Текст книги "Утренний Конь"

Автор книги: Александр Батров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Степик Железный

1

Ему кажется, что он не Степик, а маленькое грушевое деревце. Оно одиноко стоит над морем. Холодный ветер прижимает деревце к самой земле… И вдруг он уже не деревце, а чайка… Чайка падает с высоты… Нет, не в море, а на хирургический стол, залитый ослепительно белым светом. Степик вскрикивает от страха и просыпается.

Над ним стоит Кара Ивановна, дежурная медсестра, в белом хрустящем новом халате.

– Что тебе, Степик?

– Я не хочу в операционную… Не хочу… Не хочу, Каравана! – говорит Степик, стараясь приподняться.

В ответ Кара Ивановна молчит, неодобрительно качая головой.

– Не хочу! – повторяет Степик. – Я все равно безнадежный.

– Кто тебе это сказал?

– Один старик из общей палаты… Я слышал, как он говорил за дверью…

– Глупый он, твой старик. Ты поправишься! Будешь как помидорчик.

– Не называйте меня помидорчиком! – произносит Степик, брезгливо морщась. – Не надо, не хочу!

– Тогда не называй меня Караваной.

– Ладно, – соглашается Степик, но сразу об этом забывает.

– Каравана!

– Снова? Ну ладно, я не обижаюсь.

– Пить.

Напившись, Степик просит:

– Открой окно.

В небе, резвящиеся табунком, несутся белые облачка. Светит солнце. Кричат воробьи. В больничную комнату врывается воздух теплой одесской осени. Степик Железный глядит на веселые облачка, и в глазах мальчика появляются слезы:

– Пусть всегда так будет…

– Что, Степик?

– И солнце… И небо… И воробьи…

– Ну и будет! Куда же им деваться! – нарочито грубым голосом произносит Кара Ивановна. – И не воображай, что ты безнадежный, ты самый обыкновенный больной.

Степик знает, что с тяжелобольными не разговаривают так грубо, и немного успокаивается.

Кара Ивановна довольна.

– Прими лекарство, – говорит она.

– Нет, лучше уколи.

Кара Ивановна вставляет в шприц иглу и разбивает ампулу морфия.

Руки Степика все в уколах, и правая и левая.

После укола Степик спит. Когда он просыпается, за окном уже сумерки. В эту пору особенно громко кричат воробьи, а ласточки над окном кружатся еще быстрее, как будто мало они налетались за долгий день.

Кара Ивановна куда-то вышла, и мальчику скучно без нее. Он пытается встать, но не может, и все же он встает и подходит к окну. Он может ходить. Значит, ноги у него здоровые. Вот только тупая боль в пояснице.

Дверь открывается, и в комнату входит Кара Ивановна.

– Ложись, Степик. – Она ласково укладывает в постель больного мальчика.

– Скучно, – заявляет Степик, – ты бы чего-нибудь спела.

– Я не певица.

И все же она поет, поет тихо, вполголоса, про аистенка, который отбился от стаи. Но голубое небо помогло маленькой птице…

Голос у медсестры, пожилой широкоплечей женщины с рябоватым лицом, добрый, мягкий.

– Ну и хитрая ты, Каравана. – Степик улыбается.

Неожиданно внизу, в больничном дворе, вспыхивает белый, необычной силы свет, и мальчик вздрагивает всем телом.

– Там? – спрашивает он. – Скажи!

– Да, там, в операционной.

Мальчишеское сердце останавливается. Степику кажется, что оттуда несутся страшные крики.

– Не хочу туда, не хочу! – с трудом выговаривает он. – Не хочу, Каравана!

– А еще пионер, и к тому же Степан Железный, – осуждающе произносит Кара Ивановна.

А Степику кажется, что свет проходит даже сквозь стены. Его ждет тяжелая операция. Удаление пораженной туберкулезом почки. Но, может быть, болезнь перекинулась на другую?

– Нет, нет, – так же испуганно, как и мальчик, шепчет медсестра.

– Каравана!

– Я слушаю.

– Уколи.

– Часа через два. А то не будешь спать ночью.

– Я все равно не сплю… Там еще свет?

– Да, идет операция.

– Скажешь, когда закончится.

Свет наконец гаснет. От страха перед операционной Степику становится хуже. Он снова бредит. Он видит перед собой грушевое деревце, которое посадил на берегу моря в Аркадии. Перед ним Степик виноват… Оно тоскливо шелестит листвой.

