Текст книги "Неорационализм"

Автор книги: Александр Воин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

б) в отношении воздействий чисто человеческих, обусловленных субъективным фактором воли человека, который так-же не может быть (принципиально) вычислен заранее, т. е. – не предопределен.

Здесь возникают два вопроса:

1. Как субъективный фактор воли человека вяжется с рационалистической моделью как таковой?

2. Чего стоят модели познания, описывающие общество,

если в них присутствует субъективный фактор (воли чело-

века), который принципиально не предопределен и, следовательно, не может быть спрогнозирован?

Попробуем ответить на них.

Во-первых, как в рамках рационалистической причинно-следственной модели появляется вдруг субъективная воля или индивидуальность? Напомню, что рационализм (по край-ней мере; сегодняшний и тот, который я исповедую) исходя из причинности всего происходящего, не отрицает и случай-ности. Заметим далее, что для возникновения такого явления, как индивидуальность, личность есть бесчисленное множест-во причин как случайных, так и неслучайных. Напомню, что разделение на случайные и неслучайные причины (воздейст-вия) условно, безусловно однако то, что сколько бы мы не выделили причин, которые мы можем изучить в прошлом или спрогнозировать на будущее, всегда останется еще бес-численное множество случайных неучтенных причин, кото-рые как бы ни мало было воздействие каждой из них в от-дельности (не говоря о том, что могут быть и такие, для которых оно не мало) в сумме могут давать воздействие отнюдь не пренебрежимое. Иными словами, процесс форми-рования личности (также как и общественный процесс) – не абсолютно детерминирован. Сложившаяся личность пред-ставляет собой некоторую устойчивость, определяющую ре-акцию человека на внешние обстоятельства. Поскольку лич-ность человека не может быть абсолютно точно описана и поскольку любой акт воли человека определяется его лич-ностью и внешними воздействиями, среди которых всегда есть бесчисленное множество, случайных, то и проявления воли человека не предопределены, принципиально не могут быть точно вычислены, и содержат субъективный элемент, (вышеупомянутую устойчивость, именуемую личностью). Итак мы видим, что как возникновение личности, так и акты воли ее являются вполне причино обусловленными, что остав-ляет субъективную волю в рамках рационализма. Это однако не устраняет субъективности, которая есть обобщение бесчисленного множества случайностей с наложенной поверх них устойчивостью, именуемой личностью.

Что касается ответа на второй вопрос, то частично он уже дан выше в главе 1: любая наша модель, в том числе модель общественного процесса верна лишь в определенных условиях. Прилет кометы может нарушить ее применимость, что однако не причина для отказа от пользования моделя-ми. Что касается человеческого субъективного фактора, то заметим, что человеческий и субъективный это не одно и то же. Человеческий содержит в себе субъективный элемент, но есть и объективный, связанный с общечеловеческой при-родой и общественными связями и теми причинами форми-рования личности (личностей), которые нет оснований отно-сить вполне к случайным (генотип, воспитание, среда и т. д.). К тому же в общественных моделях нас интересует, как правило, не отдельный индивид, а массы, при переходе к которым роль субъективного фактора убывает, благодаря осреднению по многим индивидуумам. Таким образом пове-дение масс может прогнозироваться с вероятностью отличной от нуля, но тем не менее принципиально не равной единице. И судя по тому, как трудно прогнозировать хотя бы эконо-мическое поведение масс, а также наличие стремительных поворотов в ментальности, связанные с воздействием хариз-матических личностей, вероятность эта не может быть даже сильно близка к единице.

Так что же все-таки дают общественные модели? Они дают оценку того, что произойдет в том или другом случае в предположении, что ментальность масс не изменится скачкообразно. Как всегда в предположении, но такова судьба. Кроме того эта ментальность, хоть и прыгает иногда скачкообразно (и непредсказуемо), но не слишком часто и прыжки эти все равно пляшут вокруг некоторой точки обусловлен-ной общечеловеческой природой и связями общества.

