Текст книги "Русская идея от Николая I до путина. Книга IV-2000-2016"

Автор книги: Александр Янов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Конечно, она не имела ничего общего с шахматной рокировкой, когда король в глубоком тылу прячется за пешечной оградой. В нашем случае король, как удачно сострил Бен Джуда, оказался в центре доски – ничем не прикрытый, уязвимый со всех сторон. В первую очередь со стороны «московской буржуазии», как легкомысленно называет британский исследователь обманутый средний класс и интеллигенцию, для которых «рокировка» была публичной пощечиной, по сути государственным переворотом. И впрямь как в августе 1991-го…

Уязвим оказался король и со стороны «несистемной» оппозиции, которая и без того вслед за Алексеем Навальным именовала путинскую гвардию не иначе как «партией воров и жуликов», – вот же оно, жульничество, в лицо бьет.

Уязвим оказался король и со стороны статусной медведевской элиты со всем ее «планов громадьем». Одновременное разочарование столь разных сил было чревато РАСКОЛОМ СТРАНЫ. Тем, что в просторечии и называется революцией. Пусть неудавшейся, но именно революцией. Да, оппозиция в этом случае не в силах захватить власть, но она способна сделать раскол страны НЕОБРАТИМЫМ. И следующий за этим поворот в идеологии и политике режима – тоже.

Свидетельств тому больше чем достаточно. Вот лишь несколько. Резкое переключение политического вектора с модернизации страны, с «четырех И», на сферу внешней политики: аннексия Крыма, донбасская война, новороссийская эпопея, вмешательство в сирийский конфликт, открытое противостояние Западу, исключение из Большой восьмерки, европейское изгойство России, серия политических процессов. Режим был вынужден признать свое банкротство в решающей, экономиче-ско, области: модернизировать страну он оказался не в силах.

Но все это было лишь следствием неожиданной антипу-тинской революции. Уже 10-го, а затем 24 декабря 2011 года потрясли Москву многотысячные, совсем как в 1990-м, анти-системные демонстрации и митинги. Как в августе 1991-го, средний класс не простил режиму государственного переворота. И волнения продолжались вплоть до мартовских 2012 года выборов нового/старого Президента. «Путин, конечно, на них победит, – предсказывал после второго митинга даже такой сдержанный и трезвый человек, как Борис Акунин. – Но победа будет пирровой».

Понимаю, как легко посмеяться над этим предсказанием сейчас, наблюдая 85-процентные рейтинги Путина после его украинских и сирийских эскапад. На первый взгляд, Акунин жестоко ошибся. Да, располагая подавляющей военной, административной, информационной («зомбоящик») силой и опираясь на симпатии уралвагонзаводской публики, Путин сумел легко расправиться с революцией 2011 года. И все-таки, по сути, стратегически, Акунин был прав. Ибо ликвидировать основной результат «рокировки» – РАСКОЛ СТРАНЫ – Путин не смог. И никогда уже не сможет.

Точно так же, как после восстания декабристов не смог ликвидировать аналогичный раскол Николай I. Ведь именно поэтому Россия ответила на его кончину грандиозной реформой, оставшейся в истории под именем Великой. И гласностью, камня на камне не оставившей от его диктаторской системы власти. Остается лишь удивляться, как не предчувствовали предстоящего обвала николаевские элиты. Впрочем, одно любопытное объяснение столь роковой глухоты авторитарных элит оставил нам покойный мой приятель, да будет земля ему пухом, Володя Шляпентох, много лет изучавший общественное мнение в СССР.

Начал он с признания: «Накануне перестройки стало очевидным, что сознание большинства населения полностью контролировалось Кремлем, и социологи ошибочно верили, что они изучают общественное мнение, оно оказалось для них недоступным, потому что его не было». Непростое, согласитесь, признание для человека, потратившего годы на изучение того, чего не существовало. На деле, однако, все было сложнее. «Не все добытые нами материалы, – продолжал Володя, – были лишены ценности: читатели “Литературной газеты”, которых было тогда 10 миллионов, были готовы выбирать либеральные альтернативы в наших вопросах… Значительная часть интеллигенции поддерживала либерализацию общества». Да, их было мало. Но правы оказались они, а не зомбированное большинство, включая советские элиты. Будущее подтвердило ИХ выбор: дебрежневизация страны и впрямь произошла.

