Текст книги "Химия"

Автор книги: Александр Володарский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Разговоры

1

Послушай, Саня, про последнюю мою делюгу, по которой я чуть не отправился на особый режим на червонец. Второе января, бабла ни у кого нет, а раскумариться все хотят. Еду к знакомым наркоманам малолетним, у меня как раз деньги были. Там телка молодая, винтовщица начинающая, и пацан. Он недавно крякнул, кстати, от передоза. У них какой-то третий незнакомый штемп тусуется. Спрашиваю, есть ли дела, есть, говорят. Даю денег на ширево, всех угощаю, полторы штуки гривен в кармане остаются. Наркоманы засуетились, побежали к барыгам знакомым, принесли все. Мы укололись, ширка хорошая, я перебрал немного и вырубился. Прихожу в себя на лавочке под подъездом, ощупывая карманы – пусто. Вспоминаю, как меня из квартиры выводили и в вещах шарились. Поднимаюсь на лифте, захожу к наркоманам, говорю, дескать, так и так, у меня в вашей хате полторы тысячи гренадеров пропали. На ваше счастье, настроение у меня сейчас хорошее, так что просто верните мне деньги, я забуду об этом досадном недоразумении, и мы расстанемся друзьями. Они мне, дескать, делов не знаем, это все третий. Ладно, говорю, ищите своего третьего, вечером зайду, и чтоб деньги были, а то начну злиться.

Погулял по городу, возвращаюсь, по пути кореша встречаю, идем вместе. У кореша брелок-ножик, красненький такой, швейцарский. Он его на цепочке крутит постоянно. Холодное оружие, ага, тесак и удавка. Заходим, наркоманы говорят, что не нашли штемпа этого, и денег у них нет. А я квартирку их обошел, смотрю, ноутбук лежит и телефон модный на зарядке. Значит, наказывать вас будем материально, говорю, аппаратуру я конфискую. Заберу компьютер и балалайку, и разойдемся миром. Согласны, отвечают. Мы все в сумку покидали и потопали. А телка ко мне липнет прямо, красивая, в системе недавно. Предлагаю, малая, может тебе пососать дать? В другой раз, при парне неудобно, отвечает. Попытка изнасилования.

Принимают меня через несколько дней и светит нам с корешем 187 статья ч. 3, разбой. Наркоманы заяву накатали. Из СИЗО маячу подельнику, исчезай, а он мне: куда я исчезну, с Лесного на Троещину и обратно? Терпилы поняли уже, что попутали, извиняются, заяву забрать хотят, а мусора не отдают. На пацане условка висела уже, скоро в тюрьму заезжать, там бы его с надроченными встречали.

Везут меня в райотдел на дознание, там оперята молодые спрашивают, хочешь побухать, поколоться напоследок? Все хотят. Тогда давай, грузись. Вот тебе пять краж, пять грабежей, принимай на себя.

Предложение, конечно, заманчивое, говорю, его надо обдумать. Еду в тюрьму, через недельку назад ввергают. Давай, грузись. Уговорили, только вот просьба небольшая есть. Я все кражи и грабежи на себя возьму, а вы мой разбой превратите в грабеж и подельника в свидетеля превратите, зачем вам розыск? Ну хорошо, а потерпевшие возражать не будут? Терпилы вон, под райотделом. Стоят. Опер на моих глазах заявление и протоколы рвет, составляет новые. Было 10 лет особого, стало 5 лет строгача. С меня пот ручьями, пронесло. Все, говорят менты, подписывай теперь признания. Извините, конечно, можете меня побить, но вот только грузиться я не буду, зачем мне ваши эпизоды, своего хватает. Чувствую, изобьют сейчас в говно, но похуй, убивать все равно не будут. Поднялся шум, крики, движуха пошла, а тут начальник райотдела в кабинет заходит. Я ему в 96-м еще ствол в рот засовывал, тогда еще не как мусору, а как бандиту.

Узнал он меня, посмеялся, говорит, операм: на кого вы введетесь, развели вас, как детей малых. Куда ты теперь, боец? – меня спрашивает. А я домой, в камеру, там мамка как раз посылку передала.

Так и разошлись.