«Видишь, Степик, какое я одинокое… Зачем ты посадил меня здесь?»

«Чтобы тебе кланялись волны и видели все проходящие корабли», – отвечает Степик смущенно.

«Не хочу, я не гордое… Я хочу быть со всеми деревьями в школьном саду… Людям нужны люди, а деревьям нужны деревья…»

«Верно…» – придя в себя, думает Степик.

Время – восемь часов вечера. Кару Ивановну сменяет другая сестра, Анюта, высокая черноглазая девушка. Ее Степик не любит. Она то и дело глядится в карманное зеркальце и подкрашивает свои насмешливые толстые губы. Сейчас она бродит по коридору и чуть слышно напевает:

 
А в больнице три сестрицы, все кареглазки.
Валя режет, Ляля мажет, Аля – перевязки…
 

Степик не может понять: то ли она кого-то передразнивает, то ли поет всерьез эту противную песню?

Когда Анюта заходит к нему с лекарством, он говорит:

– Подвинь кровать к окну, я хочу смотреть на звезды…

– На улице ведь дождь. Разве ты не слышишь?

Да, верно, дождь… По всему видно, что он зарядил надолго. Но Степик просит:

– Все равно подвинь.

– Простудишься. Вот лучше прими лекарство и пей до последней капли. Я тебе не Кара Ивановна. Я не стану с тобой церемониться!

Анюта злая. Но руки у нее удивительно легкие. Вонзит иглу, и не слышно.

Дождь идет весь вечер. Всю ночь. Он – хорошая нянька. Всех убаюкал. Больные спят. Даже часы вместо своего обычного «тик-так» глухо и сонно выговаривают: «Хотим спать… Хотим спать…»

Спит и черноглазая Анюта, присевшая на кровать в ногах у Степика.

Но он не спит. Его глаза широко раскрыты. Степик видит перед собой море. Он видит небо. Они озарены светом жаркого солнца. В них он, Степик Железный, как бы весь растворяется. Он – небо, в котором кружатся птицы. Он – море, в котором плещутся рыбы…

2

Кара Ивановна появляется на другой день. Она пахнет дождем.

– Ну, как мой Степик? – сразу интересуется она.

– Трудный. Все бормочет в бреду о каком-то деревце, – говорит Анюта. – Звонил Савелий Петрович Зотов… Завтра осмотрит мальчика…

– Да, за профессором последнее слово…

К Степику не пускают ни папу, ни маму. Степик у них один. Когда мать смотрит на сына, она громко рыдает на всю больницу, словно никогда больше с ним не увидится. Отец Степика молча стоит рядом с ней и до хруста сжимает свои пальцы. После их прихода мальчику становится тяжелее.

– Каравана! – слышится голос Степика.

– Я слушаю, – войдя к нему, как всегда, отзывается медсестра.

– Каравана, скажи им всем, чтобы гроб, когда меня понесут на кладбище, был закрытый. Я не хочу, чтобы на меня смотрели… И пусть надо мною кружатся ласточки.

– Ты говоришь глупости, Степка!

Кара Ивановна грустно глядит на мальчика.

В коридоре раздается звон посуды. Ходячие больные шумно завтракают в больничной столовой.

– Вот и ты скоро будешь обедать со всеми.

– Нет, я не буду. Я безнадежный.

– Опять ты за свое? Нет, Степик, ты не безнадежный… Завтра тебя посмотрит сам Савелий Петрович Зотов, он светило…

3

Светило – толстяк с волосатой родинкой на переносице. От него несет табаком, и сам он весь какой-то табачный. Под халатом рыжий костюм, и глаза тоже рыжие, табачные. Он – старик с седой гривой.

К Степику он заходит с Карой Ивановной.

– А, Степик! – говорит он так, словно знает Степика с самого дня рождения.

Он так же, как и все, осматривает мальчика, мнет живот, стучит пальцами по спине и спрашивает, на что жалуется больной. С Карой Ивановной он перекидывается непонятными словами.

– Так, – положив руку на плечо Степика, наконец говорит он решительно, – надо оперировать. Берусь. Ты, Степик, не бойся. И температура у тебя сегодня будет нормальной…

Светило выходит в коридор и закуривает толстую длинную папиросу.

