Текст книги "Юнгаши"

Автор книги: Александр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

III

День был холодный, ясный и тихий. Мороз прихватывал нос и щеки, но Володька шел медленно, экономя силы. Набережные Фонтанки были пустынны, они словно обезлюдели. Лишь кое-где на середине реки у одиноких прорубей маячили фигуры неуклюже закутанных женщин. Они ведрами черпали воду, переливали ее в бидоны и чайники. Не спеша, стараясь не расплескать, уносили в расположенные поблизости дома.

Володька уже пересек Фонтанку, оставив позади мост Ломоносова, увенчанный четырьмя массивными гранитными башенками, миновал здания типографии и драматического театра. До цели оставалось каких-нибудь два квартала пути. И тут из подворотни полуразрушенного дома услышал оклик:

– Куда торопишься, пацан?

Володька остановился. Из подворотни навстречу ему вышел невысокий мужчина средних лет в поношенной флотской шинели, черной шапке-ушанке, в добротных серых валенках. Левая нога у него не сгибалась в колене, и, шагая, он припадал на правую, как-то неуклюже покачивался.

Мужчина загородил Володьке дорогу.

За время блокадной жизни Володьке приходилось видеть на улицах всякое, и он не испугался внезапного появления необычного прохожего. «Инвалид, видать, – подумал с сочувствием. – Может, помощь требуется?»

– Иду по делам, – сказал как можно спокойнее.

– Это какие же у тебя дела? – По лицу мужчины скользнула недоброжелательная усмешка, и Володьке стало не по себе. – Наверняка на толкучку торопишься, а? – Мужчина таинственно подмигнул Володьке.

До Сенной было и впрямь недалеко, но еще ближе находился Апраксин двор. Можно сослаться на работу, что туда идет, но Володька презирал всякое вранье, да и таить ему было нечего.

– Может, и на толкучку, – ответил прямо. – А вам-то что?

Хитро прищурившись, мужчина наклонился к Володькиному уху.

– А зачем туда ходить-то? – И положил руку на Володькино плечо. – Мы и тут сторговаться можем. Чего покупать-то собрался? У меня тоже кое-что имеется.

Неторопливо, почти торжественно он вынул из кармана шинели бумажный пакет, чуть приоткрыл его. Из пакета заманчиво, соблазнительно выглядывал крохотный кусочек черного хлеба.

У Володьки перехватило дух.

– Хлеб… – в каком-то неистовом удивлении прошептал он и потянулся рукой к пакету.

– Постой, не спеши, – охладил его пыл мужчина. – А что в обмен?

С нескрываемой поспешностью Володька достал из портфеля заветный сверток. Непослушными пальцами, путаясь, размотал наволочку.

– Вот, – буркнул себе под нос, не глядя на незнакомца.

– Что это? – удивленно просипел мужчина, пряча пакет с хлебом обратно в карман.

Он взял статуэтку и подкинул ее в руке, как бы проверяя на вес.

– Антиквариат, – вспомнил Володька мудреное слово.

Мужчина, несмотря на хромоту и неказистый вид, оказался на редкость юрким и общительным. В разговоре нажимал на букву «р», которая перекатывалась у него во рту, как горошина.

– Антиквариат, говоришь? – криво усмехнулся он. – А ты не врешь?

Он снял с правой руки перчатку, пальцами стал усердно ощупывать статуэтку. Указательным тронул острие трезубца, укололся и успокоился.

– Зачем мне врать-то? – Володька обиженно сверкнул на мужчину глазами. – Что я, Мюнхаузен какой-нибудь?

– Ишь ты, Мюн… как ты говоришь?.. хаузен?.. Силен, бродяга, грамотный, – с деланным восхищением продолжал рокотать мужчина, лизнул уколотый палец и вдруг выпалил: – Наверное, в Эрмитаже украл?

Володька обиделся. Он сроду ничего чужого без разрешения не брал. Кроме соседкиных санок, которые вернул.

