Текст книги "Русская идея от Николая I до путина. Книга IV-2000-2016"

Автор книги: Александр Янов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Боюсь, сегодняшнему читателю такой прозаический сценарий покажется неправдоподобным и разочаровывающим. Неправдоподобным, потому что трудно себе представить российского лидера, с кондачка решившегося рискнуть властью ради слома культурного кода страны. Тут даже м-р Ло мог бы возразить, сославшись не только на Петра, но и на Александра II, и на того же Горбачева, которые именно так и поступили. Но не с кондачка решились они на это, а перед лицом «конечной гибели» на языке послепетровских реформаторов.

А разочаровывающим, потому что за столько лет разгул мракобесия вполне может сделать деградацию необратимой. Тут мне, пожалуй, придется прийти на помощь м-ру Ло, напомнив и про 70 лет коммунизма, и про тридцатилетнее царствование Николая I, и про полтора столетия (!) Московии с ее диктатурой православного фундаментализма. Шрамы остались, и страшные, но сломать «код» удалось. Короче, аргументы от истории против четвертого сценария не работают.

Да, ничего, кроме прозы, не обещает нам м-р Ло. Зато эта проза снимает мучительные сомнения, доставшиеся нам в наследство от большевистской революции: не станут ли романтические революционеры, обещающие, что «мы наш, мы новый мир построим», основателями новой/старой криминальной и военно-имперской государственности?

М-р Ло ставит перед нами вопрос: согласны мы ждать столько лет момента, когда большинство населения ОСОЗНАЕТ абсолютную тщету мира, в котором телевизионное «вставание с колен» призвано заменить реальную модернизацию страны? Это не исключает ни политическую, ни интеллектуальную борьбу, где она еще возможна. Нельзя позволить режиму погасить огонек свечи на ветру. Именно этому судьбоносному моменту и посвящен четвертый сценарий м-ра Ло.

«Вторая либеральная волна»

Столь фундаментальный поворот не может напоминать внезапное обращение иудея Савла по дороге в Дамаск в пламенного апостола христианства Павла. Для библейского поворота необходимо чудо. В истории чудес не бывает. Тут другое: наступит время, когда ВСЕ другие сценарии, предназначенные остановить регресс, будут ПЕРЕПРОБОВАНЫ и все обанкротятся.

То есть пробовали авторитаризм мягкий и жесткий, и «особый путь», державность разве что ложкой не хлебали, а страна загибается. И других возможностей не потерять Россию, кроме новой попытки ее освободить и, наконец, модернизировать, попросту не останется. Таков главный аргумент м-ра Ло.

Британский журнал Тйе Есопоппз! в целом доброжелательно рецензируя его книгу («глубокая книга»), безошибочно нащупал ее спорное место: этот самый четвертый сценарий. «Несколько загадочно допущение автора, – пишет рецензент, – что разумная политика России не только необходима, но и возможна. Автор упрекает пессимистов в “ленивом фатализме”, не объясняя толком, почему нынешний мрак (в отношении России) неуместен (ш18р1асес!)». Не убедил м-р Ло рецензента.

Я понимаю, в крохотной рецензии много не скажешь, но это не мешает нам развернуть возражение рецензента. В самом деле, если упадок российской экономики начался еще в советские времена, то среди «перепробованных» после развала империи режимов была и либеральная волна 1990-х, которая не остановила деградацию России, как и последовавшие за ней авторитаризм и державность. Так откуда уверенность автора, что его остановит новая либеральная волна?

М-р Ло, впрочем, мог бы возразить, что первая либеральная волна 1990-х совпала с ТРОЙНОЙ революцией, когда экономическая реформа переплелась с антиимперской и социальной, и России было тогда не до модернизации. На первом плане была борьба с реваншизмом. И реваншизм победил. Соблазн попробовать «особый путь» России-Евразии, когда угасшая советская власть больше не мешает, вернуть ядро империи, которую та развалила, «Русский мир», оказался неодолим.

Но к 2030-му и державность, и «особый путь» будут безнадежно дискредитированы. Результат выбора будет налицо. И к тому времени ссылаться на либеральную волну 90-х и приватизацию как на причину регресса (главный аргумент реваншистов) станет, мягко говоря, нелепо. К 2030-му экономика будет, в сущности, ренационализирована, и судьба любого предпринимателя или чиновника, олигарха или нет, будет полностью зависеть от диктатора. Иначе говоря, Россия максимально приблизится к невозможной в современном мире восточной деспотии. Вот почему на первом плане новой либеральной волны неминуемо окажется именно МОДЕРНИЗАЦИЯ страны, прекращение ее затянувшегося на десятилетия упадка.