2

Приезжала ко мне халява сегодня, Ангелина. На жопе два глаза набиты. С 12 лет ебется, с 14 – со мной. Познакомились мы шесть лет назад при трагических, можно сказать, обстоятельствах. Отдыхаем со штемпами на хате у Колюни, подельника моего по первой делюге. Он – мажор, сын министра или что-то типа того. С нами еще два рецидивиста: один, Армен, на крытой сейчас сидит, второй, Прохор, по Оболони на джипе рассекает, травой барыжит. Вмазались мы все четверо винтом и понимаем, что срочно нужны телки. Подельник звонит куда-то, договаривается, все пучком, скоро кукол привезут. Сидим, ждем. Через полчаса подъезжает тачка, выводят нам двух телок, обе одинаковые, красивые, маленькие, чисто в натуре куклы. Потом оказалось, что им обеим по 14 лет. Я одной сразу на уши подсел, пьем на кухне «Бейлиз», за жизнь разговариваем. Она оказалась сестрой соседа моего, конченного нарколыги. Тоже немного покалывается, но молодая еще, не успела испортиться.

Общаемся мы, значит, на кухне, Армен с Колюней в соседней комнате на конструктор лего втыкают, а Прохор со своей халявой в спальню пошел. Через полчаса он залетает ко мне с выпученными глазами. Толя, говорит, идем со мной, у нас в комнате баран. Захожу, вижу, лежит телка без признаков жизни, изо рта пена. Что ты с ней сделал? – спрашиваю. Ничего, говорит, она сама. Угостил ее винтом, накатила Даша полтора куба, не вставляет. Полезла в шкафчик с лекарствами, ищет, чем бы догнаться. Нашла кетамин. Глазки сразу загорелись. Короче, всадила она себе полкуба и отъехала. Трогаем ее, труп трупом. Позвали Колюню и Армена, они дупля еще не отбивают, один разбирает будильник, другой собирает кубик Рубика. Говорю им, у нас телка тут мертвая, ей четырнадцать лет. По четырнадцать лет мы все теперь и получим, если ничего не придумаем, ясно?

Прохор на Ангелину показывает, та как раз в комнату зашла и дышать боится: а с ней что делать? Все четыре рецидивиста на нее глазками зырк, она аж на пол присела. Коленки к голове прижала и бормочет: «Ребята, а вы кто? Где я? Как я тут оказалась? Ничего не помню». А ну пошла нахуй, говорю ей, с тобой позже решим. Значит так, барана в багажник и в лес, закопаем и забудем. Тачку вести сможешь? Прохор кивает. Повез он со штемпами Дашу в последний путь, а я с Ангелиной остался. Воспитательную беседу провожу, в глаза смотрю, то в те, то в другие. Только закончил, возвращается Прохор. Что-то рано ты, говорю. Даша ожила, отвечает. Всю машину заблевала, потом на заднем сидении что-то копошилась, хватала все, пока глаз себе ножницами не расколупала. Живет теперь на районе Даша-одноглазая. Кетамин очень полюбила с тех пор, мешает его с чем попало, стремная стала совсем.

3

Знаешь песню «храни ее на письменном столе», Круг с женой поют? Так вот, сидел у нас на локалке один штемп, здоровый такой шкаф, два метра в высоту, в ширину столько же. Бабла у него дохуя было: купил всех с потрохами, герой кололся постоянно, грелся хорошо, ящиками передачи таскал. Так вот, уколется он и включает песню эту на полную громкость, на повторе. Раз семьдесят подряд ее гонял. Я после этого Круга год слышать не мог. Да-да, музыкальные центры на строгом режиме под запретом, героин, кстати, тоже. Я же говорю, бабла у чувака дохуя было.

А еще у него были шорты короткие и детская маска обезьяны. Надевал он эту маску и выходил во дворик. Сам в шортах, голый по пояс, волосатый весь, в натуре, как орангутанг. Музыка из окна на полную громкость пиздячит, по плацу обезьяна прыгает, менты в ахуе, зеки тоже.

Пиздец полный, восстание обезьян.

Зеленая бутылка с красной жидкостью[28]28
  Опубликовано на сайте: http://akt-group.org/zelyonaya-butyilka-napolnennaya-krasnoy-zhidkostyu/ (Прим. ред.)


[Закрыть]

Обычная бутылка из-под минеральной воды емкостью 0,33 литра. Она наполнена человеческой кровью. Зеленое стекло искажает настоящий цвет жидкости, его нельзя установить доподлинно. Человеческая кровь в бутылке или свиная, а может и вовсе томатный сок или кока-кола – зритель может либо поверить автору, либо счесть его лжецом.