– Не крал я, – огрызнулся он. – И вообще… Не хотите – как хотите. Давайте обратно. – И потянулся за статуэткой.

– Погодь, не торопись, – увернулся мужчина, сделав шаг назад, и вроде бы примирительно добавил: – Рассмотреть требуется, ну и… поторговаться. – А сам продолжал пятиться.

Но Володьке уже расхотелось заниматься торговлей. Да и поведение приставшего к нему прохожего не нравилось.

– Отдайте, дяденька, – чуть не плача стал упрашивать он. – Отдайте… Мне надо идти… на работу…

– Да не канючь ты… Ну чего нюни распустил?.. Успеешь на работу. Говорят тебе – рассмотреть требуется.

Пятясь, мужчина уводил Володьку в подворотню, из которой так внезапно появился.

– Не хочу, отдайте! – повысил голос Володька. – Не продаю я…

С протянутыми руками он еле поспевал за юрким и нахальным незнакомцем.

– Что здесь происходит, граждане? – Властный голос послышался совсем рядом. – Почему шумим?

Три моряка как из-под земли выросли. Два рослых матроса с винтовками и невысокий коренастый старшина с пистолетом в кобуре на длинных ремешках. Судя по нарукавным повязкам, комендантский патруль.

Юркий мужчина вмиг преобразился. Словно его на ходу подменили. Он подтянулся, левую руку, в которой держал статуэтку, опустил, а ладонь правой молодцевато поднял к виску.

– Здорово, братва! – бросил по-свойски. – Привет фронтовикам-балтийцам!

– Привет, – неохотно ответил старшина. – Чего с мальцом не поделил?

Юркий покосился на Володьку, который ошалело хлопал глазами.

– Да вот, – показал он на статуэтку, – обмен товаром.

– Обмен? – переспросил старшина и повернулся к Володьке. – Или обман?

– Угу, обмен, – уныло подтвердил Володька. Ему ни с того ни с сего стало жаль хромого незнакомца.

– Смотри не прогадай, – посоветовал старшина и добавил, весело сощурившись: – Продавец редкостей.

Володька стыдливо пялился в землю.

А мужчина как-то неестественно заторопился, замельтешил.

– Не беспокойтесь, не обижу. – Он протянул статуэтку Володьке. – Держи, орел, свое сокровище. Потом поговорим.

Володька принял статуэтку, не зная, что теперь с ней делать.

– Ну-ну. – Старшина оценивающе оглядел юркого и вроде между прочим спросил: – Документы, надеюсь, в порядке?

– Само собой, я ведь тоже фронтовик, – забеспокоился тот. – Всего неделя, как из госпиталя выписался.

– Предъявите, – потребовал старшина и обратился к одному из матросов: – Степан, глянь-ка, что у него там, а я с мальчишкой поговорю.

– Есть. – Степан поправил винтовку за плечом, подошел к юркому. – Давай выполняй команду.

Мужчина нехотя полез рукой за пазуху.

Снаряд прилетел откуда-то с юго-запада, из-за Пулковских высот. Угрожающе прошелестев над окрестными кварталами, он взорвался на набережной Фонтанки, неподалеку от драматического театра. В соседних домах зазвенели разбитые стекла.

И тут же из громкоговорителей, установленных на фасадах зданий, послышались тревожные сигналы, предупреждающие об опасности.

«Граждане, внимание! Район подвергается артиллерийскому обстрелу! – объявил диктор. – Всем укрыться в убежище!»

Люди, пришедшие на Фонтанку за водой, поспешно расходились.

Володька стоял, нерешительно глядя на старшину.

Тот осмотрелся, оценивая обстановку, и, уловив немой вопрос Володьки, сказал:

– Ты вот что, малец, мотай отседа. А то не ровен час… На-ка, возьми… – Он достал из противогазной сумки маленький сверток и неловко сунул Володьке. – Сухарик тут… Прости, больше ничего нет. Беги, сынок. – Он похлопал его по плечу и легонько подтолкнул.