Вот я и говорю, что прав в конечном счете Акунин, прав в главном: антипутинская революция действительно произошла. И действительно в результате «рокировки». И, несмотря на сегодняшние неправдоподобные рейтинги, результат ее необратим. Так, может быть, в ситуациях, когда «общественного мнения нет» (как не было его, если верить опытному советскому социологу, накануне перестройки), надежнее доверять читателям ФБ и «Новой газеты», чем социологическим опросам?

Революция или мятеж?

Я понимаю, до какой степени спорно то, что я пишу. Многие знают классические строки Роберта Бёрнса: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Остроумно, афористично. Но неверно. Подразумевается – неудавшихся революций не бывает. Я, однако, не знаю ни одного историка, который назвал бы мятежом европейскую революцию 1848 года, подробно описанную в первой книге «Русской идеи». Да, она потерпела провальное поражение, но осталась в истории именно как РЕВОЛЮЦИЯ. Выходит, бывают неудавшиеся революции, как и неудавшиеся мятежи. И разница между ними вовсе не в том, удались они или не удались, а в том, смогли ли они необратимо ИЗМЕНИТЬ политический и идеологический курс страны/континента.

Допустим, та же неудавшаяся революция 1848-го без сомнения изменила лицо Европы. Во Франции она привела к власти Наполеона III. и страна, бывшая на протяжении полувека центром революционных изменений, стала оплотом статус-кво. В Германии она привела к бисмарковскому воссоединению страны «железом и кровью». И превратилась Германия из конгломерата «жалких, провинциальных, карликовых государств без намека на величие», по выражению Освальда Шпенглера, в великую ревизионистскую державу.

И наоборот, многие попытки переворотов – как, например, августовский танковый путч 1991-го или октябрьское вооруженное восстание реваншистов в 1993-м-так и остались неудавшимися мятежами. Просто потому, что мало что изменили в курсе революционной тогда России. Неправ был, следовательно, Бёрнс.

Но это все не более чем экскурс в теорию. А нам надо выяснить, чем останутся в отечественной истории события 2011-го-мятежом или революцией. Другими словами, действительно ли изменили они а) идеологический и б) политический курсы страны?

Для меня ответ на оба вопроса очевиден. Идеологически в этих событиях и кроется объяснение как неожиданного воскрешения Русской идеи, так и метаморфозы Путина, которым посвящена львиная доля этой главы. Рассорившись со средним классом и интеллигенцией, режим был вынужден опереться на самую отсталую, «низшую», как назвал ее академик Иван Павлов, часть населени, и заговорить на единственно понятном ей языке. Другими словами, на языке Русской идеи. Отсюда и нелепое превосходство «генного кода» русского человека над западным, и все прочие выбросы в духе Изборского клуба.

Изменение политического курса страны мы наблюдаем своими глазами, будь то на Украине или в Сирии. И причина все та же: в результате революции 2011 года, продемонстрировавшей отчуждение среднего класса, Путин оказался пленником своего нового электората. А тот, естественно, требует все новых доступных ему «зрелищ», новых доз имперского адреналина: территориальных приращений или эффектных геополитических эскапад. И щедро вознаграждает за них Путина баснословными, но, увы, эфемерными рейтингами.

Эфемерными, потому что память у этого нового электората короткая. Давно ли криком моды были «русский мир», воссоединение исконных русских земель, «Новороссия», сокрушение бандерофашистов и киевской «хунты»? И где все это теперь? Все, что осталось, – донецкие перестрелки да еще один дотационный регион. Похоже на вчерашнюю великолепную пропагандистскую романтику? Скучно… И разве удивительно, что понадобилась новая доза имперского наркотика?