– Ох какой ты счастливый, Степик… Сам… Сам взялся… – смеется Кара Ивановна.

Лицо у нее восторженное, сияющее.

Но Степик не разделяет ее восторга. Он с головой накрывается простыней, пропечатанной с двух сторон штампами больницы.

– Сам! Сам!.. – снова слышится голос в коридоре.

Время в больнице тянется медленно. А за окном другая жизнь. Там море. Там корабли. Там улица Портовая. На этой улице стоит дом Степика. Старинный. С четырьмя башнями на крыше. С восточной башни открывается безбрежное море. Поглядишь с южной – видно самое синее над городом небо. С северной – над тобой самые золотые звезды. А с западной – голубые лиманы…

На Портовой улице находится и школа Степика.

«Интересно, кто сейчас сидит за моей партой? – сбросив с себя простыню, думает Степик. – Наверное, ее занял Мотька Орловский». Мотька собирает рыболовные крючки. Крючков у него множество. Крючки селедочные. Крючки кефальные. Крючки белужьи.

Приходит Кара Ивановна и заставляет Степика измерить температуру. Профессор не ошибся. Температура нормальная.

– Молодец, Степик Железный! – говорит она и снова оставляет мальчика одного. Теперь она может заняться другими больными.

А дождь все шумит. В небе полно туч. Там, за тучами, солнце. Нет-нет, и оно проглядывает на миг сквозь тучи, и все становится золотистым, словно весной.

4

За дверью слышатся осторожные шаги. Дверь открывается. Показываются две девичьи головы.

– Спит, – произносит одна из девушек, с рыжей косой.

Но Степик не спит. Чуть приоткрыв глаза, он все видит. Это Вера и Люда из женского отделения. Они совсем не похожи на больных. Вид у них цветущий.

– Степик… Маленькое милое существо… – улыбается вторая девушка.

Вся кровь, до последней капли, возмущается в Степике. Он хватает первое, что попадается ему под руки – это тапочки, – и бросает их в девушек.

– Мы тебя пожалеть пришли… Ну и злюка!

– Нужна мне ваша жалость!..

Когда дверь закрывается, Степик гневно повторяет:

– Существо!..

Он всхлипывает от обиды. Ничего, он еще покажет этой Верке!

Он поднимается. Подходит к окну. Глядит на деревья больничного сада. Их ветви, перепившиеся дождевой влагой, шумят и качаются, как пьяные. Какие они дружные и веселые. А там на берегу…

Степик надевает на себя халат и тихо направляется к двери. Прислушивается. В коридоре тихо.

Мальчик спускается по служебной лестнице и, никем не замеченный, выходит из больницы.

5

Мотька Орловский, ученик шестого класса, сидит у себя дома и разбирает свои крючки. Мотькино лицо, которое можно нарисовать даже с закрытыми глазами – круг, две косых черточки, две точки и скобка дугой вниз, – сейчас пылает, как само солнце. Сегодня один вилковский рыбак подарил Мотьке крючок для севрюги.

Неожиданно за дверью слышится тихий голос:

– Мотька, впусти!

Мотька, с трудом оторвав глаза от своего богатства, открывает дверь.

На лестнице стоит Степик Железный в больничном халате.

– Ты? – несказанно удивляется Мотька.

– Я.

– Живой?

– Будто не видишь?

– А все говорили, что ты уже не жилец…

– Я жилец!

– Тогда давай обнимемся.

– Давай!

– Ну и смешной ты в этом балахоне… Говори, что нужно?

– Дай какой-нибудь костюм, ботинки, и пойдем вместе.

– Куда? Отвечай скорее, а нет, не морочь человеку голову.

– Есть одно дело. – Степик важно приглаживает руками свои мокрые волосы.

Мотька любит не только свои крючки. Все таинственное – вторая страсть мальчика. Он мигом вытаскивает из шкафа костюм, кепку, а из-под кровати ботинки для Степика. На всякий случай он берет с собой плащ-палатку и карманный фонарь.

– Хочешь, возьмем еще отцовское охотничье ружье, – задыхаясь от усердия, говорит Мотька.

– Ружье оставь… Бери лопату!

– Ага, клад?

– Пошли, Мотька.

– А далеко идти?

– На автобус. В Аркадию.

Автобус доставляет мальчиков почти к самому морю.

Накрывшись плащ-палаткой, они идут вдоль берега.