Сухарь! Если размочить в кипятке… Лучшего и желать не приходится. Поспешно сунув дар старшины и злополучную статуэтку в портфель, Володька со всех ног припустил домой. И откуда силы взялись!

Он уже был у моста, когда в воздухе снова завыл снаряд. Володька присел, спрятавшись за гранитный парапет, и невольно обернулся. Вдоль набережной вприпрыжку убегал юркий. Вслед ему что-то кричал, размахивая пистолетом, старшина. Матросы из патруля с винтовками на изготовку преследовали беглеца.

А вой снаряда нарастал. Упал он в то самое место, где бежал юркий. Взрыв поднял ввысь и разметал по сторонам куски мерзлой земли, камней и железа.

Когда пыль осела, на месте падения снаряда осталась лишь глубокая воронка. В стене углового дома зияла огромная пробоина.

Патрульные подошли туда, постояли над воронкой и, вскинув винтовки на ремень, скрылись в ближайшем подъезде.

Володька, не помня себя, вскочил, перебежал мост и шмыгнул в первый попавшийся двор. На Фонтанке продолжали греметь взрывы, а он упорно, неистово пробирался через кучи мусора и развалин. «Домой, – сверлило в мозгу. – Скорее домой…»

Добравшись до своей комнаты, он почувствовал себя неимоверно уставшим и разбитым. И окончательно сник, обнаружив пропажу портфеля. Вместе с кусочком сухаря, подаренным старшиной, и злополучной статуэткой. Наверное, потерял, преодолевая завал в проходном дворе. Он лез, а снег и битые кирпичи осыпались. Мог и совсем застрять, если не подвернулась бы свесившаяся со столба проволока, за которую он ухватился и подтянулся.

Нужно было идти в мастерскую, но Володька ничком повалился на диван. Горько и обидно было сознавать свою беспомощность. «Тоже мне торгаш. Поплелся на толкучку! – мысленно ругал он себя. – Слюнтяй! Раззява!..»

А что толку от ругани? Потерянного не вернешь. Сил идти на поиски не хватало. Хотелось лежать и лежать.

Подняться Володька уже не смог. Ему удалось только перевернуться на спину и положить голову повыше на подушку. Так было удобнее: можно заглянуть в окно и комнату всю видно. Знакомая обстановка успокаивала, убаюкивала.

За окном через незамерзшее, перекрещенное бумажными полосками стекло виднелась гранитная набережная Фонтанки. Несколько женщин снова толпились на льду реки вокруг проруби, стараясь ведрами и кастрюлями зачерпнуть воду. Володьке показалось, что среди них была и соседка Серафима, но никакой надежды это в него не вселило.

Попытался читать. Достал «Пятнадцатилетнего капитана», раскрыл на самом интересном месте. Мальчишка-моряк управлял кораблем, смело шел навстречу штормам, сражался с коварными врагами. Вот бы ему, Володьке Чистякову, попасть на корабль. Ведь ему тоже пятнадцать, и он сумел бы совершить мужественный подвиг. Не хуже того, жюль-верновского, героя.

Мечты, то радостные, то печальные, сдавливали грудь, перехватывали дыхание. И уносили далеко – в мир нереального и несбыточного.

IV

Очнулся Володька от внезапного толчка. Резкого, требовательного. Открыл глаза и в первый момент ничего не увидел. Мелькали перед глазами какие-то пестрые круги, клубился туман. Потом показался солнечный зайчик на подоконнике. Значит, утро наступило и к весне дело идет. Зимой в это окно солнце не заглядывает, мешают соседние дома. А зайчик лишь отражение от противоположного верхнего окошка.

Перевел взгляд в комнату – из тумана выплыло лицо деда Трофимыча. Землистое, испещренное глубокими морщинами, но, как всегда, доброе, приветливое. И озабоченное.

Старик сидел на краю дивана и тряс Володьку за плечо.

