Текст книги "Химия"

Автор книги: Александр Володарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Снег и туберкулез

– А какая тут работа есть?

– Та на снег харкать, чтобы таял быстрее.

Смысл диалога, который состоялся у меня с одним из охранников в первый день, я понял лишь после того, как немного пообжился.

Работы для заключенных тут нет, а тех, кто находится на карантине, развлекают ношением дров (то есть вчерашнего паркета) и чисткой снега. Раньше было нужно сгребать снег в сугробы, теперь – размазывать сугробы тонким слоем по плацу, чтобы таял.

Если не успеет растаять до вечера, то к утру покроется ледяной коростой. У нас есть несколько лопат: пара обычных и штук пять больших и неповоротливых, на которые можно за один раз уложить полсугроба. Еще их можно использовать как транспаранты.

«Слушай, Саня, а давай мы тут тоже митинг устроим. Напишем на лопатах слово «хуй» и станем перед столовой, пусть нас на больничку везут, а мы на них рычать будем». Те, кто считает, что ситуационистский подход к протесту далек от нужд и чаяний простых людей, ничего не понимает в простых людях.

Но возвращаясь к снегу: большая лопата позволяет быстро переносить сугробы с места на место, нам же нужно равномерно распределять их по максимально большой территории. Поэтому маленькие лопаты остаются крайне важным инструментом. Удобнее всего работать в паре: один разбивает большой сугроб, второй раскидывает его мелкими порциями. Солнце в последние дни светит ярко и батареи уже отключили, но снег все еще не тает толком. Завтра получим замечательный ледяной наст, думаю, что администрация сможет придумать с ним какое-то забавное развлечение.

В бараках для больных туберкулезом отопление отключили гораздо раньше, чем во всех остальных строениях. Судя по всему, его не включали вообще. Электрические обогреватели и печки запрещены. Наверное, заботливая администрация борется таким образом с тараканами: вымораживание избы – традиционный русский способ истребления насекомых. Тараканов я в туберкулезном бараке действительно не встречал. Люди пока держатся. С переменным успехом. Недавно у одного заключенного, Саши Лелеки, которому осталось 20 дней до конца срока, подскочила температура. До 40 градусов. Скорая его забирать отказалась, ограничилась жаропонижающим уколом. На следующий день он пытался выехать в больницу. Выпустили его уже после полудня, все никак не могли найти достойного сопровождающего. Потом, впрочем, сразу вернули обратно: в больнице не оказалось мест. Несмотря на то, что осужденные на ограничение свободы имеют право передвигаться по поселку (мы даже подписали соответствующую бумажку), на практике просто так не выпускают даже в больницу. Так что, когда заключенный с закрытой формой туберкулеза в очередной раз начинает кашлять, все гадают, простуда это или же его болезнь перешла в открытую заразную форму. Проконтролировать это оперативно – невозможно, обследований ждут неделями, поэтому общение с людьми похоже на русскую рулетку.

Наверное, именно для борьбы с эпидемиями нас оставляют без горячей воды: если уж нельзя нормально лечиться, остается закаливание. Хорошо, что хоть не уринотерапия.

* * *

Администрация и охранники очень трепетно относятся к нашему досугу и моральному облику. К тому, держим ли мы руки в карманах, ровно ли заправляем постель, гармонирует ли цвет наших кроватей и тумбочек. Чистка снега также занимает очень важную роль в процессе ресоциализации преступников.

Поэтому начальство заботится о том, чтобы заключенные харкали на него как можно чаще. Лучше всего кровью.

12.03.2011

Поколение свиней

Андрей Манчук передал вчера «Поколение свиней» Хантера Томпсона[11]11
  Хантер Томпсон (1937–2005) – американский писатель, журналист, создатель стиля «гонзо-журналистики». Книга «Поколение свиней» состоит из заметок автора, которые он писал для San Francisco Examiner в 1986–1988 гг. (Прим. ред)


[Закрыть]. Именно этой книги очень не хватало, мою просьбу опередили. В Украине все происходит с опозданиями в 20–40 лет и в искаженных масштабах. Если свиньи Хантера Томпсона бряцали ядерным оружием и были готовы уничтожить мир во имя звездно-полосатого патриотического джихада, то наши способны лишь хрюкать и загаживать свой хлев на задворках Европы. Но, тем не менее, между американскими 80-ми и нашим концом нулевых очень много общего: религиозное возрождение, истеричная борьба с наркотиками и экстремизмом, неолибералы и неоконы, консервативная шизофрения, возведенная в ранг закона и законы, написанные шизофрениками.