Степик вспоминает о своей обиде:

– Мотька, меня девчонки назвали маленьким существом…

– Ха, – восклицает Мотька, – это ты маленькое существо? Ты же зверь! Ты можешь один выходить в шторм на лодке!

Его слова звучат музыкой для Степика.

Но Мотька тут же критически замечает:

– И все же хилый ты… Ноги у тебя подкашиваются.

– Мотька, я совсем больной… Меня хотят разрезать… – признается Степик с тоской.

– А ты не давайся. Ты лучше умри целый.

– Ага…

– Вот только жаль с тобой, Степик, расставаться.

– Нужна мне твоя жалость!

– Не задавайся! Идти еще далеко?

– Здесь, – устало произносит Степик.

Он останавливается перед маленькой, стоящей почти у самой воды грушей. Каждая ее веточка трепещет, как в лихорадке. Тонкий ствол гнется от ветра.

– Надо перенести наверх, в школьный сад… Когда деревья все вместе, расти им веселее…

На Мотькином лице разочарование. Он чешет затылок и не знает, как быть. То ли поколотить Степика, то ли молча уйти, повернувшись к нему спиной.

Но Степик говорит:

– Проверим, какой ты мне друг, Мотька.

Проверка дружбы – дело серьезное. Мотька снова скребет пятерней свой затылок и покорно кивает головой.

Степик первый берется за лопату. Голова у него кружится. Он видит перед собой море и не знает, что это такое. Он видит перед собой серое небо и не знает, что это небо.

И только тогда, когда Мотька забирает у него лопату, мысли Степика проясняются. Он устало садится на плащ-палатку.

– Отдыхай сколько хочешь! – сплевывая на ладони рук, милостиво разрешает Мотька.

Но Степик не слышит. У него снова кружится голова. Завернувшись в плащ-палатку, он засыпает от слабости.

6

Мотькина рука хватает его за шиворот и поднимает с земли.

– Все сделано! – кричит Мотька с гордостью. – Твоя груша уже наверху, в школьном саду… Видишь, даже помыл лопату.

– У тебя руки в крови…

– Да, растер немного.

– Большое спасибо, Мотька!

– Не надо… А ты спишь, как слон. Целых два часа. Я кричу: «Степик, Степик», а ты все бормочешь: «Каравана…» Это что, по-турецки?

Море и дождь шумят. Прислушиваются друг к другу.

Чайки с веселым криком охотятся у берега за хамсой. А вдали, в море, взлетают вверх серебряные полумесяцы. Это кефаль. Все живет. Все живое-живое!

В больницу Степик возвращается в семь часов вечера. Он с трудом держится на ногах. Он весь в береговой глине.

Кара Ивановна в ужасе всплескивает руками.

– Тебя искали… Отец… Милиция… Школа… Сейчас же надо сообщить, что ты нашелся.

– Скажет Мотька.

– Какой Мотька?

– Вместе были.

– Где были?

– На море.

– Ходил прощаться с волной – ясно… И что ты держишь в руке? Веточка…

– Груша, – говорит Степик. – Поставишь в операционной…

После этих слов Кара Ивановна сразу добреет.

– Теперь я вижу, что ты и вправду Степик Железный. Значит, не боишься? – забыв о вине мальчика, спрашивает она.

Не ответив, Степик молча ложится в постель. Все, что он мог сделать на земле, он сделал.

– Каравана, утром впусти Мотьку… Пусть стоит за дверью… – просит он тихо.

Утром в операционной вспыхивает яркий, белее снега, свет; и спустя два часа санитары выносят оттуда Степика. Вслед за ними идут врачи и студенты-медики. Последними из операционной выходят Савелий Петрович об руку с Карой Ивановной.

Закурив папиросу, он устало спрашивает:

– Где-то здесь должен быть мальчик Мотька?

– Я здесь! – неожиданно выйдя из-за колонны, заявляет Мотька.

– Ты? Ну вот, беги и скажи всем, что операция прошла блестяще!

– Есть! – орет Мотька, обрадованный.

Профессор закуривает вторую папиросу и говорит:

– Каравана?..

– И вы?

А Мотька, собиратель рыболовных крючков, стремглав мчится по лужам, поднимает ногами фонтаны брызг, брызги обдают прохожих, те возмущенно ругаются, но мальчик, летящий с радостной вестью, не имеет права останавливаться.