В то же время, оценивая различные общественные явления мы не должны забывать о принципиальной возможности воздействия на ментальность или дух масс, что в свою оче-редь может привести к резкому изменению системы вместе со всеми процессами в ней текущими, т. е. составить квант действия. Это особенно относится к воздействиям, могущим привести к массовой деморализации общества или, наоборот, взлету духа фанатичного характера. И то и другое настоль-ко изменяет систему, что подавляющее большинство процес-сов, в том числе экономический, культурный и т. д. начина-ют протекать иначе, чем до такого воздействия. В качестве примера можно указать на революцию Хумейни, в основе которой воздействие на ментальность общества в сторону резкого взлета фанатичной религиозной духовности, приведшее к глобальному изменению системы вместе со всеми про-цессами в ней текущими.

Теперь, опираясь на предложенную модель детерминизма, я покажу, как немодельный подход приводит к переоценке степени устойчивости процесса развития человеческого об-щества в марксизме и недооценке в экзистенциализме. Начнем с марксизма.

Во-первых, заметим, что Маркс и сам не абсолютизиро-вал свои законы общественного развития, например, неиз-бежную победу коммунизма, до абсурда. Это следует из марксова же постулата, что всякая истина конкретна. Он, правда, недостаточно исследовал эту конкретность в отно-шении к своим собственным истинам – законам, но не при-ходится сомневаться, что не считал, что коммунизм победит и в том случае, если человечество погибнет, от столкновения земли с кометой. Однако, несмотря на признание конкрет-ности истины, Маркс, безусловно, абсолютизировал предла-гаемые им законы сверх меры. Это проявилось в самой тер-минологии: законы, а не тенденции, обусловленные устойчи-востью процесса. Нельзя винить Маркса за терминологию (учитывая время, когда он писал), но нельзя закрыть глаза и на объективное последствие неточности этой терминоло-гии, неточности, дававшей теоретический базис экспансионист-ской политике властителей Советского Союза, пытавшихся силой навязать социализм тем обществам, где естественное течение исторического процесса никак не хотело привести к социализму, вопреки сформулированным их учителем «объек-тивным абсолютным законам».

Но гораздо важнее другое: существовали ли вообще от-меченные Марксом тенденции общественного развития, про-должают ли они существовать сейчас, насколько они силь-ны, какие факторы, помимо космических катастроф, факто-ры, обусловленные человеческой деятельностью, являются сильными воздействиями для этих тенденций. Здесь следует заметить, что определенную тенденцию общественного раз-вития, существовавшую в его время, Маркс, конечно, уло-вил, но безусловно, переоценил ее устойчивость по отноше-нию к человеческим факторам воздействия. Я уж не говорю о потенциале атомных бомб, накопленных человечеством, и способных уничтожить его, отменив действие любых тен-денций, но помимо этого мы видим, что процесс обществен-ного развития после Маркса привел к тому, что в сегодняш-ней действительности основные фундаментальные понятия марксизма: эксплуатация, диктатура пролетариата, и тому подобное – оказываются размытыми, изменившими свое со-держание, или вообще потерявшими его.

Возьмем эксплуатацию. По Марксу, мера ее – это разница между стоимостью труда рабочего и его зарплатой. Но вот был построен социализм, предназначенный устранить навек эксплуатацию. И что же – упомянутая разница свелась к нулю? Ни Боже мой! Наоборот, она оказалась большей в социалистических странах, чем в развитых капиталистических. Однако, последователи Маркса утверждают, что эксплуатации при социализме тем не менее нет. Почему же? А потому что разница эта теперь де идет на нужды всего общества, а значит и на благо трудящихся. То есть она идет на расширение производства, на содержание государственного аппарата, (и партийного, кстати), на содержание армии, социальные нужды и так далее. Пардон! А при капитализме она что – начисто съедается капиталистами, что ли? При капитализме что – нет ни расширенного воспроизводства, ни госаппарата, ни армии, ни социальных нужд? Или нет расходов на эти статьи?