Политзаключенных в Украине без малого 200 тысяч. Любой человек, осужденный за преступление без жертвы (будь то изготовление порнографии, хранение наркотиков или осквернение государственной символики), любой человек, которого жизненные условия толкнули на путь экспроприации или насилия, безусловно, является политическим заключенным. Преступность и репрессивный государственный аппарат – неразрывно связанные явления, которые в бесконечном цикле рождают друг друга. Без курицы не будет яйца, без яйца не будет курицы. Политическая система неизбежно создает условия для существования преступности, без преступности отпадет необходимость в политике как таковой. Любое наказание является политическим в своей основе, точно так же, как и любое преступление – дитя политики.

Мы же продолжаем делить жертв этого круговорота на «невинных» и «виновных».

Ведь через зеленое стекло не видно цвета крови.

Это успокаивает совесть.

Интермедия. Призрак с барабаном

Если бы мне предложили сегодня проиллюстрировать слоган «Милиция вместе с народом», я бы изобразил двухголового уробороса. Две пасти сцепились и пытаются сожрать друг друга, но не могут, наносят друг другу болезненные укусы и рычат в бессильной злости, понимая, что смерть одной из голов убьет весь организм. Они ненавидят друг друга, но в их жилах течет одна кровь.

Весьма легко обвинять милицию, прокуратуру, суды в жестокости, продажности и предвзятости, и каждое слово будет правдой. Куда менее приятно увидеть в оскаленной пасти правосудия отражение своего собственного нигилизма.

Проблема не в том, что мы перестали соблюдать законы. И не в том, что наши представления о справедливости деформировались и извратились. Настоящая проблема в том, что это произошло одновременно.

Когда Глеб Жеглов подбрасывал карманнику кошелек, он аргументировал это соображениями справедливости, которая выше закона: «Вор должен сидеть в тюрьме». Когда 19-летнего парня за грамм гашиша на пять лет отправляют в лагерь, сломав ему жизнь и превратив в преступника и социопата, это аргументируют соображениями законности. На самом деле наше общество давно живет за рамками закона и справедливости, и по всей строгости закона часто отвечает невиновный. И общество уже давно привыкло к этому. Для того чтобы обыватель искренне возмутился беспределом, он должен обнаружить свое сходство с жертвой, понять, что опасность грозит ему лично. Но мы не пытаемся увидеть сходство, мы ищем различия. Успокаиваем себя своими же выводами, что «в милицейских участках бьют и убивают только маргиналов», «убитый был наркоманом», «это же рецидивист, туда ему и дорога».

Человек, оказавшийся жертвой произвола, превращается в прокаженного. Окружающие словно боятся заразиться от него неудачей. Гораздо проще оправдать несправедливость, чем признать ее существование. Человеку, который видит зло и отказывается бороться с ним, приходится идти на конфликт со своей совестью, со сказками, услышанными в детстве, и прочитанными позже историями о героях. Признать себя трусом и подлецом – больно, сделать хоть что-нибудь – страшно, причем страшно подчас не из-за пресловутой системы, которая сама беззуба и труслива, страшно потому, что окружающие не поймут. Куда проще закрыть глаза, назвать черное белым, отрицать очевидное. Даже люди, способные проявить сочувствие, как правило, высказывают его шепотом, говорить о таких вещах вслух неприлично – в доме висельника не говорят о веревке – у нас же вся страна превратилась в один большой эшафот. Даже сами жертвы часто не хотят бороться за свои права, и дело не только в страхе, они действительно подспудно начинают ощущать себя виноватыми, раз уж все, даже подчас близкие люди, уверены в их виновности. «Я же дурак, сам подставился». Формула Глеба Жеглова «Вор должен сидеть в тюрьме» легализует другую, еще более сомнительную: «Дурак должен сидеть в тюрьме». И дураки сидят, тысячами. Режут себе вены, сходят с ума, умирают, но очень редко пытаются бороться за свои права.