Здесь, в тюрьме (а это именно тюрьма, по крайней мере, местное начальство любит это повторять), свиньи почти не носят масок. И хотя атмосфера инфернального безумия и не такая густая, как в СИЗО, оно все равно здесь, с нами. Никакого адского пламени, лишь щепотка серы, растворенная в желтоватой питьевой воде из крана.

Вчера к нам в карантин заехало семь человек, шестеро с «Бучи», со строгого режима, один с воли. Парень, заехавший с воли, Паша, оказался тут из-за того, что помочился в неположенном месте. 120 часов исправительных работ, административка. Он ее проигнорировал, получил год ограничения свободы условно. Поругался с участковым и поехал отбывать срок сюда. Конвой забрал его пьяным, сразу после дня рождения. Из-за перегара Паша провел ночь в изоляторе. Год колонии за обоссаное дерево. Можно было бы снимать комедию про «невезучего». Еще четверо к вечеру приедут из СИЗО. 20 человек в восьмиместной комнате. Надеюсь, что сегодня меня перевезут в «отряд», но могут и оставить до вторника, мой срок окончания карантина еще не подошел. Правила распределения вступают в конфликт с правилами проживания. И те, и другие вступают в конфликт со здравым смыслом.

Пока я писал, у Паши начался приступ эпилепсии, он издал какой-то детский крик и повалился в конвульсиях на пол. Подложили ему под голову полотенце, сунули в рот ложку. Еще час Паша приходил в себя, слабо понимая происходящее. «Скорую» никто из охраны не вызвал. Зашла Катя, местный психолог, ужаснулась и попросила нас позаботиться о больном. Выпускать заключенных за пределы исправительного центра она не может. Это исключительная прерогатива начальника. Он, кстати говоря, бывший врач. Из тюремных «лепил» продвинулся в замполиты, дополнительно отучился в юридическом и, в итоге, получил в личное распоряжение исправительный центр № 132. Мой давний вопрос – «этично ли работать врачом в концлагере» – персонифицировался со всей возможной неприглядностью.

Открыл наугад Томпсона. Страница 109, заголовок гласит: «Убивай их, пока они не открыли пасть». Доктор Гонзо дает дельный совет. Вчера дошли слухи, что начальник дал указание на мой счет: взять на особый контроль и по возможности закрывать в изолятор. Вчера же я озвучил свои подозрения проверяющему из управы. Проверяющий – бывший начальник СИЗО № 13, по фамилии Старенький[12]12
  Редкостная мразь, надо заметить. О нем будет позже. (Прим. автора)


[Закрыть]. Мир тесен.

Этап прибудет вечером, распределения с карантина еще нет.

12.03.2011

Скалярии, рецидивисты, сом

Вечером в пятницу меня перевели с карантина на постоянное место проживания. Отряд второй, бригада 23. За каждым отрядом закреплен подъезд, по бригадам нужно расходиться только лишь во время проверок. Комнату для проживания осужденный, как правило, выбирает сам, исходя из личных предпочтений. Я поселился в замечательной компании: три соседа и аквариум с рыбками, четыре скалярии и один сом.

– Саня, ты же не сидел раньше?

– Ну, в СИЗО немного.

– Да не, то не считается. На лагере ведь не был? Вот выйдешь отсюда, сможешь говорить, что прошел школу строгого режима. И напиши себе там обязательно, что сидишь с рецидивистами.

Интересно общаться с людьми, прошедшими 5–10, а то и больше лет лагерей. Некоторые из них похожи на карикатурных зеков из сериала «Зона», другие, напротив, штудируют учебники, говорят нарочито вежливо и интеллигентно, с улыбкой рассказывают о двух годах в одиночной камере и прочих прелестях «отрицалова».

В отряд меня распределяли долго, очередь успела устать. Дежурный и замполит решили побеседовать, выясняли, каким образом я пишу в интернет. «Исключительно от руки. Представьте, если бы я писал с телефона: набрать там тысячи три знаков было бы мучением. Пишу от руки и передаю на свиданиях».