Впрочем, нет надобности продолжать этот воображаемый спор, поскольку в загашнике у м-ра Ло, оказывается, есть и другие, вполне реальные аргументы. Один, признаться, неожиданный. Вторая либеральная волна, в особенности необычность и увлекательность поставленной ею перед страной задачи выйти из глубокой колеи упадка, неизбежно приведет к возвращению в Россию значительной части «потерянного», по выражению м-ра Ло, поколения. В первую очередь талантливой интеллектуальной молодежи, покинувшей страну из-за невостребованности и разгула мракобесия. И дело даже не столько в численности вернувшихся, хотя и она не будет пренебрежима, сколько в КАЧЕСТВЕ этого человеческого материала. Он и мог бы составить костяк новой модернизационной элиты.

Контртрадиция

Важнее, однако, другой аргумент м-ра Ло: вторая либеральная волна, отказ от рентной психологии и переход к модернизации потребуют, говоря его словами, «реконцептуализации традиционных представлений о величии и власти» (другими словами, массовой детоксикации населения). К сожалению, этот ключевой, с моей точки зрения, аргумент подробно он не развернул. Между тем речь идет о задаче, без преувеличения, исторической сложности. То есть настолько сложной, что на первый взгляд она кажется трагически невозможной. И потому заслуживает в высшей степени подробного разговора.

Впервые на повестку дня еще в незапамятном 1999 году, когда, собственно, решалась судьба первой либеральной волны, ее поставил Сергей Степашин. Мало кто заметил тогда ключевую фразу его первого премьерского выступления: «Величие России должно строиться не на силе, не на пушках, а на культуре, на интеллекте». А когда я привлек внимание читателей к решающей важности этого предложения, многие комментаторы только что не смеялись мне в лицо. Подумаешь, мол, очередной чиновник обронил случайную фразу, а я его героизирую, представляю чуть ли не как возможного Петра (тем более что речь о чиновнике, который впоследствии вел себя как заурядный путинист).

Между тем Степашин впервые после Александра Головнина, забытого ныне министра народного просвещения в правительстве «молодых реформаторов» времен Великой реформы 1860-х, обратил внимание на ДВОЙСТВЕННОСТЬ российской исторической традиции. Да, на протяжении столетий в ней доминировала ее имперская ипостась (величие России в ее могуществе, в том, что мир перед ней трепещет). Но, развернув страну лицом к Европе, Петр невольно создал конкурирующую, теневую, если хотите, традицию. Я уже цитировал замечательного эмигрантского мыслителя Владимира Вейдле: «Дело Петра переросло его замыслы, и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина».

Другой вопрос, сломал ли Петр российский культурный код, которым так озабочены реваншисты, или попросту вернул страну к ее домосковитскому полуевропейскому коду времен Ивана III, который был взломан самодержавной революцией Ивана Грозного 1560-х. Об этом достаточно написано в моей трилогии, первый том которой так и называется: «Европейское столетие России 1480–1560». Здесь этот спор неуместен. Ибо реформы Петра, пусть половинчатые и оставившие подавляющее большинство прозябать в архаической Московии, прижились.

И за какие-нибудь два столетия Россия вдруг превратилась в европейскую КУЛЬТУРНУЮ СВЕРХДЕРЖАВУ. Здесь уместна еще одна цитата из Вейдле, которую я тоже уже приводил: «В том-то и дело, что Мусоргский или Достоевский, Толстой или Соловьев-глубоко русские люди, но в такой же мере они люди Европы. Без Европы их не было бы». Так сложилась вторая, теневая традиция, в глазах мира навсегда связавшая судьбу России с ее культурным величием.

Вот эту контртрадицию, за которую Россию, собственно, и УВАЖАЕТ мир, независимо от того, сильна она или слаба, и обозначил Степашин в своей премьерской речи 1999 года. На нее предложил опереться в тяжелый для страны час, предотвратив тем самым возрождение (или не менее опасную имитацию возрождения) ее безумной воинственной соперницы («пушки»). Похоже, он догадывался, с какой страной имеет дело, как глубоки корни ее имперской ментальности и как опасно эту губительную ментальность разбудить (что, конечно, и сделал Путин, когда Ельцин предпочел его Степашину).