Нашли Сирию. С трибуны ООН объявили целью России создание новой «антигитлеровской коалиции» против ИГИЛ, якобы готового вот-вот броситься на Россию. Но главное, с непременным участием в этой коалиции свирепого и нелегитимного сирийского диктатора Асада, умудрившегося истребить в гражданской войне четверть миллиона сограждан и изгнать еще одиннадцать миллионов (это в 20-миллионной стране), своего рода ближневосточного Гитлера. Не заметили в спешке, что даже Сталин с непревзойденным своим цинизмом не решился бы предложить Гитлера в члены антигитлеровской коалиции. И даже Гитлер, в отличие от Асада, не пригласил бы постороннюю державу бомбить города собственной страны. Не спросили себя даже, бывают ли вообще кровавые диктаторы легитимными? Ералаш, одним словом, в расчете на то, что новый электорат таких тонкостей не понимает.

А потом из Сирии пришлось уйти, как ушли из «Новороссии», оставив незадачливого сирийского диктатора в ситуации афганского (помните?) Наджибуллы. Гадай теперь: повесят его, как того, или не повесят? Проблема, однако, в другом: где искать новый наркотик? Неудачу с «Новороссией» простили из-за Сирии. Из-за чего же простят Сирию? И сколько эти перепрыгивания с одного внешнеполитического пожара на другой могут продолжаться, когда действительный-то пожар дома?

Впрочем, это проблемы будущего. И не мне их решать. Моя задача в этой главе скромнее: доказать, что в 2011 году в Москве и впрямь произошла антипутинская революция, последствиями которой и являются все эти внешнеполитические курбеты, не говоря уже о воскрешении Русской идеи.

А выполнена эта задача меньше чем наполовину. О самой революции ничего еще практически не сказано, только о ее последствиях. Но не это ли самое важное? Что поделаешь, не хватило места. Придется подождать второй части главы.

Глава 10

МЯТЕЖ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ?

Часть вторая

Октябрь 2011-го был в Москве обычный, слякотный, словно никакой «рокировки» и не было. Не предвещал ничего драматического. Во всяком случае, не предрекал, что полгода спустя Путин будет плакать. Прилюдно. Песков, правда, объяснит это впоследствии сильным ветром, слезятся, знаете ли, глаза, бывает. Только вот у стоявшего рядом Медведева глаза почему-то не слезились.

Хотя, если на кого-нибудь из этих двоих и следовало так жестоко подействовать «ветру», то, казалось бы, как раз на потерявшего президентство Медведева. Не зря именно его пресс-секретарю Наталье Тимаковой приписывалась странная реплика (после грандиозного митинга 24 декабря): «Знали бы мы, что столько народу выйдет за нас на площадь, мы совсем иначе вели бы себя в сентябре».

Впрочем, возможно, ничего подобного она не говорила, только подумала. Как бы то ни было, не от того 4 марта 2012-го слезились глаза у Путина, что он торжествовал победу над Медведевым. Скорее обычная выдержка изменила ему на миг по другой причине. Тем более что не в первый раз она ему изменила. Как иначе объяснить, что после того декабрьского митинга, о котором говорила (или подумала) Тимакова, он призывал гигантскую толпу бюджетников на Поклонной УМЕРЕТЬ за него под Москвой? Так прямо и просил, цитируя грозную строку из Лермонтова: «Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали». Случайно ли смешался тогда в его сознании тот митинг с Бородинской битвой, когда на карте была Москва?

Когда в 1968-м взбунтовавшийся Париж отверг де Голля – национального героя, дважды спасавшего Францию от смертельной угрозы, он не призвал толпу своих сторонников умереть за него. Путин призвал. Де Голль ушел тогда в отставку. Путин победил Москву, победил РЕВОЛЮЦИЮ. Было от чего, согласитесь, прослезиться 4 марта. Я к тому, что в роковом промежутке между капитуляцией Медведева 24 сентября 2011-го и 4 марта 2012-го, когда Путин торжествовал победу, действительно произошло нечто экстраординарное, изменившее судьбу его царствования. Революция произошла. Разве император Николай, пушками разогнав восставших декабристов 14 декабря 1825 года, не был уверен, что победил именно революцию, вызванную «безумием наших либералов»? Так и сказал тогда император: «Революция была у порога России». Разве что Лермонтова не цитировал. Да и то потому, наверное, что не написал еще тогда Лермонтов свои знаменитые строки.