В действительности, мера эксплуатации – это потребление плюс накопление капиталиста за вычетом стоимости его доли участия в производстве (все это само собой, отнесенное к одному рабочему). Отличие от марксовой модели здесь в том, что, во-первых, как стало совершенна очевидно на сегодня, капиталист не только эксплуатирует, он участвует в производстве и участие его, безусловно, весомее участия рабочего, даже если есть наемные менеджеры. Далее, расходы капиталиста на расширение производства и налоги, которые он платит государству и которые идут на содержание государственного аппарата и прочее, также следует вычесть из марксовой меры эксплуатации. В результате даже может возникнуть парадоксальная ситуация, когда стоимость участия капиталиста в производстве превысит размер его потребления и накопления и он окажется в положении эксплуатируемого своими наемными рабочими. Такие случаи можно сыскать в весьма пестрой картине израильской экономики, среди мелких шарашек типа «три совладельца – три рабо-чих», где совладелец может быть сам и рабочим и инженером и менеджером и в ситуации экономических трудностей, дабы не закрыть предприятия, расходовать на собственное потребление меньше, чем он платит рабочему. Да не взволнует это широкие массы капиталистов и не приведет их к борьбе за освобождение от эксплуатации рабочими – такие случаи все же исключительны.

Кроме того, если бы я строил здесь модель эксплуатации (чего я не делаю всерьез), то мне пришлось бы уточнить предложенную выше меру, причем уточнение было бы в сто-рону сближения с марксовым. Дело в том, что расходы на расширение производства капиталиста и социалистического государства с точки зрения эксплуатации не одно и то же, так как капиталист может предприятие, на которое пошли эти расходы, продать и вырученные деньги израсходовать на потребление. Нет проблем расписать, какая часть из этих расходов капиталиста – эксплуатация, а какая – нет, но, как я уже сказал, это не является моей задачей здесь. Я хо-тел лишь показать, что марксова модель эксплуатации уже изначально содержала грубые ошибки. И тем не менее она не пуста. Эксплуатация все-таки существует и уж тем более существовала во времена Маркса. Более того, в то время, когда уровень жизни рабочих был весьма низок, а капита-листы утопали в роскоши, модель Маркса и при наличии ее ошибок, так сказать, «работала». (Напомню, что наши модели никогда не соответствуют действительности абсолютно). Таким образом, главная ошибка была не в неточности модели для ситуации того времени, а в. распространении ее на капитализм вообще без учета возможности его изменений в будущем (таких, что он при этом остается все же капитализмом, а не переходит в социализм), т. е. в значительной степени в неправильном понимании детерминизма, в перео-ценке устойчивости процесса развития общества. В ситуа-ции сегодняшних развитых капиталистических стран, когда уровень жизни рабочих и отношение их зарплаты к стоимос-ти создаваемых им ценностей возросли, а обложение капиталиста налогами также возросло, марксова модель эксплуа-тации решительно вышла за пределы своей применимости. Причина того, что Маркс не предвидел такого изменения, как уже было сказано, – в неправильной оценке устойчивости изучаемых им общественных процессов («процесс загнивания капитализма»), в абсолютизации соответствующих тенден-ций, т. е. в неправильном понимании детерминизма.

Возьмем теперь оценку Марксом роли рабочего класса в производстве материальных ценностей. В ней особенно ярко проявилось неправильное понимание Марксом детерминизма и, в частности, смешение законов-связей, накладываемых на любой процесс с траекториями устойчивого движения – тенденциями, и представлением последних, как непреложных законов. Тенденция, которую Маркс принял за нечто неизменное ныне и присно, а именно – возрастающая роль пролетариата в производстве материальных ценностей, в его время была, действительно, сильной, и ее нельзя было не принимать во внимание, делая социальные прогнозы на близкое время. Но навсегда?! Мы уже живем во времена, когда эта тенденция иссякла и роль науки и ученых, если и не превзошла еще роль пролетариата, то превзойдет в ближайшем будущем.

