Теперь машина, равно как и ее обладатель, «законтачены». Надеюсь, что славная традиция будет продолжена и впредь, автомобилей у суда еще много.

Еще один приятный момент – случайная встреча у ворот суда: две девушки, ожидавшие заседания, оказались читательницами моего блога. Радует, что эти тексты читает еще кто-то, кроме старых жжистов, киевских леваков, а также заключенных и охранников ИИЦ № 132.

Эта рукопись – последняя, передаваемая мной из ИИЦ. По моим расчетам, она увидит свет во вторник. Следующий текст уже будет набран собственноручно.

23!

19.07.2011

Лечебное голодание

Главное неудобство, которое я ощутил в местах лишения свободы (никакого «ограничения свободы», на самом деле, не бывает, «ограниченная свобода» – все равно что «мертвая жизнь»), – это отсутствие доступа в интернет. Хотя, в этом можно найти и свою позитивную сторону: мозг отдыхает, освобождаясь от постоянного пресса большого количества ненужной информации. Даже беглый просмотр заголовков новостных лент создает иллюзию информационной насыщенности, а часто и переполненности. Еще несколько лет назад обязательным ежедневным ритуалом было чтение френдленты Livejournal, теперь добавились Twitter, Facebook, а подчас и новости ВКонтакте. Информации становится все больше, она поступает все чаще и все более маленькими порциями. Феномен «клипового» сознания, который возник благодаря телевидению, доводится до абсолюта в интернете. Переключаться между окнами браузера можно куда чаще, чем между телевизионными каналами. Комбинирование текстовой и аудиовиуальной информации позволяет вложить осмысленное содержание даже в самый маленький отрезок.

Но по мере дробления этих отрезков, мы рано или поздно доходим до стадии, когда информация теряет дискретность и дальнейшее уменьшение размеров без ущерба для смысла становится невозможным. Обновляя ленту новостей Вконтакте, мы пробегаем глазами тысячи и десятки тысяч слов, за день – размер небольшой книги. При этом, вся полученная информация не приносит ни малейшей пользы, не оседает в памяти и лишь занимает мозг временной работой. Это можно сравнить с постоянным жеванием жвачки: челюсти заняты работой, голод утоляется и наступает иллюзия насыщенности, но желудок остается пустым.

Проблема в том, что привычка к «дробленой», отрывистой информации со временем может вытеснить навык восприятия больших объемов данных, в частности, навык чтения сложной литературы. Отвыкший от пищи желудок вряд ли сможет эффективно переварить что-то тяжелое. Пребывание в тюрьме полезно тем, что позволяет сформировать подходящую интеллектуальную диету.

В то же время часто возникает вопрос: нужен ли в ХХІ веке тот же уровень начитанности и эрудиции, который был необходим в веке XIX и XX? Интернет позволяет за считанные секунды найти ответ почти на любой вопрос. Раньше, для того чтобы успешно сослаться на кого-то из философов, требовалось прочесть их работы или хотя бы библиографию и провести не один час в библиотеке, выискивая подходящую цитату. Теперь достаточно ввести пару ключевых слов в Google. Эрудиция почти потеряла свою утилитарную ценность.

Информационная революция меняет саму природу умственного труда, подобно тому как техническая революция превратила ремесленников в пролетариев. Мы сейчас живем в переломный период, эра интернета не насчитывает и двадцати лет. Лет через пятьдесят доведется увидеть интеллектуалов нового образца, интеллектуалов, полностью зависимых от машины.

Самоцензура

На моей тумбочке лежит приглашение на дискуссию по теме самоцензуры. Захватил на память. Меня туда пригласили с тюремными стихами-зарисовками, в качестве мученика за свободу слова и эксперта по свинцовым мерзостям жизни. Ничего внятного по самой теме дискуссии я тогда так и не сказал, и так и не написал эссе, обещанное организаторам. Прошел год, я опять сижу в тюрьме, немного более открытого типа, по сравнению с СИЗО. И наконец-то мне есть что сказать о самоцензуре.