Навальный вспоминал впоследствии: «Мы думали, что важнее всего для него историческая миссия. Что он хочет остаться в учебниках Петром I. Никто не ожидал, что он войдет в конфликт с передовой частью общества, станет апеллировать к фундаментализму». Вот что в сухом остатке произошло: у мыслящей части России не осталось сомнений, что не историческая миссия важнее всего для Путина, а власть. И сохранить ее он был готов любой ценой. Не побрезговав, в том числе, и союзом с другой, немыслящей частью России, «низшей», как назвал ее Иван Павлов.

Согласился, другими словами, с тем, что останется в учебниках не Петром Великим, а Николаем I. И обнаружилось вдруг, что не один он такой, небрезгливый, что действительно революция произошла, говоря словами Чаадаева, «в нашей национальной мысли, не хотят больше в Европу, хотят обратно в пустыню». А в пустыне, понятно, другие приоритеты. Все это, однако, было потом.

Детонатор

А в октябре 2011-го ничто, повторяю, слез Путина не предвещало. Готовились к парламентским выборам. В оппозиции спорили, как обмануть чуровскую команду и не дать путинской «Единой России» конституционного большинства в Думе (на прошлых выборах ей приписали 66 %). Немцов предлагал писать на бюллетенях «нах-нах», Каспаров призывал бойкотировать выборы, Навальный-голосовать за кого попало, лишь бы не за «Едро» (в просторечии «партию воров и жуликов»). Более практичный Дмитрий Орешкин создавал движение «Гражданин наблюдатель». Оно и оказалось самым популярным.

Даже тех, кто мало интересовался политикой, идея Орешкина вдохновила: можно и впрямь что-то разумное сделать, объяснял он, чтобы предотвратить бесшабашный государственный обман, и каждый в силах сделать это, если не жалко времени. И делали. Пройдя курс наблюдателей, инструктировали избирателей: приходить на участок к концу дня, проверить, не использовали ли уже твое имя, и обязательно сфотографировать бюллетень перед тем, как опустить в урну. Наблюдателей будут гнать из участков. И все равно в 170 из них дело свое они сделали. Сработало.

4 декабря, в воскресенье, выяснилось: из 170 участков нарушений не было только в 36. В них «Единая Россия» набрала 23 % голосов. В сети решили сделать это контрольной цифрой. И когда чуровский ЦИК объявил, что «Едро» получила 49 %, взорвалось. Всего-то, казалось бы, удвоили приписки – скромно по чуровским масштабам, но дернула же нелегкая Медведева поздравить Чурова: «Да вы же просто волшебник!» Москва ахнула. И началось.

Понедельник, 5 декабря

Было холодно, температура нулевая, колючий ветер, лил дождь. «Кто в такую погоду выйдет на митинг протеста?» – спрашивала себя Маша Гессен. Оказалось, вышли все. Во всяком случае, все, кого она знала. Полиция впустила в огороженное турникетами пространство для митинга 500 человек (как было заранее согласовано). Никто больше и не ожидал, не 90-е все-таки. Но улицы вокруг были запружены народом. Пришли тысячи. «Блокируем уличное движение, – говорили в толпе, – нас сейчас разгонят». И на глазах у полиции перелезали через турникеты. Полицейские делали вид, что не замечают. Видимо, инструкций не было, власти тоже ничего подобного не ожидали. А дождь все лил. Митинг вошел в историю как «восстание грязных ботинок». Собралось, по разным оценкам, от пяти до десяти тысяч человек. И испарился страх. Вошли во вкус. Решили идти маршем к зданию ЦИК.