Же сюи Васка

Идет по одесским улицам иностранка, туристка с океанского лайнера «Марсельеза», идет, притопывая каблуками, и с любопытством глядит на всех своими коричневыми глазами. Она то и дело прикладывает руки к груди и взволнованно говорит:

– Же сюи Васка!

Она похожа на птицу, яркую, легкую.

Ей все нравится в городе: и синее небо, и городские дома, и люди, такие же смуглые и говорливые, как в Марселе.

Француженка заходит в кафе, выпивает стакан красного вина и снова бредет по улицам Одессы. Возле пекарни, где продаются бублики, она останавливается и с улыбкой глядит на мальчика лет десяти, уплетающего хлебец странной формы, в виде кольца. Ей хочется попробовать такой хлебец. Он вкусно пахнет пшеничной мукой и раскаленной каменной печью.

Она покупает бублик, становится рядом с мальчиком и делает вид, будто не знает, что это такое. Сначала она прикладывает бублик к голове, как шапочку, затем с важным видом подносит к глазам, словно это монокль, и вдруг с хрустом вгрызается в него зубами.

Маленький одессит хохочет. Ему нравится веселая иностранка.

– Экут ле рти, же сюи Васка! – говорит она с гордостью.

Мальчик не понимает ее. Но он доверчиво протягивает ей руки. Они так же теплы и золотисты, как русские хлебцы.

– Же сюи Васка!

Ваской ее назвали в честь матроса Василия…

Матрос Василий вынес из горящего трюма ее мать, Луизу Пишон, судовую прачку. Это случилось штормовой ночью в море на «Жорже Филиппаре», пылавшем, как смоляная бочка. Мать тогда была беременна ею. Команда одесского танкера «Советская нефть» спасла восемьсот французов. Восемьсот жизней.

Матери уже нет. Нет и матроса Василия. Она, Васка Пишон, вчера побывала на городском кладбище и долго стояла там над простой матросской могилой.

Она идет дальше.

– Же сюи Васка!

Она говорит это деревьям, людям, домам и тротуарам, по которым шагают ее тонкие ноги.

День шумный, синий и яркий, настоящий одесский день. Над городом кружат голуби. Город матроса Василия все больше нравится француженке. С ним не хочется расставаться.

Но гудок «Марсельезы» уже сзывает пассажиров на свои просторные палубы. Надо спешить. Васка выходит на Приморский бульвар, и, прежде чем сойти по лестнице в порт, она прижимается лицом к молодой акации и еще раз говорит;

– Же сюи Васка!

Барк «Жемчужный»

1

Глеб лежал на теплом песке и, странное дело, весь дрожал, будто неожиданно пришла глубокая осень.

– Эй, мальчик, что с тобой? – подойдя к нему, спросил один из пляжников, старик в соломенной шляпе.

– Ничего, – ответил Глеб. Он даже на время сдержал дрожь, чтобы старик оставил его в покое.

– И губы вот синие, – сказал он, качая головой.

– Синие так синие! – буркнул Глеб и сделал сердитое лицо. Не станет же он объяснять каждому, что слишком долго пробыл в воде. Правда, из-за этого грубить не годится… – Спасибо, – сказал Глеб.

Но старика уже не было.

Погода менялась. С востока пришел ветер, и море покрылось рябью. Даль, еще недавно веселая и голубая, потемнела. Серые длинные тучи накрыли небо, запахло дождем, и вскоре он и сам зашумел над песчаной косой.

Купальщики бросились кто куда, одни – к трамваю, другие – к автобусной остановке. На Глеба никто не обратил внимания. Лежит мальчик на берегу, ну и пусть лежит, видно, нравится быть наедине с морем, слушать, как всплескивает волна, и глядеть на чаек, громко славящих непогоду, – кто знает, не пригонит ли она к берегу косяк жирной сардели?

А Глеб подумал – пора домой. Он оделся, сделал несколько шагов, но тут же упал. Его начало мутить. Судорога свела пальцы правой ноги, а синие губы стали еще синее. Перед глазами Глеба запорхали пестрые огоньки.

Когда он пришел в себя, ни моря, ни чаек перед ним уже не было. Он лежал на диване в незнакомой квартире. По комнате, светлой и просторной, шаркая ногами, ходил старик, тот самый, что заметил на берегу его посиневшие губы.