В СИЗО-13 этот вопрос даже не озвучивался. Нам было запрещено получать передачи с книгами (кроме религиозной и юридической литературы), вести переписку и телефонные разговоры. Свои записи я прятал под матрасом, а когда получил передачу с Библией – начал рассовывать их между страницами. Зеки видели, как много времени я провожу со Святым Писанием, и отмечали мою набожность. Было непонятно, как отнеслись бы охрана и сокамерники к моему творчеству. Первые заподозрили бы в желании пожаловаться в высшие инстанции (за такое могли избить дубинками), вторые – в стукачестве (за него бьют железной кружкой).

В среде, в которой слово как таковое находится под запретом, трудно говорить о его свободе, о какой-либо цензуре или самоцензуре. Это все равно что попытаться разобрать оттенки цвета в абсолютной темноте. Взяв в руки карандаш и бумагу, я уже нарушал если не закон, то установленный порядок вещей – точно. Поэтому не было смысла сдерживаться и особо фильтровать написанное.

Сейчас я нахожусь в куда более привилегированном положении: осужденным в исправительном центре разрешено пользоваться таксофоном и без ограничений ходить на свидания. Обмен информацией с внешним миром здесь – не табу, по крайней мере, на официальном уровне. И хоть мобильные телефоны и интернет остаются под запретом, у меня есть возможность легально вести блог, передавая на свободу рукописные тексты. После третьей публикации блогом заинтересовалась местная администрация. Мне предложили проводить всю переписку через местную канцелярию, даже нашли соответствующий пункт в «правилах внутреннего распорядка». Потом начали обыскивать по пути на свидания, чтобы не передавал свои тексты там. Когда я пообещал зачитывать их посетителям вслух, оказалось, что законных способов заткнуть мне рот, у администрации нет.

Если записки в 11-й камере Лукьяновского СИЗО были никому не слышным «подземным смехом», то тут я могу позволить себе ухмыляться с монитора прямо в лицо местному начальству. И именно сейчас начинается самоцензура.

Когда знаешь, что понесешь наказание за каждое написанное слово, независимо от интонации, – можешь не сдерживать себя в оценках и эпитетах. Когда же угроза уходит на задний план, сохраняя свою реальность, оставаться откровенным труднее. Одно дело назвать начальника самодовольной свиньей за глаза, где-то между страниц Библии, и совсем другое – назвать его свиньей, зная, что он прочтет написанное и попытается пусть не съесть, но отыграться всеми доступными средствами.

Небольшую цену за свободу слова я уже заплатил, вместо работы за пределами исправительного центра, обещанной поначалу, меня отправили в местную промзону: грязный, бессмысленный и неоплачиваемый труд. Следующий этап – взыскания и изолятор за невыполнение плана. Три визита в изолятор и начнут «крутить» – возбуждать дело по статье 390, за неподчинение администрации. В итоге можно оказаться в зоне строгого режима, как неисправимый преступник и возбудитель спокойствия. Поэтому каждый раз, сравнивая начальника со свиньей, я переступаю определенный барьер.

Говорить вслух – страшно, потому что тебя могут услышать, зато когда во рту кляп, можно мычать предельно откровенно.

Еще труднее, чем мне, сейчас приходится журналистам, работающим в «свободных» СМИ. Свобода слова теряет свой смысл, когда информация превращается в товар. Рынок заставляет подстраиваться под нужды покупателя. Практически каждая газета, крупный информационный сайт или телеканал имеют хозяев, которые диктуют свои условия. Про некоторых политиков писать не следует вовсе, некоторых нужно превозносить, некоторых – смешивать с грязью. Журналист, который не придерживается корпоративных правил, вскоре будет вынужден искать другое место работы. И дело не в репрессиях, дело в бизнесе, диктатура денег куда могущественней, чем диктатура полицейской дубинки. Призрак безработицы и безденежья, и, еще хуже, «лузерства» (настоящее безденежье и нищета человеку, умеющему связно писать, не грозят даже в нашей стране, борьба за деньги – вопрос статуса, а не выживания) пугают куда больше, чем призраки тюремной камеры.

Чем ниже ты падаешь – тем свободнее ты себя чувствуешь. Чем более ощутимой становится угроза цензуры внешней – тем слабее самоцензура. Человеку, пишущему в стол, не придется подстраиваться под публику, критику или рынок.