Немудрено, впрочем, было догадаться, когда не умолкали вокруг медные трубы реваншистской пропаганды. Да так, что Ельцину и большинству тогдашней либеральной элиты словно уши заложило. Нет, самые дальновидные: Сергей Юшенков, Борис Немцов, Егор Гайдар, даже Анатолий Чубайс – вступались, как мы помним, за Степашина. Но их не услышали, и роль контртрадиции, которую он отстаивал, так до сей поры, увы, и не поняли. А ведь именно это, как я понимаю, полтора десятилетия спустя имеет в виду м-р Ло, когда говорит об императивности «реконцептуализации традиционных представлений о величии и власти».

Да, Степашин был чиновником, но в ту пору – прогрессивным чиновником. Такие, как он, делали реформы 1860-х. Просто раньше других, и намного, он понял, что с преобладающими в стране «представлениями о величии и власти» она еще долго будет бродить по реваншистской пустыне, мечтая о былом имперском могуществе. Тщетно мечтая, но понадобилось ПЕРЕЖИТЬ эту тщету на собственной шкуре, чтобы ее осознать.

Не знаю, возможно ли было «реконцептуализировать» имперские представления, доверь тогда Ельцин президентство Степашину. Знаю лишь, что это стало немыслимо, когда он предпочел ему Путина. А в принципе во флуктуациях культурного кода нет ничего невозможного. Возможны даже коренные изменения самого этого кода.

Проблема культурного кода

Прецеденты есть. Не буду ссылаться на «азиатских тигров»: ни один из них не был в прошлом ни империей, ни великой державой, как Россия. Но Япония была. Традиционно имперская, милитаристская, самурайская страна. А сегодня перед нами – сильная, модернизированная прозападная держава, забывшая о былой агрессивности. Другая страна. Чем это объяснить, как не «реконцептуализацией» культурного кода? И в этом состоит проблема обозревателя «Новой газеты» Владимира Пастухова и предложенной им «национально-освободительной революции». Чтобы нация могла освободить страну от авторитарной власти, сначала нужно освободить нацию от авторитарного культурного кода.

В противном случае она будет считать Навального, по его собственным словам, «парнишкой, который хочет, чтобы Америка поработила Россию» (обратный перевод с английского), а Путиным будет гордиться (хоть сто раз назови его оккупантом), потому что в момент аннексии Крыма он якобы устрашил Америку, пригрозив ей готовностью российских ядерных сил. С таким культурным кодом «национальная революция» никогда не станет освободительной.

Мы знаем, что задача слома культурного кода имеет решение. Самодержец Петр сломал культурный код европейского изгоя Московии, отставшей от современного ей мира, казалось, навсегда. Большевики сломали культурный код традиционно православной России, превратив ее в страну атеистов. Даже первая либеральная волна эту задачу выполнила: коммунистическая страна за одно десятилетие стала антикоммунистической.

Другое дело, что первая волна, по примеру Солженицына, единственным несчастьем России считала коммунизм. Словно в 1917-м завоевал ее марсианский десант, и не из «России, которую мы потеряли» этот самый коммунизм произошел. Увы, первая волна не подозревала (по неизреченной своей наивности) ни о вековой традиции имперского величия, ни об ауре первого лица, ни обо всем роковом и до конца так и не неизжитом наследии самодержавной революции XVI века.

Между тем если в русской истории случился беспрецедентный по масштабу слом культурного кода, от которого страна и сегодня, пять столетий спустя, еще не оправилась, то случился он именно тогда. Представьте, как странно мне было, зная все это, услышать от такого просвещенного человека, как Алексей Кудрин, когда он в публичной беседе с Александром Мамутом среди величайших достоинств России поставил на первое место именно ее культурный код. И никто из публики не спросил: «Какой именно?»

Заключение

Последняя часть «сценарной» главы книги м-ра Ло посвящена, увы, извинениям. Предвидя критику смелого допущения второй либеральной волны в России, он всячески принижает свой завершающий сценарий, отступая на всех фронтах. Да, говорит он, это будет либерализм, но, цитируя знаменитую фразу Дэн Сяопина о «социализме с китайскими характеристиками», добавляет «либерализм с русскими характеристиками». Или «полулиберализм, по мнению многих, в лучшем случае». Более того, «даже при стечении наилучших обстоятельств: просвещенного, прогрессивного режима в Москве, отзывчивой (гезропзАе) администрации в Вашингтоне и вовлеченной Европе, поведение либерального и демократического режима [в России] может не сильно отличаться от поведения администрации Ельцина в первой половине 1990-х» (то есть, напомню, Ы§Ыу еггаНс).