– Где я? – спросил Глеб.

– Не беспокойся, – ответил старик. – Сейчас вскипит кофе…

От кофе Глеб не отказался. Он выпил и почувствовал себя лучше.

– Зовут меня Глеб Попов, – сообщил он старику. – А вы кто такой?

– Я дед Василий. Вот и познакомились.

Старик вытащил из кармана серебряные часы, открыл крышку и, заторопившись, сказал:

– Ты оставайся. Ключ положишь под ступеньку, на лестнице. И приходи. А мне на вахту…

– На вахту?

Глеб соскочил с дивана. Но, может быть, он ослышался? Нет, не ослышался. Он давно мечтал познакомиться с моряками, и вот его мечта сбылась. Он даже запел от радости. Конечно, он придет к нему. Даже завтра. Глеб выбежал на лестницу и крикнул деду Василию:

– А как называется ваш корабль?

Старик, замедлив шаги, внимательно посмотрел на Глеба и сказал:

– «Жемчужный».

– «Жемчужный»? Парусный!

– Он, – повторил дед Василий, сдержанно улыбаясь.

Оставшись один, Глеб подошел к огромному крабу, висевшему на стене. Сразу видно, что здесь живет моряк дальнего плавания. Об этом говорили и перламутровые раковины, расставленные на столе, и цветочная ваза в виде рыбьей головы, и модель старинного очаковского трембака.

Дома Глеб объявил родным, что у него есть друг, и не простой, а моряк с океанского трехмачтового барка «Жемчужный».

К деду Василию он пришел на другой день, в восемь часов утра.

– Ого, какой гость ранний! – удивился старик. – Ну ничего, одно дело есть. Как ты насчет скумбрии, хлопец?

– Всегда готов! – отозвался Глеб весело.

Они вышли на лодке к Лузановской косе. Но скумбрию в этот день словно заколдовали. Все же им удалось выдернуть из скупой воды десяток небольших чирусов. Из них они сварили уху с чесноком и молодой картошкой.

Вскоре все ребята дома, в котором жил Глеб, знали о деде Василии.

«Мой старик прошел все океаны!» – слышался во дворе голос Глеба.

Он выдумывал о барке «Жемчужный» разные удивительные истории, и, странное дело, ребята верили ему и даже добавляли что-нибудь от себя: мол, «Жемчужный» надежней любого лайнера. В век дизельных судов они с особой нежностью отдавали последним парусам свои мальчишеские сердца.

– «Жемчужный»! Он выдержит любой шторм в океане! – волнуясь, говорил Глеб. – Мой старик ходил на нем в Индию прошлой весной!

2

Но дед Василий не имел никакого отношения к морю. Он целых тридцать лет прослужил официантом в ресторане «Весна», носившем когда-то название «Жемчужный». А сейчас в гавани под таким же названием стояло учебное судно – океанский барк с ослепительно белыми парусами.

Зачем же он обманул Глеба?

Какой он, дед Василий, моряк? Правда, будучи молодым, он служил кочегаром на пароходе «Русь», а затем три года рыбачил с херсонскими рыбаками.

«Весна» находилась на оживленной одесской улице, почти в самом центре города. Сегодня с утра до самого вечера стояла жара, работать было трудно, и дед Василий, сдав «вахту», решил отдохнуть на Приморском бульваре.

Над городом плыли прозрачные облака, и молодой месяц в них весело кувыркался. На бульваре дед Василий увидел Глеба. Мальчик сидел на садовой скамье и влюбленно глядел на барк, стоящий на внешнем рейде. Зарифленные паруса барка были неподвижны и белы, словно вырезанные из кости.

– Глеб, что ты здесь делаешь?

– Я?.. Ах, это вы?.. Я на ваш «Жемчужный» смотрю. Я знаю, вы только что оттуда… Я видел, как от борта отвалила моторная шлюпка…

Дед Василий перевел разговор на другую тему.

– Скумбрия пошла… Все сейнеры вышли на лов. Завтра жаркий денек будет на море, – сказал он Глебу.

Но старик ошибся. Море на другой день штормило. Он сидел дома и учил Глеба делать резцом рисунки на металле.

К мальчику старик все больше привязывался. Он словно видел в нем свою юность. Вот таким же мальчишкой он бродил в гавани. Так же дерзко глядел в морскую даль.