– Ну, наконец-то, – облегченно вздохнул Трофимыч, – а я уж напужался. Думал – все, не добужусь.

За трудную блокадную зиму Володька привязался к Трофимычу, а после смерти матери не было у него человека ближе и дороже.

– Деда, – тихо выдавил он. – Пришел?

В глазах у мальчишки и радость, и благодарность, и надежда.

– Я-то пришел… – Трофимыч глухо кашлянул в кулак. – А вот ты, Володенька, чегой-то не пришел. Думаю: «Куда подевался мой помощник?» А ты эвон как… Занемог, видать?

Говорил Трофимыч так, будто редкость какая – человек в блокаде занемог. А ведь сам-то – по всему видно – едва держался, того и гляди, богу душу отдаст.

Володька чуть не заплакал.

– Не беспокойся, деда. – Постарался даже улыбку изобразить, но ничего из этого не вышло. – Я полежу и встану.

– Чего уж тут… какое беспокойство? – все так же тихо продолжал Трофимыч. – Только я так думаю, Володенька: лежать таперича никак нельзя. Встать тебе надоть, и немедля.

– Не смогу я, деда, – обреченно сказал Володька. – Сил нет.

Голос у него почти совсем пропал, и весь он словно застыл на своем диване. Только в глазах теплилась жизнь да губы едва заметно шевелились, когда он произносил слова.

– Негоже это, Володенька, нельзя лежать-то, понимаешь? – продолжал настаивать Трофимыч. – Два дня лежишь уже, хватит. Дай-кось я те помогну.

Старик привстал, подхватил Володьку за плечи и помог ему сесть.

– Голова кружится, – сказал Володька и хотел снова лечь, но дед удержал его.

– Знамо, кружится, – согласился Трофимыч. – Оно и понятно: отощал. А ты сиди, превозмогай… А мы счас кое-что сообразим… Я вот тут принес…

Двигался дед медленно, пальцы рук у него дрожали. Он полез в карман своего потертого суконного пальто и достал какую-то дощечку. Темно-коричневого цвета, размеченную полосами на квадратики.

– Шоколад? – ахнул Володька и жадно сглотнул слюну.

Давно, еще до войны, когда Володьке и лет-то было всего ничего, отец, возвращаясь домой с работы, иногда приносил ему большую плитку шоколада. «Ешь, Вовка, набирайся сил, – говорил отец, взлохмачивая сыну волосы. – И пусть вся твоя жизнь будет такой же сладкой». Тогда жизнь у них была действительно сладкой – очень интересной и радостной.

– Нет, Володенька, не шоколад это, – произнес Трофимыч. – Но тоже сгодится на худой конец… Столярный клей это, Володенька. На черный день берег. Знатный студень получится.

Через полчаса Володька черпал ложкой прямо из кастрюли сваренную Трофимычем вонючую бурую жижу. Хлебал, с трудом, преодолевая отвращение, торопливо, обжигаясь и давясь.

– Спасибо, деда, – сказал, закончив есть и облизнув ложку.

Ни удовольствия, ни сытости он не испытывал. Но почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, словно внутрь ему поставили маленькую волшебную грелку. И от этого стало легче на душе.

– Остудить бы, оно чуток повкусней. Настоящий студень почти, – заметил деловито Трофимыч. – Ну да ничего. Подкрепился – и ладно… А теперь собирайся.

– Зачем? – удивился Володька.

С позавчерашнего дня он испытывал полное безразличие к своей судьбе, и неожиданное предложение Трофимыча его озадачило.

– В эвакуацию бы тебе, Володенька, – рассудительно прошамкал старик. – Говорят, через Ладогу по ледовой дороге детей вывозят из блокады-то. Вот и тебе бы надоть.

– Не хочу я в эвакуацию, деда, – сказал Володька.

Разговоры об эвакуации еще при матери велись. Но все они кончались ничем. Не хотелось Чистяковым уезжать из Ленинграда.