Полчаса мы беседовали о цензуре, журналистской этике и допустимости чтения личной переписки, после чего меня включили в список лиц, склонных к суициду за слова: «Знаете, в случае ограничения свиданий или писем я же не просто вскроюсь, а вырежу на себе ваши инициалы и биографию». Ребята еще не поняли, что я не только журналист, но иногда еще и художник. Надо будет передать им фото с «Не-Европы» для достижения полного катарсиса.

13.03.2011

Устная речь

Сегодня наконец-то прояснилось наше ближайшее будущее. Оно печально. Доктор со склонностью к социальным экспериментам остается еще 6 месяцев на посту исполняющего обязанности начальника Ирпенского исправительного центра № 132. Мы уже было набрали полный рот ядовитой слюны, чтобы плюнуть ему вслед. Теперь приходится ей давиться. Я могу позволить себе пролить немного яда на бумагу, от этого становится чуть легче.

Вчера беседовали с начальником отряда. Этот просвещенный государственный муж с интересом читает записи в моем блоге. В ходе беседы я также ознакомился с «правилами внутреннего распорядка», которые одинаковы для мест ограничения и лишения свободы. Эти правила предусматривают обязательное цензурирование всей исходящей переписки. Среди всего прочего запрещены письма «циничного содержания». Я даже не могу утешать себя мыслью о том, что после революции мы развесим на столбах кишки тоталитарных ублюдков, написавших эти законы. Для этого пришлось бы разрыть старые могилы. «Правила внутреннего распорядка» разрабатывались в 60-е, и во многом базируются на еще более ранних сталинских образцах.

Так что теперь, чтобы не нагружать начальника отряда необходимостью расшифровывать мой невнятный почерк, я отказался от практики передачи записок[13]13
  Разумеется это не правда. Как писал от руки, так и продолжил писать. (Прим. автора)


[Закрыть]. Теперь на свиданиях я зачитываю свои тексты вслух, а гости записывают их слово в слово и передают в интернет. Все в согласии с буквой закона, личные разговоры цензуре не подлежат. Именно таким образом и будет вестись моя тюремная колонка на сайте LB.ua, которая стартует в ближайшее время. Кроме стэндалона буду таким же образом передавать записи для твиттера. Максимальная информационная открытость и прозрачность – это единственное, что можно противопоставить затхлой тюремной системе. Белые вши не перенесут яркого света.

* * *

В колонках Хантера Томпсона часто повторяется фраза «мы же профессионалы». Я сейчас не пытаюсь и не хочу быть профессионалом, напротив. Подавать пример рядовым заключенным интереснее, чем создавать нестандартный прецедент в журналистике. Нельзя замыкаться в защитном панцире, который, как правило, имеют художники, политические деятели и журналисты. Под ним очень легко незаметно сгнить. Нужно добиваться того состояния социума, при котором исчезнет сама потребность в исключительном положении. Любая деятельность, связанная с преобразованием общества, должна не столько продвигать вперед авангард, сколько подтягивать массу. Не стоит слишком привязываться к собственному привилегированному статусу, журналистская «четвертая власть» должна отправиться на помойку истории вслед за другими тремя, а политика и искусство – стать образом жизни каждого просвещенного человека и потерять свою надуманную ценность.

13.03.2011

Профессиональный блогинг

Первая тюремная колонка, написанная для сайта «Левый Берег». Мобильные телефоны в местах «ограничения свободы» запрещены. Объяснить смысл этого запрета не в состоянии ни местная администрация, ни вышестоящие чины. Никакого смысла на самом деле и нет. Осужденным в исправительном центре разрешен доступ к таксофону и почти неограниченные свидания, то есть право на свободу общения записано в законах. Но мобильная связь при этом – строгое табу, за попытку нарушить которое можно попасть на несколько суток в изолятор. Интернет и вовсе воспринимают как бранное слово. Доступа нет даже на компьютерах у работников администрации, чтобы зэков в искушение не вводить. Осужденные, работающие за пределами исправительного центра, официально не имеют права даже приближаться к средствам связи. Дело в том, что несмотря на разделение между «ограничением» и «лишением» свободы, списки запрещенных предметов общие. «Поселок» приравнивается к тюрьме. Доходит до абсурда: нельзя иметь собственные кухонные ножи или же коврики перед кроватью. В последнее время в наш исправительный центр зачастили комиссии, которые готовят проект реформы, легализующей телефоны и устраняющей прочие нелепости. Но законы принимаются медленно, и пока не прошли все бюрократические ритуалы, заключенные вынуждены подолгу созерцать надпись «линия занята» на экранчике вышедшего из начала 90-х таксофона.