А Глеб не забыл о барке. Он даже требовательно напомнил:

– Вы должны меня взять с собой, дед Василий!

– Ремонт… По морскому закону на судне посторонним быть не разрешается, – отвечал дед Василий, не зная, как выпутаться из этой истории. – Не спеши, – успокаивал он Глеба. – Вот сменят такелаж… Поставят новые паруса…

3

Порой здоровье подводило старика. Ноги, охваченные зудящей глухой болью, становились чужими. Но к врачам он не ходил. Ему было как-то стыдно в свои семьдесят лет ходить лечиться. К тому же никакие профессора не в силах остановить время… Да, ноги… Вот сегодня, споткнувшись, он выронил поднос с тарелками, и директор ресторана, проходивший мимо, сказал:

– Пора на пенсию… Со старостью не шути, дед Василий!

Но старик лишь выпил стакан чешского пива, махнул рукой и продолжал обслуживать посетителей.

В это самое время Глеб, окруженный ребятами, стоял посреди двора.

– Все, все выдумал про своего старика! – кричала Динка, толстая розовощекая девочка. – Твой старик – официант в «Весне»! Мы там обедали с мамой!

Лучшие друзья Глеба – братья Соколовы, Генка и Васька, как по команде, сунули пальцы в рот и насмешливо засвистели.

Глеб стоял ошеломленный.

– Неправда… Идемте на «Жемчужный»… Я докажу… Доберемся на шлюпке…

– Давай, – согласились братья.

Но барк «Жемчужный» исчез, ушел в жаркие океанские дали, и только чайки, которые кружились над гаванью, напоминали белизну его парусов…

Синие глаза Глеба потемнели.

Неужели старик и вправду официант ресторана? Чтобы в этом удостовериться, Глеб бегом бросился к «Весне». Ему хотелось, чтобы все оказалось ложью. Может быть, толстуха Динка ошиблась? Ведь бывают люди, похожие друг на друга, как близнецы… Но все оказалось правдой. Он увидел своего старика в ресторане. Тот, привычно обходя столы, нес бутылку шампанского в ведерке. Глеб вспомнил презрительный свист братьев Соколовых, сердце мальчика сжалось от ненависти.

– Как вы смели меня обмануть?.. Вы не моряк… Вы… – произнес мальчик бледнея.

Дед Василий поставил шампанское на стол перед молодыми людьми, а затем, обернувшись к Глебу, сказал:

– Поговорим на улице…

Он почти силой вывел Глеба из ресторана.

– Вы не имели права обманывать! – закричал Глеб.

– Извини… – смущенно проговорил дед Василий. – Ладно… Ну, не моряк… Официант я…

– Я никогда в жизни не стал бы дружить с официантом. Они все мошенники… Берут чаевые… И на вас жалко смотреть… Несетесь, а ноги расползаются, как на мокром стекле…

Дед Василий досадливо усмехнулся:

– Насчет ног не твоя забота… А за то, что обманул, извини. Без зла я… Хотел тебе угодить. Я сам, когда был мальчишкой, любил дружить с моряками. А чаевые берет не всякий…

– Все равно обманщик! – продолжал Глеб со злостью. – Все люди как люди… Строят дома… Делают разные вещи…

Старик долго молчал. Может быть, и прав мальчишка. Он, дед Василий, ничего не оставит после себя. Ни дома. Ни дерева. Ни башмаков на резвых ногах ребенка. Ни рубахи на плечах юноши. Ни колоса в поле.

– Хватит болтать, лучше нам разойтись, – наконец тихо произнес дед Василий. Он вынул из кармана часы. Вид у него был такой, словно он хотел преподнести их Глебу, но, по-видимому, передумал и положил их назад в карман.

– Больше ко мне не приходи, – сказал он.

– И не приду. Подумаешь, какое счастье потерял!

Дед Василий вернулся в ресторан. Убирая столы, он думал о своей профессии. Он работал честно. Никто не может на него пожаловаться. А тут Глеб… Жаль, что он, дед Василий, так нечаянно посмеялся над мечтой мальчика.