На представлении о неизменной во все времена роли пролетариата в процессе производства и, следовательно, (по Марксу) его неизменной прогрессивности, основано и учение о его диктатуре. Как следствие изменившейся тенденции вместо диктатуры пролетариата в Союзе со временем стала диктатура народа – нечто вообще невразумительное (над собой, над правящей партией?). То есть мы видим, что не-достаточно лишь признания конкретности истины. Создавая свою модель общественного развития, точнее того частного процесса общественного развития, который его интересовал, Маркс недоучел взаимовлияние его с другими процессами, текущими в обществе, например, с научно-техническим и законодательным, которые довольно быстро изменили тенденции, им отмеченные, и возведенные в ранг абсолютных (пусть даже и с учетом конкретности истины) законов.

Теперь, рассмотрим экзистенциалистскую трактовку вопроса, согласно которой можно и нужно добиваться осуществления каких-бы то ни было общественных идеалов, совершенно не заботясь ни о связи их с какими-либо други-ми человеческими ценностями, ни о возможности их реали-зации в тех или иных условиях, ни о потребных усилиях, средствах и жертвах.

Мы видели, что благодаря обилию процессов, единовременно протекающих в человеческом обществе и их взаимо-влиянию, возможности человека повлиять на течение одних их них через участие в других достаточно велики. Однако, в силу наличия связей и устойчивости процессов, эти возмож-ности не безграничны и главное, что любое изменение имеет свою цену в лучшем случае в виде затраты усилий (как пра-вило великих – недостаточно прокукарекать, чтобы рассвело), в худшем – в негативном влиянии на какие-либо другие общественные процессы.

Все это отнюдь не отменяет экзистенциалистского тези-са о причастности каждого ко всему происходящему в об-ществе, а следовательно, и об ответственности за свои по-ступки. Более того, эта ответственность как раз и требует от нас в нашей деятельности учета и объективных законов, и связей-ограничений, и устойчивых тенденций. В противном случае, благие по своим намерениям действия могут приво-дить к результатам прямо противоположным этим намере-ниям. Хорошие примеры этого можно почерпнуть из все той же экономики в силу ее наилучшей из общественных наук разработанности, с одной стороны, и в силу чувстви-тельности ее успехов и неуспехов для «широких масс тру-дящихся», с другой. Вот один из них: правительство хочет развивать экономику, строить новые предприятия и тому подобное. А для этого надо закупать оборудование и платить за постройку заводов, а денег – нет. Казалось бы чего проще – напечатаем. Затем построим, купим оборудование и все прекрасно! Заводы выпустят новую продукцию и запла-тят в казну новые налоги, так что для постройки дальней-ших заводов и не надо будет печатать. Но не тут-то было! На сегодня даже люди далекие от экономики отлично знают, что такое печатание приводит к инфляции, а инфляция к... и так далее.

Мысль о том, что руководить экономикой следует на основании моделей, все более внедряется в сознание людей, но вот, например, моральные проблемы общества или судь-бу войны во Вьетнаме или ей подобной большинство людей на сегодня считает возможным решать на основе непосредственных эмоциональных импульсов, облаченных в демагоги-ческие лозунги вроде «Долой войну, делай любовь!» и т. п. Чего стоит такая демагогия, показывает судьба нескольких миллионов вьетнамцев, а заодно и нескольких миллионов камбоджийцев, уничтоженных после того, как американцы прекратили «грязную войну». В этом отказе общества от ра-ционального подхода к жизненно важным проблемам решающую роль сыграл экзистенциализм.

Экзистенциализм и иже с ним, разрушив в области гуманитарных наук веру в возможности нашего познания, (в частности, также своим подходом к проблеме детерминизма), оказал обществу скверную услугу. Дело не в том, что он породил множество террористических группировок анар-хистского толка. Главное в том, что он породил менталь-ность, которая вопреки его ожиданиям, но в полном соот-ветствии с его философским базисом, характеризуется глу-бокой апатией к любым общественным идеалам, переме-жающейся с хаотическими, примитивными по своей теоре-тической основе, движениями, вроде против войны во Вьет-наме, приводящими к результатам, противоположным тем, которые зачинатели хотят достичь.