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А как же «перепробован-ность» всех предыдущих режимов? Как же возвращение «потерянного поколения» и формирование новой модернизационной элиты? И главное, как же «реконцептуализация традиционных представлений о величии и власти», другими словами, слом архаического культурного кода, сделавшего возможным все путинские, да и ельцинские, эскапады? Как же, короче говоря, аргументы самого м-ра Ло в пользу второй либеральной волны, которая, поставив, наконец, на первый план модернизацию страны, ВО ВСЕМ должна отличаться от первой?

Это неожиданное отступление, сомнение автора в собственных утверждениях важно для нас главным образом тем, что лучше любых цитат отражает крайне негативное отношение западного экспертного сообщества к самой возможности либеральной модернизации России в обозримом будущем.

М-р Ло страхуется от того самого «ленивого фатализма», который он так убедительно, с моей точки зрения, атаковал в начале своей книги. Похоже, союзников у него там нет. И это возвращает нас к вопросу о предполагаемой дате официального объявления второй либеральной волны.

Если исходить из исторического опыта, начаться она должна через два-три года после окончания диктатуры. Так, по крайней мере, было в случаях Александра II (Николай умер в 1855-м, дениколаизация была объявлена в 1857-м), Хрущева (Сталин умер в 1953-м, десталинизация объявлена в 1956-м) и Горбачева (к власти пришел в 1985-м, гласность объявлена в 1987-м). Мы не можем знать, когда сойдет с беговой дорожки Путин. Допустим, в 2018-м он снова пойдет в президенты. Четвертый срок закончится в 2024-м. Пойдет ли он на пятый? Если да, то дата м-ра Ло приблизительно верна. Если нет, занизил из осторожности.

Вообще-то полтора десятилетия-длинный перегон для одной человеческой жизни. Особенно когда человек на седьмом десятке. Все мы смертны, и все, как говорится, в руце божией. В смысле – случиться может все. Это для Путина. Для России важно лишь то, что, вопреки «ленивому фатализму» западного экспертного сообщества, есть реальный выбор, а значит, есть свет в конце тоннеля.

Глава 9

МЯТЕЖ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ?

Часть первая

Перечитал начальные главы. Бросилось в глаза странное. Похоже, я неосознанно уклонялся от задачи четвертой книги, от описания истории Русской идеи времен Путина. Явно предпочитал ему разговор «о России, которая не состоялась», о степашинской, если хотите, или о возможных сценариях будущей России, начиная с дугинской «консервативной революции» и кончая «второй либеральной волной» Бобо Ло. До такой степени предпочитал, что путинская Россия выглядела как бы самозванкой, незаконно вторгшейся между той, несостоявшей-ся, Россией прошлого и будущей, которой тоже пока нет. Но живем-то мы именно в этой «самозванке». И писать надо о ней. А введение к ней затянулось непозволительно. Почему?

Думаю, потому, что столкнулся я с неожиданной трудностью: писать эту книгу так же, как писались три предыдущие, то есть хронологически, оказалось невозможно. В путинской России история Русской идеи НЕ СОВПАДАЕТ с ее хронологическим началом. Более того, Путин начинал с отрицания Русской идеи.

Закат Русской идеи?

Судите сами. Еще 3 марта 2000 года в интервью Би-би-си Путин заявил, что «Россия не исключает вступления в НАТО». Полтора года спустя, после 11 сентября 2001-го, это заявление, согласитесь, почти немыслимое с точки зрения всей будущей антинатовской истерии, сопровождалось демонстративным выражением солидарности с Америкой. Не удивительно, что оно вызвало единодушное возмущение осколков разгромленных в войне против Ельцина реваншистов (которые, собственно, и представляли Русскую идею в постсоветской России).

Я наверняка уже писал где-то об этом, напомню. Тогдашний ее идеолог А. С. Панарин строго предупреждал: «Америка не должна получить русской помощи, никакой помощи от славян, как бы ни настаивали на этом либеральные компрадоры». И недвусмысленно грозил Путину: «Тот, кто будет сейчас игнорировать национальную точку зрения русских, тот рискует своим политическим будущим». А Проханов, который поначалу симпатизировал Путину, считая его, как мы помним, «новым Иосифом Сталиным, затаившимся до времени в еврейском подполье», и вовсе осатанел от разочарования: «Цыплячье горлышко Путина все крепче сжимает стальная перчатка Буша. И писк все тоньше, глазки все жалобнее, лапки почти не дергаются, желтые крылышки едва трепещут». Издевался.