4

Скоро осень. Она войдет в раскрытые окна домов, и стены комнат запахнут влажной морской солью. А ветер? Он, как скряга, начнет перебирать дрожащими пальцами первое золото листвы. И начнут свой перелет птицы…

Но осень не торопилась. Глеб вместе с дворовым пионерским отрядом помогал колхозникам убирать виноград на берегах Днестровского лимана. После работы братья Соколовы ловили в лимане раков, а девочки варили их в ведре. Жили в палатках, полных ветра. Отдыхали возле костра. Порой братья Соколовы вспоминали барк «Жемчужный», и все весело смеялись. Смеялся и Глеб… А на сердце у него было тоскливо.

Когда отряд возвратился в город, Глеб получил письмо. Оно было из больницы от деда Василия. Он предлагал Глебу помириться. Но Глеб разорвал письмо.

Старик вот уже целую неделю лежал в больнице, на койке возле окна. От синего предосеннего неба веяло тишиной. Дни были на славу, один лучше другого. Но чем выше становились серебристые облака, чем оранжевей над городом разливались зори, тем больше дед Василий томился вынужденным бездельем. Он не спал. Сидел возле окна и глядел на притихший город. Потом ходил по палате, всматривался в лица спящих больных, поправлял их постель, а тем, кто не спал, приносил чай.

Старика тянуло домой. Теперь он чувствовал себя лучше. Сердце билось ровно, без перебоев, и только порой тяжелели ноги.

Несмотря на протесты врачей, дед Василий выписался из больницы. Ему надо было бы отдохнуть еще неделю-другую, но он пришел в ресторан и приступил к обычной работе.

Все шло хорошо, дед Василий шутил, от всего сердца радовался приходу знакомых и даже выпил стакан шабского вина.

А к вечеру у него стала кружиться голова. Все плыло перед глазами, словно в тумане. Но людей он видел. Вот за столом слева спорит с кем-то бывший диспетчер порта Саенко, летописец всех судовых аварий. А дальше, возле оркестра, сидит крановщица угольной гавани Майя Фомина, девушка с каштановой челкой. Этой весной она, рискуя собственной жизнью, спасла тонущего в море мальчика…

И сейчас, проходя мимо, дед Василий ласково улыбнулся ей. Он продолжал работать и работал, как всегда, быстро, уверенно, никого не заставляя ждать лишнее время.

В одиннадцатом часу ночи дед Василий вдруг остановился посреди зала с подносом, на котором стоял кофейник. Было похоже, что старик заблудился… Он сделал вид, что слушает музыку, а сам мучительно напрягал память. Он забыл, кто заказал ему кофе. Забыл впервые в жизни. Он вытер похолодевшее влажное лицо салфеткой, шагнул и медленно опустился на пол с подносом в руках, так и не вспомнив заказчика кофе…

5

В день похорон с утра моросил дождь, но в полдень из-за туч выглянуло солнце. Гроб несли четверо сыновей старика, прилетевших из четырех больших городов страны, все рослые, широкогрудые люди. Гроб покачивался на их плечах и был похож на фелюгу, плывущую над серой пыльной мостовой.

Глеб шел за похоронной процессией. Он шел, сжимая в руке часы, подарок деда, которые ему вручил бывший диспетчер порта Саенко, и думал о смерти. Может быть, она, как падающая звезда, на миг высветлившая ночную даль? Может быть, она, как лист клена, что кружится на ветру осенью? Может быть, как парус без ветра? Звучала нежная печальная мелодия. А вокруг был океан золотого света – живой, безбрежный. Глеб вспомнил, как он разорвал письмо старика, и заплакал.

Вот и кладбище, все в зелени, охваченное тишиной. Могила. Горсти земли. И холм, покрытый цветами…

Сунув часы в карман рубахи, Глеб словно издалека слышал прощальные слова. Их произносил человек с длинными усами.

– Прощай, Василий… Ты был настоящим коммунистом… Ты служил людям… А служение людям – как свет солнца…

О том, что дед Василий коммунист, Глеб узнал впервые.

– Как свет… – всхлипывая, повторил мальчик, и, покидая кладбище, он понял, что люди, которых обслуживал дед Василий, ведут корабли, посылают ракеты в космос и строят жизнь на земле. Его старик всем помогал трудиться. Поэтому так добры и печальны лица людей.

Домой Глеб возвращался пешком, шел через весь город, позабыв о часах деда Василия. И неожиданно, уже на Привокзальной площади, он услышал их гулкое биение. Он остановился. Открыл крышку часов и чуть не вскрикнул от радости.

На внутренней стороне крышки рукой деда был выгравирован парусник – барк «Жемчужный».