В заключение, я не могу не коснуться еще раз взаимоотношения вышеизложенного с религиозным мировоззрени-ем. Вот есть объективная действительность. В ней текут про-цессы, подчиненные объективным законам и ограничениям, для каждого процесса в конкретной системе есть внешние воздействия, есть устойчивость, по старинке называемая де-терминизмом. Кому-то из читателей может показаться, что это доказывает, например, что ни о каком приходе Мессии не может быть и речи. Ибо, где тот процесс, обусловленный причинными законами наших моделей, из которого, хотя бы с малой вероятностью, могло следовать это появление, а уж тем более его неизбежность? Однако такое заключение бы-ло бы грубой ошибкой. То есть, само собой из рационалных моделей и процессов, которые мы можем рассматри-вать в рамках этих моделей, никакое появление Мессии не может вытекать. Однако, как сказано в предыдущей главе (1), рационалистическое мировоззрение не находится в непримиримом противоречии с верой в Бога. Оно лишь исхо-дит из наличия причинных связей в мире и нашей способ-ности постигать их, независимо от того, сотворен мир или существует извечно. Но если мир сотворен, то возможно и появление Мессии, которое, конечно, будет нарушением за-конов наших моделей, но нарушением, вызванным измене-нием условий применимости модели. Такое изменение может быть не только вследствие прихода Мессии или иного рода Божественного вмешательства, но и вследствие воздействия на рассматриваемый нами процесс развития общества каких-либо процессов, нашей моделью не охватываемых, что яв-ляется принципиальным и неизбежным недостатком нашего познания (См.Гл.1).

Здесь возникает и обратный вопрос: как должен относиться человек верующий в Бога и в пришествие Мессии, к рационалистическому мировоззрению и в частности, к правильному пониманию процессов, текущих в мире и обществе в соответствии с законами, справедливыми при нынешних условиях существования человечества и при его нынешней природе.

Насколько мне известно, и вера в приход Мессии не избавляет человека ни от необходимости и даже обязанности быть деятельным, ни от ответственности за свою деятель-ность. Жить то как-то надо и устраивать эту жизнь и до прихода Мессии, тоже. Конечно, главным, как для религиоз-ного, так и нерелигиозного человека в этой деятельности является внутренний моральный импульс ее. Прежде всего надо Человеком быть внутри себя по стремлениям своим и намерениям. Но совершенно невозможно не считаться и с реальностью. Даже родители, безмерно любящие ребенка своего, не разрешают ему все, ибо разрешить все – во вред ему будет, а необузданный знанием и пониманием импульс любви и доброты толкает их именно к этому. Тем более, ес-ли мы говорим об обществе и деятельности в нем, о таких мелочах, как намерение построить социализм ли, капитализм ли и какие, и демократию и какую, и какую свободу разре-шить, а какие нет (ведь нет общества, в котором разрешены были бы все свободы, к чему нас в последнее время стали весьма призывать).

Мы не можем полезно действовать к сносному устроению жизни общества да и к решению более частных вещей, не понимая правильно объективно обусловленных процессов, текущих в обществе и возможностей воздействия на них, то есть не опираясь на рационалистическое мировоззрение и, в частности, на модельный подход к пониманию детерминизма.

Глава 3

МОДЕЛЬНЫЙ ПОДХОД К ПОНЯТИЮ СВОБОДА

Цель этой главы – на основе модельного подхода дать по возможности широкое определение свободы и показать, как эти подход и определение «работают» при разрешении тех или иных конкретных общественных проблем. Параллельно показать, к каким ошибкам приводят различного рода не модельные подходы к понятию «свобода».

Первое, что в данном случае следует из модельного подхода (см. гл. 1) – это то, что нет единственных и абсолютных понятий, что каждый может вводить любые понятия, в том числе и свободы по-своему, заботясь лишь, в первую очередь, о его строгости и однозначности, а во-вторых, о соответствии той задаче, для решения которой вводится понятие.

Несмотря на такую свободу в определении «свобода», я попробую сформулировать некое максимально (на сегодня) общее определение, из которого все прочие, пригодные для решения конкретных задач, получались бы как частный случай. Или, иными словами, найти общий метод и общий базис для всевозможных определений свободы, а также получить какие-то достаточно общие выводы относительно возможностей ее в человеческом обществе.