Но реваншисты, потерпевшие поражение в битвах 1990-х, начиная с вооруженного мятежа 93-го и кончая неудавшимся «красным правительством» Примакова в 98-м, к тому времени уже казались безнадежными маргиналами. И с их угрозами Путин мог позволить себе не считаться (чего, добавлю, никогда не мог себе позволить Ельцин). И продолжал добивать глашатаев Русской идеи.

Я имею в виду дразнящее интервью 15 января 2002 года «Газете выборчей», в котором он категорически заявил, что «Россия, БЕЗ ВСЯКОГО СОМНЕНИЯ, европейская страна, потому что это страна европейской культуры». И буквально повторил то же самое в интервью шотландской прессе 25 июня того же 2002-го: «Россия-это часть европейской культуры». И опять «вне всякого сомнения».

Невозможно представить себе более издевательского удара по самому ядру Русской идеи, которое еще со времен Николая I, по выражению академика А. Е. Преснякова, в том, собственно, и состояло, что «Россия и Европа – два различных культурных мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера». Короче говоря, настаивая в первые годы своего правления на культурной общности России и Европы, Путин практически отрекался от Русской идеи, стал в ее глазах «отступником», предателем.

Теперь, надеюсь, читатель понимает причину моих хронологических трудностей. Как начать заключительную книгу? Дилемма только кажется простой. Начать ее с 2011 года, когда Русская идея вдруг драматически воскресла, означало пропустить трагедии, ознаменовавшие начало правления Путина: «Курск», «Норд-Ост», Беслан, «дело Ходорковского»… Но с другой стороны, все эти события при всей их трагичности отношения к моей теме решительно не имели. Несомненно, это был цезаризм. Но реваншем от него еще не пахло. И потому начать книгу с 2000 года тоже было бы бессмысленно: в начале правления Путина Русская идея никакой роли не играла. Напротив, он, как мы видели, демонстративно ее презирал.

Так или иначе, из этого совершенно очевидно, казалось, следовало, что и центральную имперскую проблему России-Евразии он тогда намеревался решать так же, как решили ее родственные ей по культуре европейские страны. Многие из них в свое время, как и Россия, были империями, но в XX веке все без исключения от имперских своих притязаний полностью отказались. Даже Франция, самая из них ревнивая к своему прошлому имперскому величию, недолго сопротивлялась стремлению народа Алжира к независимости и безоговорочно ее признала. Несмотря даже на то, что Алжир никогда не был самостоятельным государством, а часть его была, можно сказать, офранцуженной. «Французского мира» не случилось. Иными словами, из путинских публичных заявлений следовало именно то, что предсказывал Тренин: России-Евразии не быть! И никакие имперские притязания на территорию, допустим, «российского Алжира» – Украины – невозможны. И с этим словно бы угасала звезда Русской идеи.

Метаморфоза

Должно было, согласитесь, произойти нечто экстраординарное, революция, если хотите, должна была произойти, чтобы угасшая было эта звезда вновь начала определять политику России. И возглавил ее именно «отступник» Путин. Судя по тому, что мы слышим в последнее время от него и связанных с ним кругов, именно это и произошло. Вся атмосфера в стране переменилась кардинально, попутно решив и мою дилемму. Вот лишь несколько примеров.

Изборский клуб – хранитель Русской идеи, и девизом его с самого начала была «цивилизационная несовместимость России и Европы». Только раньше, как мы слышали от его председателя Проханова, относился он к Путину с опаской, чтоб не сказать с презрением. Сегодня он ведет себя как ПОБЕДИТЕЛЬ. Можно было бы, конечно, сбросить со счетов эту штаб-квартиру реакции, когда б не состояли в ее постоянных членах и влиятельный телеведущий Михаил Леонтьев, и вождь международного евразийства Александр Дугин, и главное – советник Президента Сергей Глазьев.