– Понимаю, кому ж охота с родных мест, – успокоил Володьку Трофимыч и, помедлив, добавил: – Тогда рекомендую я тебе, Володенька, к флотским податься. На наших харчах ты не продержишься, а там, кажись, получше.

– Но я… – попытался было возразить Володька.

– Знаю, знаю, – перебил его Трофимыч. – Кое-что кумекаю… Есть у меня один дружок, Иван Иваныч Селезнев прозывается, он в порту на буксире служит. Счас он у стенки должон стоять, у причальной. Зимует там. Пойдешь к нему, я записку дам. Запомни: буксир «Силач»… Так что собирайся.

Вышли они вместе. В хозяйственной сумке, с которой еще мать на работу ходила, Володька нес свои скудные пожитки: майку и трусы, рубашку, полотенце, кружку с ложкой. Прихватил и «Пятнадцатилетнего капитана». Собрать самое необходимое ему помог Трофимыч.

Записку Трофимыча Володька аккуратно свернул и спрятал за пазуху. Поверх рубашки надел стеганую ватную телогрейку, тоже доставшуюся в наследство от матери. Потуже нахлобучил на голову старый отцовский шлем-буденовку с большой красной звездой над козырьком и макушкой в виде пики. Двигались медленно, осторожно, поддерживая друг друга, обходя снежные и мусорные завалы.

У Старо-Калинкина моста Трофимыч распрощался.

– Дальше пойдешь один, – сказал он Володьке. – Не торопись, силы-то береги. Все вдоль Фонтанки иди, пока залив не откроется, а там уж рукой подать. Чай, повстречаешь кого, из местных. Подскажут.

– А как же ты, деда? – угрюмо спросил Володька.

– За меня не беспокойся, Володенька, как-нибудь продержусь, бог даст – выживу. Теперь ты о себе должон подумать.

– Может, я еще вернусь, – несмело предположил Володька.

– Знамо, о чем речь? – охотно согласился Трофимыч. – Обязательно вернешься. Только потом уж, когда ворога проклятого осилим. А теперь ступай, Володенька, ступай… Прощай…

– Прощай, деда. Спасибо тебе… – Володьке стало грустно, расставаться с Трофимычем не хотелось.

– Чего уж там… – Трофимыч тоже старался скрыть охватившее его волнение. – Не забудь: буксир «Силач», капитан Иван Иваныч Селезнев.

На прощание Трофимыч обессиленно поднял руку, помахал Володьке, а потом долго смотрел ему вслед.

V

Сухов поднес записку к фонарю и внимательно прочитал.

– Та-ак, ясно, – сказал с горечью и опять наклонился к Володьке. – С нами пойдешь, Володя?

Для Володи все происходящее было как во сне. Переживания и мытарства последних дней, постоянное, болезненно сосущее чувство голода так измотали его, что он потерял представление о реальности. Добравшись до буксира «Силач» и не найдя здесь никого, он впал в отчаяние. Появление моряков пробудило в нем надежду, но она быстро угасала. Посторонние люди – что им до него? Верно, один раз выручили. Даже сухарь дали, которым он по своей глупости не сумел воспользоваться. Но там, на Фонтанке, другое дело. Помогли – и до свидания. А теперь? Как можно помочь ему, если он и двигаться-то не в состоянии?

– Я лучше тут… – прошептал он и закрыл глаза.

– Тяжелый случай, – вздохнул старшина, выпрямляясь.

– Не бросать же… – Степан с тревогой посмотрел на Сухова.

Колебался старшина недолго. Возможно, он вспомнил в тот миг свою шестилетнюю дочурку, эвакуированную из Подмосковья в Среднюю Азию. Или страшные картины гибели людей, свидетелем которых довелось ему быть на войне.

– Ясно, оставлять нельзя. Пропадет малец… Возьмем с собой. – Последние слова Сухов произнес решительно, будто отметая все сомнения. – Однако нести придется, сам он идти не сможет.

– Донесем, чего там. – Степан собрался было взять Володьку на руки. – Он легонький.