Исходить я буду из все того же ньютоно-лагранжевского подхода к моделированию произвольных процессов. Конечно, между механическими системами, для которых был развит упомянутый подход и системой «человеческое общество» есть огромная разница и это может вызвать у читателя априорное отталкивание от такой попытки. Вот-де опять механическое описание общества. Ведь уже когда-то пробовали и давно было доказано, что... Ну, и так далее. Поэтому сначала я попытаюсь несколько удобрить почву, по возможности размягчив предубеждения.

Я уже писал раньше, что ньютоно-лагранжевский подход давно вышел за пределы механики, что он пронизывает на сегодня все естественные науки, что он вошел и в общественные, и что, вообще, во всех случаях, когда мы хотим дать математическое описание произвольного процесса, мы можем представлять его как движение точки в n-мерном пространстве параметров, описывающих процесс. Движение, подчиненное фундаментальным законам модели, ограничениям-связям, начально-граничным условиям, и обусловленное, влияемое со стороны внешних для системы воздействий. Само собой разумеется, что параметры, фундаментальные законы, законы связи и так далее для системы «общество» будут весьма отличны от того же в механической, либо физической, либо в биологической системе. Но это не устраняет возможности, даже без строгого введения всех параметров, связей и воздействий, описывающих общественный процесс, сделать кой-какие общие выводы (в частности, о свободе), отправляясь от ньютоно-лагранжевского подхода.

Ньютоно-лагранжевская механика не дает определения свободы, но она вводит понятие меры ее, именуемой числом степеней свободы системы. Под последним понимается число параметров, которые можно изменять независимо друг от друга.

Понятие «меры свободы», естественно, связано с понятием «свободы», но не обязательно вводить сначала второе, чтобы из него вывести первое. Можно и наоборот. Например, из того, как в механике введена мера свободы, очевидно, что там подразумевается собственно под свободой, а именно – отсутствие ограничений на любые возможные изменения параметров механической системы. Следуя механике, я начну с введения меры свободы общества, рассматриваемого как система, точнее не с введения, а с объяснения, что таковая мера в принципе может быть введена (существует) и как примерно ее можно вводить.

Конечно, механическое перенесение меры свободы с механической системы на человеческое общество было бы просто оскорблением для последнего. Но если не механическое, то другое дело и тогда возникает только вопрос как. Как можно видоизменить понятие меры свободы, пригодное для механической системы, чтобы оно стало пригодным для системы «общество», и можно ли это сделать вообще?

Почему мера свободы механической системы не подходит к обществу? Прежде всего потому, что возможности изменения разных параметров в системе «общество», то есть разные свободы (замечу для наглядности о каких параметрах и изменениях, в принципе, может идти речь: скажем, изменение места жительства, места работы, публичные высказывания, участие в демонстрациях, но также курение, переход через улицу, причем где угодно и как угодно, летание с аппаратами и без оных, зарезать кого-нибудь или ограбить и т. д. и т. п.) по-разному ценятся человеком, а тем более разными людьми. Поэтому число (сумма) свобод, на которые нет ограничений, не годится. Но если бы, скажем, речь шла о мере свободы общества в оценке одного человека, то указанное несоответствие легко устранимо следующим изменением определения меры. А именно, под мерой в этом случае следует понимать не просто количество – сумму свобод, на которые нет ограничений, а эту сумму, но с весовыми коэффициентами, отражающими степень предпочтительности разных свобод в глазах индивидуума. То есть

S=∑fᵢ

где fᵢ – весовой коэффициент при i-й свободе.