Тут полиция очнулась, марш был явно незаконный, несогласованный. Начали арестовывать. Несколько сот человек запихали в автозаки. Полицейские участки были переполнены. В 2:43 ночи некто по имени Арсен Ревазов запостил в ФБ: «Мы должны так продолжать до марта. Если миллион выйдет на улицу с белыми лентами, Москва станет неузнаваемой – без всякого насилия». Среди ночи в течение часа пост Ревазова оброс тысячью лайков.

Вторник, 6 декабря

Соседние с полицейскими участками кафе дарили арестантам кофе, завтраки. Неизвестные бизнесмены привезли для них спальные мешки, одеяла. Откуда столько сочувствия, великодушия? Отвыкли от этого. И все с белыми лентами. Кто-то из дежуривших всю ночь у участков вспомнил, что в преддверии Великой французской революции ее будущие участники носили белые жилеты. Господи, сообразили, да ведь и у нас революция. Вот так они всегда и происходят: неожиданно. Отсюда и великодушие. Все за одного, один за всех. Спасибо Ревазову, наша революция обрела символ: войдет в историю как «белоленточная».

Следующий митинг назначили на субботу 10 декабря. Не прошло и часа, как на объявившей его странице ФБ число обещавших прийти приблизилось к трем тысячам. Сенсация: почти восьмидесятилетний Горбачев призвал переголосовать. Только и слышно вокруг: НАЧАЛОСЬ! Есть, впрочем, плохие новости: Навальный получил 15 суток за вчерашний марш и на субботнем митинге его не будет. Но есть и хорошая новость: мировые судьи, которым предстояло рассматривать дела арестованных в понедельник, заболели. Все, кроме одного, – 80 одновременно загрипповавших судей! Революционная солидарность? Арестантов выпустили.

В преддверии Болотной

К четвергу число обещавших прийти на субботний митинг перевалило за 20 тысяч. Власти явно растеряны. По слухам, глава Администрации Президента Сергей Нарышкин поссорился, не разговаривает с руководителем администрации, пока еще премьера, Сергеем Собяниным. Медведев приказал отключить от сети «Дождь» (за трансляцию понедельничного митинга). Провайдеры отказались, ссылаясь на контрактные обязательства. Срочно начат ремонт на площади Революции, где согласован митинг. Испугались символики?

В пятницу «Эхо Москвы» сообщило, что в субботу обещало прийти 25 тысяч, в том числе большие имена: Юрий Шевчук, Леонид Парфенов, Борис Акунин. Власти, впрочем, тоже делают что могут, чтобы остановить волну. Министерство обороны предупредило, что все уклоняющиеся от военной службы будут задержаны, если придут на митинг, значит, у молодежи будут проверять документы, будут очереди у металлоискателей. Министерство здравоохранения в свою очередь разъяснило, как велика опасность смертельных инфекций в большой толпе. И последняя закавыка: митинг был согласован давно, в дореволюционные времена, – на 300 человек. Объявлено, что, если число участников превысит эту цифру, он будет считаться незаконным и разогнан. А то, что превысит, известно заведомо. По меньшей мере, в сто раз!

«Оргкомитет» во главе с Сергеем Пархоменко отправился в мэрию пересогласовывать – на тридцать тысяч. В этом случае о площади Революции не может быть и речи. Тем более там ремонт. Согласились на Болотную. Мудрец Лев Рубинштейн, заменивший в этом качестве первого моего наставника Гришу Померанца (мир праху его!), съязвил: «Лингвистический вызов».

Маша Гессен рассказывает о диалоге с маленькой дочкой, которая попросила взять ее завтра с собой на митинг. Объяснила, что идти с детьми пока не рекомендуется:

– Но ведь митинг согласованный, – забеспокоилась девочка.

– Конечно, согласованный, не волнуйся, но без детей. Мне в этом месяце придется ходить на много митингов. Но тебя я смогу взять с собой только на последний, заключительный.

– Это когда больше уже не будет Путина?