Единственный путь к полному освобождению от цензуры – преодоление не только авторитарного давления государства, но не менее авторитарного давления денег. Свобода информации ознаменует собой смерть журналистики, точно так же как свободная любовь будет означать смерть проституции.

Главная тайна бюрократии

В исправительный центр меня сопровождала пара телеканалов. Ехали до самых ворот и даже немного заглянули внутрь. В кадр на несколько секунд попал вход на проходную. Несколько дней спустя начальник колонии (теперь уже подследственный) живо возмущался проникновением журналистов на «режимный объект» и даже грозил санкциями. На самом деле, при всем обилии недостатков исправительной системы в целом и нашего поселка в частности, вход на проходную не таит в себе ровным счетом никаких страшных тайн. Возмущение начальника можно было бы счесть глупой причудой, если бы его не разделяли многие, как ниже-, так и вышестоящие чины.

Ревизор из департамента по исполнению наказаний, приезжавший сюда с комиссией, сказал мне: «Я надеюсь, вы не будете воспринимать свое пребывание здесь как рабочую командировку». Это переводится очень просто: «Не пишите, пожалуйста, ничего». В конце марта в Центре проходила акция «Спорт против наркотиков», приезжали футболисты-любители и даже легендарный Яремчук. Начальник очень гордился таким достижением. Сперва он планировал пригласить газеты и телеканалы для освещения этого знаменательного события, но в итоге его документировал лишь местный замполит с фотоаппаратом. Прессу позвать так и не решились: страх перед публичностью превысил возможную выгоду для репутации. На этот счет есть два универсальных объяснения: «недобросовестные заключенные будут использовать наивных журналистов в своих целях» и «недобросовестные журналисты будут создавать грязные лживые сенсации».

Как раз за день до ареста Александр Стасюк все-таки привез сюда прессу[23]23
  См. главу «Запахло весной».(Прим. ред.)


[Закрыть]. Чем-то это напомнило факира, заклинающего кобру с вырванными зубами. Среди журналистов присутствовал анонимный и одетый в штатское работник департамента по исполнению наказаний. Их передвижение по территории тщательно регламентировалось, а фотографу не давали делать «неудобные» кадры. К примеру, не разрешили снять обыск, которому подвергаются осужденные по пути с работы. Если вдуматься, в этом обыске нет ничего противозаконного, ведь это не пытка и не избиение. Охрана действительно имеет законное право и даже обязанность обыскивать осужденных. Но почему-то боится это показывать. Даже страх перед демонстрацией настоящих недостатков нелогичен: за последние полтора года тут сменилось около шести начальников и большинство уходило на основе коррупционных скандалов. Все проблемы можно списать на предшественников, даже не особо согрешив против истины. Вместо этого администрация предпочла скрывать и отрицать очевидное. Себе же во вред.

Желание представителей власти ограничить информационные потоки слишком сильно и всеобъемлюще, чтобы свести его к попыткам скрыть какие-то свои преступления или следы коррупции. Скорее речь идет о попытке вернуться к идеалистическому, можно даже сказать религиозному, мышлению. Сакрализировать бюрократию. Святость же всегда нуждается в ореоле и тайне. В средние века государство оправдывало свою власть высшим авторитетом, божьей волей. Попытка подвергнуть ее сомнению или даже отстраненному анализу, первому предвестнику сомнения, – все равно что потрошить ангела в анатомическом театре. Эпоха Просвещения изменила подход: авторитет государства и закона остался непоколебимым, но он потерял свою мистическую природу. Теперь власть стала восприниматься как сложная, тщательно сбалансированная машина, с которой нужно обращаться с должным уважением, чтобы механизм не вышел из строя. Французская революция показала, что как только государство становится машиной, у человека возникает желание ее отремонтировать. Казнь Людовика – уже не убийство небожителя, а замена вышедшего из строя винтика.

Современная власть и особенно ее «исправительные» и «карательные» органы давно потеряли сакральный статус. Работоспособность их как машины тоже вызывает сомнения: изъеденный ржавчиной механизм разрушает себя сам. Чиновник, в форме он или в пиджаке, панически боится любого человека, заглядывающего внутрь, пытаясь оттянуть тот момент, когда покореженная ударом кувалды машина неизбежно отправится на свалку.