* * *

В баню мы ходим раз в неделю. При определенной сноровке можно присоединяться к другим отрядам и дополнительно мыться вне очереди, в общей сложности до трех раз. Растапливается котел дровами, если дров нет – используем поломанную мебель и паркет.

Носить топливо – почетная обязанность вновь прибывших, которые свои первые 14 дней проводят в «карантине». Самим процессом разогревания воды заведует банщик, человек неопределенного возраста, перешедший в исправительный центр со строгого режима. Мой банный день – воскресенье. Для того, чтобы не стоять в очереди, иду в душевую сразу после дневной проверки, в 12.00. Приходится задержаться, нас зазывают в столовую для информационной пятиминутки; невнятно зачитываются правила проведения краткосрочных свиданий. Это регулярный ритуал, раз в несколько дней нас знакомят со случайно выбранными параграфами из случайно выбранных законов. Осужденные встречают окончание речи аплодисментами, всем хочется разойтись по своим комнатам (как здесь называют, «секциям»). Я сворачиваю в другую сторону, вода в котле как раз должна нагреться. Банщик приветствует меня пионерским салютом и радостным криком: «Хай живе вільна Україна и Надежда Крупская!», у него сегодня хорошее настроение, поэтому он изъясняется исключительно постмодернистскими лозунгами. «Мыться, мыться и еще раз мыться!». С удовольствием следую этому завету, горячая вода здесь, особенно в холодное время года – роскошь. Летом будет полегче, солнце нагревает воду лучше, чем паркет. Да здравствует зеленая энергетика.

По дороге из бани я прохожу мимо водонапорной башни средневекового вида. Первое время я принимал ее за вышку, сохранившуюся со старых времен. Уточняю у соседей по комнате.

– Ты что, вышек не видел?

– Да откуда их ему видеть.

– Ну не знаю, в играх там компьютерных. Нет, вышки, они на водонапорную башню не похожи. Они на пиздец похожи. И собаки вокруг бегают. А каждую ночь «ку-ку, ку-ку».

– Что это значит?

– А это попка, он на вышке от холода с ума сошел и кукует теперь.

Кукундей его погоняло. Нет, тут еще не зона, так, мужское общежитие.

* * *

Исправительный центр – это учреждение, которое находится где-то между тюрьмой и казармой. Внешне комнаты очень напоминают палаты какой-нибудь провинциальной больницы, вместо нар – кровати с пружинами разной степени изношенности. Моя первая койка в карантине напоминала гамак и провисала почти до пола.

Многие кладут на кровать лист фанеры, в противном случае очень легко получить серьезные проблемы со спиной. Большое количество целых и поломанных кроватей, тумбочек и другой мебели можно найти в заброшенных зданиях. Когда-то все они были населенными, еще несколько лет назад исправительный центр был обыкновенной колонией. Потом количество осужденных резко снизилось: ограничение свободы – сравнительно редко выбираемая форма наказания, одинаково плохо понятная и прокурорам, и судьям, и самим подсудимым. В последнее время она начала использоваться чаще, новые люди поступают сюда быстрее, чем освобождаются. Большинство осужденных, как и я, получают совсем не то, на что рассчитывали: закрытое общежитие гораздо больше напоминает тюрьму, чем «поселение». Тюрьмой его называет даже местное начальство, особенно когда речь заходит о соблюдении режима. Грань между ограничением и лишением свободы не могут определить даже философы, было бы опрометчиво ожидать этого от юристов и законодателей. Пока идут реформы, Ирпенский исправительный центр № 132, как и десятки аналогичных заведений по всей стране, находится в подвешенном состоянии.

Вызывают на свидание. Конец связи.