В тюрьме написание писем и жалоб – в первую очередь удел сумасшедших. Вменяемые люди занимаются этим крайне редко. В СИЗО к тем, кто пытается противостоять произволу власти законными способами, относятся с большим недоверием. Законами должны заниматься адвокаты, арестанту лезть в бумажки не полагается, по мнению большинства, это только лишь «разозлит следователя», это непростительная глупость, а глупец, быть может, и достоин жалости, но уж точно не уважения. Единственный допустимый способ общения с ментами – это взятка, общаться с ними по их законам считается дурным тоном. В Средние века так относились к профессиональным экзорцистам: люди, по роду службы контактирующие с дьяволом, были нужны церкви, но они сами по себе начинали напоминать колдунов. Если человек пишет жалобы и заявления, к нему относятся как к дурачку, который «делает хуже сам себе», но если он обучает этому колеблющихся – для такого доморощенного адвоката возможны серьезные проблемы с соседями по камере: ты же с толку пацанов сбиваешь, подставляешь их, систему все равно не переиграть, наверное, ты подсадной, мусора подослали, чтобы упечь подольше.

Наше общество заражено комплексом жертвы, но проявляется этот комплекс по-разному. Обывателей можно разделить на несколько категорий.

Одни не верят в то, что они овцы на бойне. До последнего момента они отрицают существование мясницкого ножа, а тех, кто говорит о нем, будут клеймить лжецами и провокаторами.

Другие думают, что смогут тихонько договориться с мясником по-людски. Как правило, у них не получается, с овцами никто не говорит по-людски.

Третьи давно смирились со своей судьбой, смерть на бойне они воспринимают как должное.

Четвертые пытаются сбежать или хотя бы возмущенно блеять. Если они создают проблемы, их травят собаками. Но собаки не всегда успевают добежать, бунтарей быстро затаптывают другие овцы.

В своем недавнем заявлении министр внутренних дел Анатолий Могилев произнес замечательную фразу: «Если я приду к вам в спальню с барабаном и начну барабанить против того, что птицы садятся на мой балкон. Это нормально?». Над этим высказыванием издевались многие журналисты и блогеры, но если опросить случайных прохожих, хотят ли они, чтобы в городе запретили митинги и акции протеста, существенный процент согласится. Овцам, которых ведут на бойню, неприятно, когда их соседи по загону возмущаются и стучат копытами.

Недавно довелось в очередной раз пообщаться с работником Печерской районной прокуратуры, который сказал фразу, достойную министра: «Любая акция протеста – это уже хулиганство, нарушение общественного порядка». Проблема в том, что в каждую спальню уже давно забрался похожий на гофмановского персонажа Могилев, он наклоняется над спящими и пьет их дыхание. Если в комнату войдет человек с барабаном – спящий проснется. Это неприятно обоим: вампиру придется прервать свою трапезу, а спящий будет вынужден посмотреть в глаза своему страху. Очень трудно оставаться безучастной жертвой после того, как посмотрел своему палачу в глаза, но бросать ему вызов страшно. Гораздо проще спать. Самое смешное, что барабанщик не сможет разбудить крепко спящего обывателя, скорее всего, обыватель даже не услышит и не увидит возмутителя спокойствия, но сама возможность пробуждения пугает до дрожи.

Власть до такой степени ощущает свою слабость, что борется даже не с экстремизмом и не с протестом, а с безвредными призраками протеста. И именно эта борьба придает призраку силу, он все громче завывает и бряцает кандалами, еще чуть-чуть и он обретет плоть.

От полного краха систему спасает только лишь то, что страх и глупость обывателя немного сильнее, чем страх и глупость власти.

Интермедия. Полтавский ГОК. Хроника противостояния[29]29
  Статья размещена по адресу: http://echo.msk.ru/blog/volodarski/703342-echo/ (Прим. ред)


[Закрыть]

Все СМИ с большим удовольствием дублируют новость о том, как на донецкой шахте рабочий повторил подвиг Стаханова, гугл сходу находит больше сотни публикаций.

Тем временем в Полтаве рабочие города Комсомольска и владельцы Полтавского горно-обогатительного комбината тоже занимаются исторической реконструкцией, к сожалению, она освещается в СМИ куда слабее. Реконструируют 19 век, начало индустриализации, славную пору дикого капитализма, когда рабочие пахали за копейки по 12 часов в день, умирали пачками из-за нечеловеческих условий труда, а профсоюзных активистов преследовала полиция и наемные головорезы.

Экскурс в историю получается очень, очень реалистичным. Разве что у наемных головорезов теперь в руках автоматы, которых так не хватало в 19-м веке.

