Текст книги "Русская идея от Николая I до путина. Книга IV-2000-2016"

Автор книги: Александр Янов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Впрочем, я упростил проблему. Путинские политики не просто не понимают ценностного языка, они понимают, что не понимают его и что это опасно. И пытаются выдать свое непонимание за «особый путь» понимания. Согласно «Стратегии безопасности РФ» (2015), например, свобода и права человека объявляются «традиционными ценностями России». Несмотря на то. что дети учат в школе русскую классическую литературу, которая буквально кричит, что действительная традиция России – ПРОИЗВОЛ И ОТРИЦАНИЕ СВОБОДЫ. Но не может ведь и такая беспардонная и беспомощная манипуляция скрыть факт когнитивного диссонанса. А важен этот диссонанс и впрямь первостепенно. Ибо пока не заговорим мы на одном языке, «мира не будет!», как признался Прилепин. Да, что там Прилепин. Библия учит: «А жизнь и смерть ваша в вашем языке». Тут, однако, еще одна проблема: существуют ведь и фантомные, реакционные ценности («жизнь отдам за то, чтобы вернуться в позавчерашний мир!»), например, пра-ценности воинствующего Ислама, общий язык с которым современный человек найти в принципе не может. Это проблема цивилизационная. Другое дело «ценности» воинствующего имперства. Как нечаянно засвидетельствовал Прилепин, столкнувшись с реальными ценностями украинского солдата, эти «ценности» тотчас обнаруживают свою подложность, маскирующую все те же ИНТЕРЕСЫ власти.

Так откуда же эта лингвистическая проблема российской власти? Из какого мира она произошла? Где посеяна буря, которую мы пожинаем? Попробуем разобраться.

Предыстория

Начинать, увы, придется издалека. Тридцатилетняя война католиков и протестантов закончилась в середине XVII века скверным компромиссом. Вестфальский договор 1648 года гласил: «Чья власть, того и вера». Не предусматривался в нем, иначе говоря, ни гарант нового миропорядка, ни общепризнанная шкала ценностей. Мир фрагментировался: каждый за себя и никто за всех. Решала сила. Крупнейший современный специалист в области международных отношений Кеннет Волтз определил этот вестфальский мир как «беззаконную анархию». Другой эксперт Роджер Мастерс остроумно назвал свою книгу «Мировая политика как первобытная политическая система».

Впоследствии система эта получила более благозвучные названия: «баланс интересов» и Realpolitik, но первобытная ее суть от этого не изменилась.

Так и формулировал самый влиятельный из ее современных гуру Ганс Моргентау в своем знаменитом труде «Политика наций»: «Государственные деятели мыслят и действуют в терминах интереса, определяемого как сила. И постольку мировая политика есть политика силы». Но ведь это и есть анархия: циник сказал бы: у кого больше железа, тот и прав. В африканском племени Нуэр, сохранившемся благодаря изоляции от мира, говорили туземцы проще и ярче: «Правда – на кончике копья».

Иногда в этот застоявшийся «вестфальский мир» врывались, как метеоры демонстративные «нарушители баланса», которым удавалось на время доминировать в Европе. Либо потому, что были сильнее всех, либо потому, что воображали себя самыми сильными, как тараканище из сказки Чуковского, а остальные не смели это проверить.

Самыми яркими представителями обеих этих разновидностей гегемонии, основанной на силе-реальной и воображаемой – были в XIX веке Наполеон и Николай I. В ту пору, впрочем. великие державы умели еще. объединяясь, общими силами устранять таких гегемонов. Как правило, однако, «нарушать баланс» позволялось. Но лишь договорившись предварительно с другими и пообещав им кусок потенциальной добычи.

На протяжении всего XIX века «нарушали баланс» обычно за счет деградирующей на задворках Европы Оттоманской империи (раздел Африки не в счет, там никто ничего не «нарушал», Африка считалась ничейной). Эта гигантская евразийская и евроафриканская империя (я назвал ее в трилогии «Турецкой Московией» потому, что так могла бы выглядеть и Россия, не разверни ее вовремя лицом к Европе Петр) была самой легкой добычей.