Не знаю, кто в этом диалоге был более наивен, – мама или десятилетняя дочка…

Суббота, 10 декабря

У металлоискателей столпотворение (потом выяснилось, что пришло больше 60 тысяч человек). И все с белыми лентами, с белыми шарфами, в белых шляпах, даже в белых штанах и, конечно, в белых жилетах. Словно перекликались две великие революции. В очередях незнакомые люди улыбались друг другу. Удивительно, сколько хороших интеллигентных лиц вокруг. Что привело их сюда? Похоже, забытое слово «порядочность». Братство порядочных людей. Есть еще, выходит, в России порох в пороховницах.

И вот новость: если верить новейшему летописцу современной власти в России (Михаил Зыгарь. «Вся кремлевская рать», 2016), явилась на митинг и половина Администрации Президента. Летописец ручается, что видел Михаила Абызова, министра в будущем кабинете премьера Медведева. Странно. Еще на митинге 6 декабря Навальный ораторствовал: «Не нужны нам в Кремле ни жалкий, ни надутый». Под «надутым», понятное дело, имелся в виду Путин. Якобы американцы нарочно сделали ему некачественную пластическую операцию, ботокс потек, лицо стало одутловатым. Неожиданно обнаружилось, что он очень пожилой уже человек. Вот же пройдохи эти пиндосы – давно ли он с гордостью демонстрировал миру свой молодой торс? И вот, пожалуйста, старик.

Важнее, впрочем, что под «жалким» имелся в виду Медведев. А эти, из его администрации, были уверены, что толпа на Болотной ИХ, «медведевская» толпа. Отсюда и слух про странную реплику Тимаковой: «Знали бы мы, что столько народу выйдет ЗА НАС»… Неужели еще надеются? Медведев пока и впрямь Президент. И уволить Путина он мог одним росчерком пера. Или кажется ему, что время все равно работает на него, он ведь моложе? Не сейчас, так в 2018-м? Рискованная игра, если так.

Звездой митинга стал, однако, Парфенов. Хоть и впервые пришлось ему выступать перед необозримой толпой, в грязь лицом не ударил. Сказал примерно так: «Полжизни провел я в Вологде, вторую половину-в Москве. Я хорошо представляю себе настроения в обоих городах. В Вологде “Единая Россия” набрала 33 процента голосов, несмотря на то, что область считалась консервативной, надежной – “Вологда шутить не любит”. Треть избирателей голосует за советскую власть. Это нормально. Губернатор Позгалев с гордостью сказал прессе: “У нас прошли честные выборы”. Но 49 процентов за “Единую Россию” в Москве! В такое я не могу поверить. Вологда либеральнее Москвы? Это не просто неправдоподобно, это смехотворно» (обратный перевод с английского.-А.Я.).

Митинг «За честные выборы!» 10 декабря 2011 г.

Речь потонула в овации, в массовых речевках «Новые выборы!», «Долой обманщиков!», «Россия без Путина!» Москва чувствовала себя оскорбленной, обманутой, не хотела прощать ни «воров и жуликов», ни их главаря. И слышали бы вы, как митинг приветствовал представителя ОМОНа! Он оказался единственным, кто мог оспорить успех Парфенова. Сказал: «Поздравьте нас, сегодня мы действовали, как положено действовать полиции в демократической стране». Что это значит? ОМОН на стороне народа? Впрочем, может ли быть иначе, когда на дворе революция? С этими вопросами и разошлись.

По другую сторону баррикады

Там настроение было другое, совсем не праздничное. Скорее обиженное, озлобленное, агрессивное. Вот привет с Урала. Валерий Трапезников: «Я сорок лет простоял у станка, и я считаю, что мы – это власть народа». Понятно, не заметил человек у станка, что кончилась диктатура пролетариата. Но вот что, оказывается, из этого, по его мнению, следовало: «Настало время сказать “нет!” этим клоунам с Болота. Этих козлов к нам на Урал, на перевоспитание в рабочие коллективы». Иван Мохначев: «Шахтеры, металлурги, они работают, им некогда разгуливать по площадям и писать всякие гадости в Твиттере».