Анализа в этом тексте будет мало, по большей части сухие факты. Владелец комбината, на котором производятся железнорудные окатыши, – швейцарская фирма Ferrexpo, которая, в свою очередь, принадлежит украинцу Константину Жеваго, народному депутату, кстати говоря. Ему вообще много чего принадлежит, в частности банки, но о них немного ниже.

Рабочие на заводе получают в среднем 2975 гривен в месяц, это данные из лояльных к Жеваго источников. Я вот, например, работаю в хорошо кондиционируемом офисе, при этом не особенно напрягаясь, и получаю ощутимо больше. Большинство моих читателей, я полагаю, тоже. А рабочие на полтавском ГОК вкалывают по 56 часов в неделю, в аду. При этом, недавно они потеряли льготы за «работу на вредном производстве» (дополнительный отпуск, надбавку к зарплате, раннюю пенсию) их труд руководство компании признало достаточно безопасным и высокооплачиваемым.

Итак, хронология событий:

1-е августа. Начало борьбы. Итальянская забастовка. Суть итальянской забастовки можно свести к двум формулам «работай медленно» и «работай по правилам». Если с бюрократической точностью соблюдать все нормы техники безопасности, производительность труда может снизиться в несколько раз. При этом рабочего нельзя обвинить в саботаже – он действует строго по правилам, хоть и понимает их немного буквально. Требования рабочих:

1) Повышение заработной платы не менее чем в 2 раза.

2) Уменьшение дневных и месячных норм труда до уровня соответствующего требованиям техники безопасности и физическим возможностям человеческого организма.

3) Возвращение «первого списка вредности» и соответствующих социальных и пенсионных льгот всем работникам карьера.

2-е августа. Отгрузка руды упала до 60 %. Техника безопасности на высоте.

3-е августа. Руководство комбината начинает использовать штрейкбрехеров, но, несмотря на это, завод работает примерно в половину мощности. В конфликт вмешивается зам. губернатора Полтавской области. Администрация области и протестующие договариваются о формировании комиссии с целью изучения сложившейся ситуации.

4-е августа. Руководство завода отменяет правила техники безопасности.

5-е августа. Начало точечных акций против компании Ferrexpo, в знак солидарности левые активисты забрасывают собственность в Киеве Жеваго макаронами («не надо вешать нам лапшу на уши»), покрывают граффити, обклеивают листовками.

6-е августа. Двое профсоюзных активистов получают неправильно оформленные повестки в прокуратуру г. Комсомольска. Один рабочий уволен за отказ подписать новые правила техники безопасности.

7-е августа. Наконец-то в полную силу задействуют штрейкбрехеров. 70 человек. Новоприбывших работников предприятия охраняют сорок сотрудников частной охранной компании с автоматами.

9-е августа. В Тернополе группа левых активистов атакует принадлежащий Жеваго банк «Финансы и кредит» с помощью лампочек прямого действия. Разбрасываются листовки в поддержку Полтавского ГОК.

11-е августа. Пожар в лагере штрейкбрехеров, причина – непогашенная свечка. Один бульдозерист сгорает заживо. Штрейбрехеры живут в совершенно нечеловеческих условиях, хуже – только лишь их условия работы.

13-е августа. Госпромнадзор запрещает работу предприятий-подрядчиков из-за полного нарушения всех норм безопасности.

Ждем развития событий.

Тем временем компания Ferrexpo занимается виртуальными войнами, пытаясь представить протест рабочих как «заказную политическую акцию». Люди с пустыми дневниками делятся в комментариях в ЖЖ односложными разоблачениями, которые сводятся к простой формуле: «вы, конечно же, саботируете производство за деньги, потому что бесплатно никто ничего не делает». Вершиной работы PR-мастеров Жеваго следует считать статью, в которой фигурируют изнасилования карликов, ректальные тараканы, буденовки и латекс.

Помимо трэш-журналистов и бандитов с автоматами Ferrexpo покупает и прокуратуру с милицией. Еще до начала забастовок, 27-го июля, лидеров профсоюза Народная Солидарность пытались незаконно арестовать.

Вся эта история похожа и одновременно не похожа на ситуацию с Химкинским лесом и трассой. В России беспредел санкционируется наверху, власть говорит капиталу: «можно!», и начинаются пляски с ментами и ряжеными нацистами. В Украине, напротив, капитал диктует власти свою волю, покупая силовиков и чиновников.

Именно поэтому в России громят в первую очередь мэрии, а у нас – банки.

Хотя по-хорошему, конечно, заслуживают и те, и другие.