Откусывали от нее кусок за куском, начиная с греков, добившихся в 1820-е при помощи Европы независимости, и французов, откусивших в 1830-е Алжир, и все равно до самой Первой мировой войны хватило.

И все-таки по мере того, как к XX веку раздел Африки подходил к концу и «опоздавшие на сафари» нетерпеливо топали ногами, все явственнее становилось, что великие державы скоро начнут «нарушать баланс» друг за счет друга. В воздухе запахло большой войной. Никакого механизма ее предотвращения в «вестфальский мир» международной анархии, естественно, встроено не было. Самые дальновидные предчувствовали, что несчастье надвигается беспрецедентное. Август Бебель предупреждал в рейхстаге, что мировая война закончится революцией, над ним посмеялись. Совсем молодой еще тогда Уинстон Черчилль пытался объяснить в палате общин, что «войны народов не похожи на войны королей и кончаются тотальным разгромом побежденных», но его не услышали.

И – случилось! И революции случились, и тотальный разгром побежденных. Только вмешательство заокеанской державы спасло Европу от гегемонии Германской империи. Цена ее попытки, однако, оказалась непомерной, катастрофической. Девять миллионов (!) солдат, моряков и летчиков пали на поле боя, втрое больше оставила по себе война молодых калек. Столько несчастных семей и погубленных надежд! Долгосрочными последствиями войны стали распад четырех империй, две грандиозные революции – большевистская в России и национал-социалистическая в Германии, – сделавшие неизбежной Вторую мировую войну, геноцид армян в Турции и вдобавок еще «испанка», эпидемия смертельного гриппа, унесшая столько жизней, что никто их до сих пор не подсчитал…

Но даже эта поистине величайшая геополитическая катастрофа ничему мир не научила. Он по-прежнему оставался «вестфальским» – без гаранта международной безопасности и без общепризнанной шкалы ценностей. Анархическим, другими словами, он оставался. Таким примерно, возвращения к которому деятельно добивается сегодня путинская дипломатия.

Как жилось России в «вестфальском мире»?

Российская империя неслучайно оказалась первой жертвой мировой войны. Ее падение началось еще в середине XIX века – с момента антипетровской революции Николая I, с рождения (или возрождения?) московитской Русской идеи и знакомого уже нам ее «соловьевского недуга» (см. гл. «История как союзник»), т. е. способности к всенародной погоне-за фантомом. С момента, о котором Чаадаев сказал: «Не хотят больше в Европу, хотят обратно в пустыню». Не удивительно, что оказалась с этого момента Россия легкой мишенью для манипуляторов, как отечественных, так и зарубежных (Ленин со своим фантомом коммунизма так же искусно использовал «соловьевский недуг», как Бисмарк-фантом панславизма). Даром ли, что именно с этого момента не только неизменно терпела Россия поражения в серьезных войнах (в Крымской, Японской, мировой), но и единственная ее победа (в Балканской войне 1877-78) оказалась по существу неотличимой от поражения? Проще, впрочем, показать, как это было.

Русско-турецкая война началась в апреле 1877 года. Ей предшествовали международные переговоры, секретные встречи, обмен нотами. Дело было серьезное, все-таки России предстояло «нарушить баланс». Судя по всему, «нарушать» его она не хотела. Во всяком случае, царь (Александр II) был категорически против войны, правительство тоже. Министр финансов бил тревогу, что война может привести страну к государственному банкротству (к дефолту, чтоб было понятнее). Военный министр заявил, что армия к войне не готова. Канцлер Горчаков предупреждал, что война чревата еще одной Крымской трагедией. И все-таки она началась. Как это объяснить?

Единственным безоговорочным сторонником войны наверху был наследник престола (будущий Александр III), вокруг которого и кучковалась «партия войны», паладины тогдашней Русской идеи, панслависты. Соображений было несколько. Во-первых, кружил им голову тогдашний их фантом – Царьград со Св. Софией. Во-вторых, турки устроили тогда очередную резню восставших славян (на этот раз в Болгарии) и следовало раз и навсегда положить конец их бесчинствам, спасать «славянский мир» (в их сознании играл он ту же роль, что «русский мир» сегодня). В-третьих, пришло, по их мнению, время реванша за позор Крыма. В четвертых, наконец, маленькая победоносная патриотическая война погасила бы, они надеялись, волнения молодежи, грозившие вылиться во всероссийский террор.