Но Сухов отстранил его:

– Погоди, я сам. А ты глянь-ка, нет ли вещичек при нем.

Степан отыскал Володькину сумку, заглянул в нее.

– Имеется кое-что. Одежонка тут, книжка.

– Забирай, пошли. Да запчасти не забудь. И Корытова кликни: пора, мол, закругляться.

Старшина легко поднял Володьку на руки и, осторожно ступая по наклонному трапу, бережно понес наверх.

На «Галс» они прибыли, когда уже стемнело. Полусонный, уставший вахтенный встретил их стандартным вопросом:

– Как успехи?

– Порядок, – ответил Сухов, не вдаваясь в подробности.

Машинисты приютили Володьку в своем кубрике. Здесь было тепло и уютно. Вечером он почти вдоволь наелся перлового супа. За ночь выспался. Даже сказочный сон видел. Будто летел он на воздушном шаре через море и отца повстречал. Отец промчался мимо на краснозвездном истребителе. Совсем близко мелькнуло его лицо. «Держись, сынок, шторм надвигается!» – услышал Володька, но ответить ничего не успел. Самолет исчез, а на море началась буря. Воздушный шар понесло, завертело, потянуло вниз, в кипящие волны.

Володька испугался и проснулся. И не сразу понял, где находится. Рядом слышались приглушенные шаги, сдержанное дыхание, тихий говор. Он приоткрыл глаза и увидел Степана – тот увязывал какой-то парусиновый мешок. В глубине кубрика маячили фигуры еще трех матросов, незнакомых Володьке. Из их разговора он уловил обрывки фраз: «пока не надо, пусть отоспится», «заморенный больно», «еще не докладывали», «сложный вопрос».

«Про меня говорят», – догадался Володька и отвернулся. Значит, он вроде бы в гостях. А что с ним будет дальше? Вот бы насовсем здесь остаться! Он бы на корабле все делал, даже из пушки стрелять научился. Нет, вряд ли оставят. Скорее всего отправят домой. А там? Опять один?..

Раздумья Володьки прервал старшина Сухов, тронул его за плечо:

– Володя, попей-ка чайку.

Володька зашевелился, открыл глаза. Сухов сидел рядом с ним, на краю рундука. В одной руке он держал жестяную кружку, в другой – ломтик хлеба.

Посреди кубрика за столом расположились моряки. Большой медный чайник, источая пар, гулял по кругу.

– Спасибо. – Володька приподнялся, взял кружку и хлеб. Старшина, чтобы не смущать его, отошел к столу. Ел Володька не торопясь, стараясь не уронить ни крошки хлеба. Когда он закончил, Сухов подсел снова.

– Согрелся чуток, малец-удалец? – спросил весело.

– Согрелся. – Володька благодарно посмотрел на старшину.

– Ну-ну, молодцом… – Лицо Сухова вдруг посерьезнело, стало озабоченным. – А теперь… видишь, какое дело… Надо тебе начальству показаться. Сейчас общий сбор будет… Ну и… Словом, своим ходом сможешь?

И как бы в подтверждение его слов, в кубрике прозвенел звонок. Из динамика, висевшего над массивной металлической дверью, строгий голос приказал: «Команде построиться на юте!»

Володька не понял, что означает слово «ют», но спросить постеснялся. «Потом узнаю», – решил про себя.

Моряки стали быстро собираться и выходить по трапу наверх.

Подошел Степан, приветливо кивнул Володьке.

– А Довгань-то еще не знает? – спросил у Сухова.

– Нет еще, сразу командиру доложим.

– Смотри, как бы осечки не вышло.

Разговор велся тихо, намеками, но Володька понял: опять о нем речь. Решалась его судьба. В груди у него что-то сжалось. «Так и есть, – мелькнула тревожная мысль, – отправят домой». И ему захотелось без промедления решить этот вопрос.

– Дядя моряк, – робко обратился он к Сухову, – а можно мне на корабле остаться?