23.03.2011

Мыши

Яша протягивает сложенную лодочкой ладонь, улыбается: «Не боишься?». Заглядываю внутрь. В руке сидит мышонок. «Не боюсь». Глажу мышонка по спине, он немного прядет носом, но не пытается вырваться или убежать. «Что это с ним?». «Ручной». Яша показывает пластиковое ведро, там питомцу оборудовали гнездо из салфеток. «На Березани у меня совсем дрессированные мыши были, я их в карманах носил. Посажу утром в карман, крошек им насыплю и хожу так целый день. Сидят, копошатся, не убегают. Менты на шмоне нащупают, что в кармане что-то есть, вытащат, потом матерятся.

За пару дней мышь приручить можно. Тем более, если ты ее в руках подержал, она уже к своим не вернется, не пустят из-за запаха. Садишь ее на тумбочку – не убегает, куда ей бежать? Я их в ведро ловил. Под кроватью ведро стояло, туда за ночь штук пять нападало. Взрослых кошке отдал, а маленького себе оставил. Главное – не выпускать их раньше времени, а как приживутся, можно будет даже на улицу выносить, за тобой будут бегать, как собаки».

У Якова закрытая форма туберкулеза. В исправительный центр он перевелся из колонии строгого режима. Больные туберкулезом живут отдельно от всех, если у кого-то начинается заразная, открытая форма – его отправляют в больницу. Впрочем, пропустить момент трансформации болезни нетрудно, местная районная больница очень неохотно принимает, а администрация выпускает «зеков». Не так давно Саша, сосед Якова по туберкулезному корпусу, слег с температурой под 40 градусов. Госпитализировали его только лишь через три дня. До конца Сашиного срока осталось меньше двух недель. Почти двадцать лет своей жизни он провел в тюрьмах, с кратковременными перерывами.

* * *

Важным аспектом ресоциализации является физический труд. Формально осужденные могут исполнять любую работу за небольшим ограничением, на практике нам остаются лишь рабочие профессии. Лучше всего приходится тем, кто на свободе был сварщиком, электриком, оператором станка. Вчерашние учителя, офисные работники, программисты довольствуются трудом разнорабочих. У меня был выбор работа грузчика, уборка или обтачивание «валов» напильником. Первая вакансия оказалась занята, от второй я отказался сам. Остались валы или взыскание за отказ от работы, я выбрал первое.

Вал – это пластмассовая деталь с тремя отверстиями, которые нужно зачищать напильником, чтобы в них проходили подвижные контакты. Контакты собирают в том же цехе, в отдельной комнате. Потом вал обрабатывается сверху, чтобы он заходил в корпус. Работа совершенно несложная, но монотонная и в прямом смысле этого слова пыльная. Валы делаются из пластмассы, мелкая желтоватая крошка плотно покрывает одежду, оседает на руках и лице. Передачу со спецовкой я еще не получил (сегодня – неприемный день), а костюм, выданный начальником цеха, изнутри, как и снаружи, покрыт слоем жирной грязи и копоти. Раньше он принадлежал сварщику, потом получил вторую жизнь в виде тряпки, и наконец-то поступил ко мне. Надевать историческую спецодежду я не решился под угрозой взыскания, мыться после работы негде, баня будет только лишь в воскресенье. Сошлись на компромиссном варианте: я выполню план за пропущенные дни до конца недели. Вся работа, которую нам поручают, потрясает своей бессмысленностью. Перекладывание снега – зимняя забава для вновь прибывших осужденных; изготовление деталей, которые современный станок может наштамповать за считанные минуты, заменив собой две смены зеков. Это даже нельзя назвать эксплуатацией, эксплуатация должна быть рациональной и приносить прибыль. Наш труд убыточен по определению. Скорее он напоминает буддистские практики по очистке разума, в которых бессмысленные, часто унизительные действия призваны избавить человека от мирских желаний. Но Бодхисаттв из зеков почему-то не получается.

* * *

На второй день пребывания в исправительном центре меня вызвал к себе начальник, вербовал в «актив», предлагал доносить на местных «возмутителей спокойствия». «Понимаешь, это же все не твое. Зеки, понятия. Ты же тут случайно очутился?». «Случайно». «Ну вот. Это же отбросы общества. В прямом смысле этого слова. Общество от них отказалось и отправило сюда, чтобы не видеть всего этого. Ты выйдешь отсюда и станешь жить дальше нормально, они выйдут и сядут опять. Они же иначе просто не умеют».

* * *

Сегодня вечером опять пойду к Яше, пить чай и смотреть, научилась ли мышь смирно сидеть на тумбочке.

26.03.2011