Главным был, конечно, фантом. На этом, несмотря на разногласия, сошлись все тогдашние гранды Русской идеи. «Молюсь, чтоб Господь позволил мне дожить до присоединения Царьграда, – писал Константин Леонтьев, – все остальное приложится». Достоевский, хотя и терпеть не мог Леонтьева, тем не менее, вторил: «Константинополь должен быть НАШ, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки». Оставалась малость: убедить в этом царя, которому фантом был до лампочки. Действовать можно было только через наследника.

И тот не сидел сложа руки. Но странное дело, его доверенное лицо, принц Александр Гессенский, брат императрицы, сновал, как челнок, только в одном направлении: из Аничкова дворца (резиденции наследника) в рейхсканцелярию новоиспеченной Германской империи к Бисмарку и обратно. Явно советовались. Что посоветовал Бисмарк, можно судить по результатам. В Москве создан был Славянский благотворительный комитет, развернувший грандиозную патриотическую кампанию. По всей стране в церквях собирали деньги на «общеславянское дело». При комитете было вербовочное бюро для набора добровольцев в сербскую армию. Страна кипела: наших бьют! Прокламации комитета, обличавшие «азиатскую орду, сидящую на развалинах древнего православного царства», затмевали народовольческие. Турция именовалась в них «чудовищным злом, которое существует лишь благодаря Западной Европе».

Все это так напоминало патриотическую истерию 1853 года, приведшую к Крымской войне, и если бы мы не знали, что как раз в это время Бисмарк был прусским посланником в Петербурге, можно было бы подумать, что сценарий истерии, потрясавший страну в середине 1870-х, написан той же рукой. На самом деле Бисмарк лишь подсмотрел слабость России, ее «соловьевский недуг» и, блистательный манипулятор, просто подсказал, надо полагать, этот опыт туповатому наследнику. И тот послушался. Как иначе объяснить знаменитое замечание Бисмарка «принято думать, что политика России коварна и хитроумна. На самом деле она наивна»? Он уже воспользовался ее наивностью в 1860-е, а теперь хотел воспользоваться ею снова.

Хронический «нарушитель баланса», совсем недавно разгромивший поочередно Данию (в 1864), Австрию (в 1866) и Францию (в 1870), Бисмарк позарез нуждался теперь в имидже европейского миротворца. Он уже объявил изумленной Европе, что она должна видеть «в новой Германии оплот нового мира». Теперь требовалось подтвердить слова делом. Для этого и понадобилась ему снова Россия. Разумеется, он не мог бы и в 1860-е без ее помощи так грубо, с тевтонской бесцеремонностью «нарушать баланс». Тогда он уговорил Горчакова прикрыть его тылы. Взамен обещал-что бы вы думали? – вечную дружбу, обвел, что называется, вокруг пальца. Горчакова, впрочем, Бисмарк откровенно презирал, называл «Нарциссом своей чернильницы». Так и просится на язык: ай да Горчаков! Не пожалел усилий, чтоб создать сильнейшего врага Росии. Но в 1870-е придумал Бисмарк новую комбинацию.

Комбинация была простая. Разжечь в России патриотическую истерию, как в 1853-м, сломать с ее помощью сопротивление царя, вынудить его объявить войну Турции. А он, Бисмарк, соберет международный Конгресс в Берлине и выступит в роли восстановителя «баланса». Как и подобает гроссмейстеру международной интриги, Бисмарк играл на нескольких досках. Как хозяин Конгресса, он уж постарается и о том, чтобы в результате войны Россия получила шиш, зато обиженная им Австрия – хороший куш территории за счет побежденной Россией Оттоманской империи. А Горчаковым можно было пожертвовать, в конце концов, мавр свое дело сделал, мавр может идти.

И все, представьте себе, рассчитал правильно. Когда война стала неминуемой, Горчаков в панике бросился за советом к «вечному другу». Бисмарк посоветовал заранее договориться с англичанами (все-таки их флот у Принцевых островов, в двух шагах от Константинополя) и с австрийцами (всегда могут отрезать наступающую армию от ее баз). Те самовольного нарушения «баланса», конечно, не позволят. Но если пообещать им кусок добычи, могут и согласиться. Договоритесь, и с Богом, воюйте. Горчаков послушался.