Уполномоченный Президента по связям с интернетом Дмитрий Мариничев пока не член клуба, но после недавнего его публичного заявления, я уверен, станет им. Заявление было в духе Жириновского: «Россия не сможет завоевать свою нишу на мировом рынке, пока не ступит туда сапог ее солдата»; «Они (речь о других членах мирового сообщества) просто смирились с вассальным положением. Мы с нашими историческими амбициями смириться с этим не можем».

Постоянный член Изборского клуба Валерий Коровин исчерпывающе разъяснил, что имеется в виду под «историческими амбициями» России: «Мы были дважды в Берлине, были в Париже. это вообще наша Европа, русская. Когда захотим, тогда и вернемся, вновь освободим Европу… Освободим Украину, потом освободим Польшу, Чехию, Румынию, Венгрию. Что там еще освобождать? Германию? Пожалуйста, освободим Германию от американской оккупации. Францию освободить? Да ради Бога!» Узнаете? Да это же чеховский Кирюха из «Степи», только с аттестатом десятилетки. «Наша матушка Расея всему свету га-ла-ва» – помните?

Естественно, в этот хор победителей не могла не внести свою ноту и православная общественность в лице самого громкого из тогдашних ее трубадуров Всеволода Чаплина: «Россия – центр мира, может быть, единственный центр мира, который имеет больше оснований быть таким центром, чем любая из европейских стран и Соединенные Штаты». Господи, да ведь это же еще один Кирюха, на этот раз с семинарским дипломом.

А если нам понадобится совсем уж простонародное представление об «исторических амбициях» воскресшей Русской идеи, то обратиться можно, как это ни парадоксально… к певице. Вот что пела некая Жанна Бичевская о Путине, который:

Возвратит нам

Русский Севастополь.

Русский полуостров Крым, Наш Босфор державный, Наш Константинополь И святыню мира Иерусалим.

Впрочем, как бы невероятно все это ни звучало, ничто не идет в сравнение с репликой самого Путина: «Наш генный код… является одним из наших главных преимуществ в сегодняшнем мире… Русский человек, прежде всего, думает о том, что есть какое-то высшее моральное начало… Он развернут вовне. Вот западные ценности заключаются в том, что человек в себе сам, внутри, и мерило успеха – это личный успех».

Пусть несколько косноязычно, но достаточно ясно сказано Европе: наши гены лучше ваших. У нас «высокое моральное начало» врожденное, у вас – нет. Непонято лишь одно: как объяснить поведение папуасов? Ведь все международные индикаторы фиксируют продажность папуасского чиновника, а она уже много лет почему-то совпадает с коррупционностью русского. Означает ли это, что «генный код» Папуа-Новой Гвинеи проникнут тем же «высоким моральным началом», что и российский? И что он является одним из главных ее достоинств по сравнению с ущербными «западными ценностями»?

Куда важнее, однако, вопрос, куда подевалась культурная общность с Европой, на которой так настаивал Путин десятилетием раньше? Ведь между ней и «генным преимуществом», о котором говорит он сейчас, – пропасть. Откуда метаморфоза? Как предводителем Русской идеи оказался человек, который не раз публично над ней издевался? Неужели и впрямь произошло то самое экстраординарное? Пока мы не ответим на этот решающий вопрос, нам не понять, что произошло с путинской Россией после 2011 года. Вот и попытаемся на него ответить.

Отставка Путина

Все началось с «рокировки» 2008-го, хотя этого термина тогда еще не существовало. Знали только, что из уважения к Конституции РФ Путин не пошел на третий срок. Президентом стал Медведев. Несколько странным казалось лишь то, что Путин не возглавил оппозицию новому Президенту, как принято в Европе, а наоборот, был назначен главой его правительства.

Правда, прежде чем уйти в отставку, он заставил экспертное сообщество и элиты долго и мучительно гадать, кого именно изберет он своим преемником. Возникла даже партия «третьего срока Путина», пытавшаяся убедить его не уходить в отставку. Одним словом, приход Медведева был обставлен как некая секретная спецоперация. Знакомый уже нам Бен Джуда (Fragile Empireйе, 2013) уверен, что это был самый блестящий политтехнологический трюк Суркова: на протяжении нескольких месяцев внимание страны было приковано к кремленологии.

Если так, то оказал он Путину поистине медвежью услугу. Неспроста четыре года спустя Суркову пришлось отказаться от поста главного идеолога «управляемой демократии», заметив на прощание: «Я оказался слишком одиозен для прекрасного нового мира».