Полученная таким образом оценка кажется предельно субъективной. Она, действительно, весьма субъективна в определенном смысле, но есть и такой смысл, в котором она вполне объективна: она объективно отражает мнение данного индивидуума о сравнительной ценности свобод. Вопрос лишь в том, какого смысла объективность нам нужна. Рассмотренная – важна лишь в характеристике самого индивидуума. Но если мы произведем осреднение индивидуальных оценок, то получим результат, который также будет в определенном смысле не вполне объективен (так как, хотя и нет единого субъекта, который бы вполне определял эту оценку, однако может быть сильное влияние какой-то незаурядной личности на общественное мнение). Но тот смысл, в котором эта оценка вполне объективна, а именно, – она объективно отражает существующее общественное мнение по предмету, независимо от того, как последнее сложилось и хорошо это или плохо, – этот смысл является весьма важным для рассматриваемого вопроса. Дело не только в том, что аналогичным способом мы выбираем правительство и решаем еще ряд вопросов в демократическом обществе, дело в еще очень важной свободе – праве людей на собственное мнение, даже если оно ошибочно. Поэтому для целого ряда общественных проблем, связанных со свободой, рассмотренная оценка с ее объективным смыслом, является не только приемлемой, но и единственно приемлемой, или, по крайней мере, наиболее приемлемой.

Не мешает, однако, понимать наличие и другого смысла объективности весовых коэффициентов, смысла, который вытекает из внутренней, природной, генной предрасположенности человека, разной к разным свободам. Человек может неправильно оценивать эту свою предрасположенность, тем более, что человек влияем и находится под сильным воздействием окружающей среды, включая воспитание и общественные связи, но это не мешает существованию этой предрасположенности. Разница между самосознанием человека и его внутренней природой является настоль заезженным коньком всей постфрейдовской психологии и литературы, что я не чувствую никакой необходимости и мне включаться в этот хор, умножая аргументы. Правда, разницу эту я понимаю не совсем по фрейдистски, но поскольку для меня сейчас важно утвердить сам факт существования внутренней природы человека и несовпадения ее с самосознанием его, то я и позволю себе, не входя в детали, сослаться на постфрейдовскую психоаналитическую литературу и литературный психоанализ, с которыми, именно в смысле существования разницы, я вполне согласен.

Как и прежде, от индивидуальной предрасположенности можно перейти к средней по обществу. Само собой, что мы не можем сегодня сделать это количественно ни для индивидуума, ни для общества, и допустим даже, что не сможем этого сделать вообще никогда. Тем не менее, признание факта существования, как уже говорилось, играет роль теорем существования в математике и может использоваться для получения важных выводов.

Более того, только признание последней объективности, делает осмысленными попытки людей влиять друг на друга с помощью идей и убеждений. В противном случае, получается экзистенционалистское «бэ-э»: «Ты хочешь убедить меня в чем-то, потому, что ты так чувствуешь, но ведь я-то чувствую иначе, а объективности под этим все равно никакой нет. Так не пошел ли бы ты...».

Итак, с помощью так или иначе определенных весовых коэффициентов можно поправить механическую меру свободы системы – «число степеней свободы». Достаточно ли этого, чтобы она стала пригодной для системы «общество»? Для того, чтобы показать, что нет, и выяснить, как ее еще нужно поправлять, рассмотрим очень важное в механике и имеющее отношение к предмету, понятие «связи». Оно имеет то отношение к предмету, что наличие связей, которые есть ни что иное, как ограничения, накладываемые на возможность изменения параметров системы, влияет на меру свободы системы, а именно – сокращает ее. В частности, можно завязать систему так, что никакие изменения параметров в ней будут вообще невозможны и тогда число степеней свободы ее будет равно нулю.

В механике связи подразделяются на абсолютные, или абсолютно-жесткие, и на гибкие, или упругие. Последние отличаются от абсолютных тем, что они допускают перемещение в том направлении, в котором они его и ограничивают, но перемещение это требует усилия, величина которого зависит от величины перемещения. Абсолютные связи являются частным случаем упругих, когда потребное усилие, необходимое для минимального перемещения, бесконечно. Разумеется, что в реальной действительности нет ничего абсолютною, в том числе – абсолютных связей. Но как уже было сказано (глава 1), любое наше номинал-определение описывает лишь пустое множество. В этом смысле любая упругая связь при задании точного закона соответствия между силой и перемещением описывает также лишь пустое множество. При расширении же номинал-понятия за счет допусков абсолютная связь становится весьма важным и содержательным понятием в механике даже без указания величин допусков (например, при битье лбом об стенку, последнюю вполне можно рассматривать как абсолютное препятствие, хотя в принципе можно и повредить ее).