Старшина глянул на него как-то по-особенному тепло, дружески похлопал по плечу.

– Конечно, можно… Останешься… – И после небольшой паузы добавил: – Если получится… Соображаешь?

Володька не представлял, что именно должно получиться, но тем не менее согласно кивнул головой:

– Понятно.

И лишь унылая улыбка выдавала его сомнения.

– Ну вот и договорились, – ободрил его Сухов. – А теперь быстро собираться и на ют – на корму, значит.

«Ют – это кормовая часть палубы», – отметил Володька, довольный своей догадливостью.

– И выше голову, – добавил Степан. – Флот бравых любит.

На верхнюю палубу Володька вышел вместе с ними. С любопытством оглядываясь по сторонам, пробрался на корму, где выстраивался экипаж «Галса», и занял место в строю, как велел Сухов: во второй шеренге, на левом фланге отделения машинистов, как раз рядом со Степаном. Моряки с нескрываемым интересом рассматривали его. В стеганой ватной телогрейке, красноармейском шлеме и старых отцовских сапогах, которые были велики, выглядел он в строю моряков странно. И сразу привлек внимание командира тральщика «Галс» капитан-лейтенанта Приходько. Обходя строй, капитан-лейтенант остановился напротив отделения машинистов и спросил:

– А это что за диво?

Он повернулся к стоявшему рядом мичману Довганю. Тот лишь развел руками:

– Не могу знать, – и сердито зыркнул на Сухова.

По спине у Володьки побежали мурашки. Он еле стоял на ногах, но голову все же старался держать, как советовал Степан, высоко и прямо.

– Разрешите доложить, товарищ командир, – отозвался из строя Сухов. – Мальчонка это, вчерась в городе подобрали.

– Что значит «подобрали»? – нахмурился командир.

– Я же посылал вас запчасти искать, – раздраженно вставил Довгань.

– Нашли и запчасти, – сказал Сухов. – А мальчонку на заброшенном буксире обнаружили. Совсем плох был. Оставить – пропал бы. Вы же знаете, товарищ командир, что в городе-то творится.

Говорил Сухов убедительно.

Приходько потер подбородок, обвел взглядом строй моряков, застывших в ожидании решения командира, еще раз глянул на Володьку. Тому показалось, что глаза строгого капитан-лейтенанта потеплели.

– Та-ак… – Командир помедлил, о чем-то раздумывая. – И что вы предлагаете? – спросил у Сухова.

– Разрешите его у нас оставить. – Сухов подался вперед. – В отделении машинистов, юнгой.

– Но это не положено, – сказал командир. – У нас боевой корабль, требуется специальное разрешение.

Приходько вопросительно глянул на Довганя, но мичман хмурился и молчал.

Чувствовалось, что ему эта затея не по душе.

– Может, доложите, кому следует, – продолжал настаивать Сухов, почувствовав в голосе Приходько нотки сожаления. – А, товарищ командир?

Приходько действительно колебался. С одной стороны, он был связан формальными обстоятельствами. С другой – и мальчишку жаль.

– Ну а сам-то он как считает? – Командир в упор посмотрел на Володьку. – Хочет юнгой стать?

– Хо-чу, – выдавил Володька совсем не по-боевому. И замер, опустив голову: что дальше?

А дальше ему пришлось все рассказать о себе. Как его зовут, где живет и как остался один. Как по совету деда Трофимыча отправился на буксир «Силач».

И, окончательно осмелев, он с мольбой в голосе попросил:

– Возьмите меня в юнги, дяденька. Я все изучу, обещаю.

– Так уж и все?.. Лихой… – Было видно, что командиру Володька понравился. – Хорошо, я поговорю в штабе. Только для начала два условия. Первое: никогда не канючь. И второе: называть меня надо не дяденькой, а… как?

– Товарищ командир, – быстро сообразил Володька.

– Верно, понятливый. А пока – марш в кубрик.

Если бы ноги у Володьки были покрепче, он подпрыгнул бы от радости.