Бен Джуда

Надо думать, не ожидал, что Медведев начнет свое президентство так лихо, словно и впрямь поверил в свою судьбу. Его знаменитая фраза «свобода лучше, чем несвобода», громкая статья «Россия, вперед!» и язвительное замечание «тот, кто думает, что может находиться у власти бесконечно, представляет опасность для общества» – не только произвели сенсацию. Они раскололи элиты.

Оказалось вдруг, что «путинский консенсус» – миф. Часть элитных мыслителей (Юргенс, Гонтмахер, Гуриев, Павловский) собралась вокруг нового Института современного развития (ИНСОРа), открывшегося с большой помпой под покровительством Медведева. И в подтексте их опусов отчетливо прочитывалось, что путинская «стабильность» на самом деле.

Стагнация

Между многими другими вещами, на которые ИНСОР открыл глаза обществу, обнаружилось, что на самом деле Путин превратил «вставшую с колен» и претендующую на статус мировой державы Россию в страну третьего мира. В частности, к 2010 году ее конкурентоспособность, согласно международным индикаторам, была на уровне Шри-Ланки, защищенность в ней собственности – на уровне Кении и надежность полиции – на уровне Мавритании. О папуасской коррупции мы уже говорили.

«Несистемная» оппозиция заметила это, конечно, раньше. Уже в 2004-м Борис Немцов заговорил об опасности диктатуры, а Гарри Каспаров пошел в политику. Но, отрезанная от телевидения, эта оппозиция не могла донести свой месседж до среднего класса. Понадобился ИНСОР, чтобы сделать его достоянием общества.

В переводе на понятный массам язык он означал, что за взятку в России можно выйти сухим из воды за любое нарушение закона (или за то, что власть, начиная с дорожной полиции, сочтет нарушением). Журнал «Большой город» опубликовал общепринятый ценник. Нарушение правил уличного движения обходилось водителю в рублевый эквивалент 30 долларов (приветствовалась, разумеется, оплата валютой). Хранение наркотиков – в 340 долларов, уклонение от службы в армии – в 680, желательное решение в Арбитражном суде – в 20 тысяч. Даже Министерство внутренних дел признало, что средняя цена взятки взвилась с эквивалента 292 долларам в 2008 году до 7670 в 2011-м (то есть уже при Медведеве). Но все это, как ни странно, шло в политическую копилку именно Медведева. И подняла голову партия его «второго срока».

Даже предложение продлить президентский срок с четырех до шести лет толковалось в его пользу. Ну как же, говорили, задачи-то поставлены грандиозные. Разве управишься за какие-то восемь лет с реформой «четырех И» (Институтов, Инфраструктуры. Инвестиций, Инноваций)? Ведь авгиевы конюшни придется расчищать. Нет, не узнаем мы, на что способен Медведев без второго – шестилетнего – срока его полномочий. Старался ИНСОР. А когда Медведев созвал правозащитников и либеральных политиков в свой Президентский совет, согласилась с этим и интеллигенция. Все прощали Медведеву за бравые жесты, за риторику, за обещания. А главным образом за то, что он – не Путин. Так выглядел тот «прекрасный новый мир» в ожидании новой Великой реформы, для которого Сурков счел себя одиозным.

«Рокировка»

Тем больнее был шок, когда 24 сентября 2011 года на съезде «Единой России» Медведев вдруг заявил: «Думаю, было бы правильным поддержать кандидатуру Владимира Владимировича Путина как Президента Российской Федерации». Выступление потонуло в овации зала. Скандировали: «Пу-тин. Пу-тин!..» Приунывшие за четыре года единороссы торжествовали победу. И нисколько не смутило их жалкое – на фоне всех вчерашних жестов и обещаний – продолжение речи Медведева, что они, мол, с Путиным договорились об этом еще в 2008 году, когда тот рекомендовал его в преемники. Ну, подшутили ребята над избирателями. Ну, обманули. Как в политике без обмана? Только тревожно мелькнул твиттер Аркадия Дворковича, советника Президента: «Время включать спортивные каналы».

Хорошо еще, что не «Лебединое озеро», как 19 августа 1991 года, в день путча. В воздухе запахло чем-то даже более серьезным, чем путч. Знай Путин знаменитый афоризм Алексиса де Токвиля, что не от бедствий народных происходят революции, а от ОБМАНУТЫХ ОЖИДАНИЙ, он, полагаю, хорошенько подумал бы, прежде чем затевать эту «рокировку».