Отклики без сомнения искренние, просто люди живут в другой реальности, в той, где в избирательных бюллетенях один кандидат и где никому не приходит в голову подсчитывать число поданных за него голосов. И потом «разгуливать по площадям», протестуя против обмана. Они честно не понимают бездельников, восставших против нерушимого единства партии и народа. Единственное объяснение такому безобразию видят в том, что никогда не работали эти бездельники у станка, не спускались в шахты. Говоря ученым языком, у них ДРУГИЕ ЦЕННОСТИ, архаические в XXI веке ценности. А разница в ценностях, как знает любой специалист в этой области, НЕПРИМИРИМА.

Нельзя сказать, что Путин не понимал этой разницы. Еще 15 декабря во время «Прямой линии» со специально подобранным народом сенсацию произвело предложение «рабочего» с Уралвагонзавода: «Если московская полиция не может справиться с митингами, то мы с мужиками готовы сами приехать, помочь». «Рабочий», конечно, был подставной (на самом деле, начальник цеха Игорь Холманских, через несколько месяцев Путин назначит его своим полномочным представителем в Уральском федеральном округе). И вагонзавод подставной, не вагоны он делает, а танки. И предложение его было никчемушное: без уральских «мужиков» справится Путин с интеллигентами. по его словам, «нацепившими на себя какие-то бледные сморщенные презервативы».

Не о Великой французской революции напомнили ему белые ленты, о чем-то, как видим, совсем другом. Не в фейковости «Прямой линии», короче, было дело. А в том, что противопоставление уральских «мужиков» московским интеллигентам означало, по сути, гражданскую войну. Пусть на первых порах холодную, но все-таки войну. И править ему отныне придется необратимо РАСКОЛОТОЙ страной.

Девятый вал

Если и были у него сомнения в том, что страна расколота СВЕРХУ ДОНИЗУ, то следующий митинг, 24 декабря, на проспекте Сахарова, митинг, на который вышли сто тысяч (!) человек, должен был эти сомнения рассеять. Хотя бы потому, что белоленточники обрели неожиданных союзников. Владислав Сурков, тот самый архитектор «управляемой демократии», главный идеолог режима, опубликовал 22 декабря в «Известиях» статью, в которой в противовес уральским станочникам назвал протестующих не бездельниками и козлами, а, представьте себе, «лучшей частью общества или, вернее, самой продуктивной его частью». И настаивал, что «нельзя высокомерно отмахиваться от их требований». Ибо пусть «они меньшинство, но зато какое это меньшинство!». И ближайший друг Путина, не так давно международно признанный лучшим министром финансов Алексей Кудрин согласился выступить на митинге протеста – наравне с «козлами», «нацепившими презервативы».

И пришли на проспект Сахарова не только гламурные Ксения Собчак, Вожена Рынска, Светлана Бондарчук и Полина Дерипаска, но и, по свидетельству Михаила Зыгаря, «крупные бизнесмены и банкиры – самые осторожные люди в России». Очень не любящий «московскую буржуазию» (и похоже, вообще буржуазию) Бен Джуда поторопился окрестить этот митинг «революцией шуб». Но и он должен был признать, что пришли туда «интеллигентные, ясно мыслящие люди, для которых их голоса на выборах не менее дороги, чем их автомобили». Хотя и не мог не видеть, что подавляющее большинство протестующих приехали на метро или пришли пешком. И цитирует одного из самых яростных лоялистов «Единой России», Владимира Бурматова, вынужденного признать после этого митинга, что «интеллигенцию, средний класс, молодежь мы потеряли. Навсегда».

Так или иначе, власть услышала голос протеста. И начала отступать. 22 декабря в своем последнем отчете Федеральному собранию Медведев обещал вернуть выборы губернаторов (отмененные Путиным), заменить мажоритарную систему выборов (введенную Путиным) смешанной, что открывало дорогу в Думу независимым кандидатам, и облегчить их регистрацию. Что говорить, это было разочаровывающе мало. Но можно ли было одной митинговой активностью достичь большего на этом этапе антипутинской революции?

Как и всеобщая октябрьская забастовка в 1905 году, митинг 24 декабря был девятым валом НАЧАЛЬНОГО этапа революции. До Февраля 17-го было еще далеко. Свалить самодержца забастовка не могла. И добиться большего, чем «парламентское самодержавие», говоря словами Макса Вебера, было при таком перевесе сил немыслимо. Короче говоря, своим девятым валом митинговая активность СЕБЯ ИСЧЕГПАЛА. Для свержения цезаризма нужно было что-то еще. Что именно?

Вот как отвечает на этот вопрос сегодня Андрей Пионтковский, один из самых радикальных идеологов антипутинской революции: «Только внешнеполитическое поражение означает для диктатора потерю личной власти». Мысль, собственно, в наши дни тривиальная. Сегодня, задним числом, согласны с ней практически все идеологи и лидеры оппозиции.

Но если так, то не разумнее ли было бы остановиться именно на митинге 24 декабря, на этом славном пике революции, недвусмысленно продемонстрировавшем миру, что просвещенная Госсия ЕДИНОДУШНО отвергает стагнацию, воплощенную в фигуре Путина? Остановиться, признав уступки власти – как бы мизерны они ни были, чем-то вроде царского Манифеста 30 октября Пятого года, – и ограничиться тем, что я назвал бы романтическим эхом революции – народными гуляниями по бульварам, прогулками с писателями? Остановиться хотя бы для того, чтобы предотвратить неминуемые провокации власти, аресты и мини-террор, оголтелую свирепость реакции и великое множество разочарований в будущем Госсии.

Едва ли тот. кто знает историю хотя бы в пределах школьного учебника, сомневался в том, что после начального этапа революции наступит реакция. Так же, как наступила она после восстания декабристов или после царского Манифеста в Пятом году. А уж зная о настроениях уральских станочников и о зловещих угрозах «рабочего» с Уралвагонзавода, нужно было быть слепым, чтоб этого не увидеть.

Но эйфория протеста была велика. «Я и перед этим митингом говорил, – вспоминал Навальный, – что у нас одна стратегия, стратегия эскалации. Все кругом говорили: не хотим больше на мирные митинги, хотим по хардкору, пойдем с ментами драться».

Какая, однако, эскалация, если уже на следующую демонстрацию пришло куда меньше народа, чем 24 декабря? Если протесты в регионах на глазах угасали? Если радикализировались не только «низы», но и «верхи»? Если драться готовились и они? Если ясно было, что после 24 декабря революция пошла на убыль и ничего, кроме провокаций, новые демонстрации принести не могли? Зачем было повторять ошибку Ленина, призвавшего после царского Манифеста к той самой эскалации, о которой говорил Навальный?

В конце концов, общество добилось главного уже 24 декабря. Оно заставило Путина открыто отречься от запроса на модернизацию и свободу. Заставило расколоть страну, оперевшись на ее архаические слои с их архаическим же запросом, сформулированным, как мы помним, Прохановым: «Пропади она пропадом, эта свобода, если речь о величии державы». С этого момента Путин просто не сможет не идти-во имя «величия державы», конечно, – на постоянный риск внешнеполитического поражения.

Против течения

Но стоило мне высказать эту мысль – вполне очевидную в свете того, что произошло в 2012-м. – своим обычным собеседникам (звонят некоторые регулярно по телефону), как я понял, что мне придется идти против течения. Такой ересью люди были возмущены до глубины души. Что вы предлагаете, спрашивали меня, в кусты уйти, в прогулки с писателями – вместо того, чтобы протестовать до последнего? Лечь под Путина без сопротивления? Пассивно ожидать неизвестно какого внешнеполитического поражения? Терпеть до конца его дней? Хорошо вам в Америке так рассуждать, а каково в России вашим единомышленникам, вы подумали? Ссылались даже на знаменитую максиму Ленина, что «в политической борьбе остановиться означает смерть». Пришлось спорить.