Англия поставила условия: во-первых, о Константинополе речи быть не может, а во-вторых… остров Крит ей не помешал бы. Австрия просто потребовала себе приличный кусок Балкан по собственному выбору. Пришлось соглашаться. По секрету, конечно, от «партии войны» в Петербурге. Россия объявила войну Турции. Все шло по плану «вечного друга России».

Война оказалась тяжелой, потери были громадные. Половина армии полегла только под Плевной. Турки капитулировали лишь в феврале 1878-го. Но, как доносили в Петербург с театра военных действий, «наше победное шествие совершается теперь войсками в рубищах, без сапог, почти без патронов, зарядов и артиллерии». Какой уж там фантом!

Результат, как и планировал Бисмарк, был зафиксирован на Берлинском Конгрессе в июне 1878-го. Черногория получила независимость, Болгария-автономию. Как и положено было по правилам игры в «вестфальском мире», Англия и Австрия, не пролив ни капли крови, получили свое: одна – Крит, другая – Боснию и Герцеговину. Нужно ли говорить, что Россия, заплатившая за все это большой кровью и едва избежавшая дефолта, получила, как и запланировал ее «вечный друг», – шиш… «Горчаков и Шувалов. – заметил французский историк, – к великому своему изумлению не нашли у Бисмарка того расположения к России, на которое они рассчитывали: одно лишь холодное и суровое беспристрастие, ни малейшей поддержки ни в чем».

«Это была самая горькая минута в моей жизни», – сказал Горчаков после Конгресса царю. «В моей тоже», – ответил царь. Так жилось России с ее фантомом в вестфальском мире.

Перелом

Все изменила лишь Вторая мировая. В отличие от Первой, она не была войной за восстановление «баланса интересов». За ЦЕННОСТИ проливали в ней кровь народы, воевали за жизнь, свободу и стремление к счастью, что в Англии, целый год в одиночку противостоявшей всей гитлеровской военной машине, что на Филиппинах, что в России. Сталин не то чтобы отказался признать эту разницу, он просто не понимал ценностного языка. Для него это была абракадабра, такая же, как в XVIII веке язык американской конституции для политиков «вестфальской» Европы. Он быстро переобучил языку несвободы свой народ (необучаемых поглотил ГУЛАГ), потом треть Европы и вознамерился сделать его вселенским. И некому было его остановить, кроме той заокеанской державы, что с рождения говорила на языке свободы.

То ли Бог хранил новый ценностный мир, возникший из лона Второй мировой, то ли эволюция, не знаю. Но оруэлловский «1984» не состоялся. Знаю лишь, что для одних это было геополитической катастрофой, для других победой ЦЕННОСТЕЙ над ИНТЕРЕСАМИ.

Поэтому казус Прилепина, с которого начал я эту главу, казус, где литературный дар автора нечаянно взял на минуту верх над генеральной линией его партии, послужил для меня не столько поводом лишний раз поиздеваться над незадачливым изборцем, сколько поразмышлять над происхождением языка, на котором он неожиданно для себя заговорил. А также над тем, хорошо ли жилось России в «вестфальском» мире. Особенно после того, как захворала она «соловьевским недугом», порожденным Русской идеей. Ну, и не в последнюю очередь над тем, почему сегодняшняя, путинская Россия так упорно добивается восстановления того самого «вестфальского» мира с его «балансом интересов», в котором ей так неуютно жилось.

* * *

Говорят, что главный международник Совета Федерации РФ Константин Косачев воскликнул, читая Декларацию Совета Европы: «Одного не понимаю, причем здесь ценности?» Безнадежен. Не понимает, что разделился мир после переломного 1945-го-на тех, для кого ценности, свобода, честь и человеческое достоинство по-прежнему ни при чем, и тех, для кого в них суть дела. Сказал бы смысл жизни, когда б не звучало так пафосно, как у Прилепина.

К. И. Косачев

Может ли быть, в самом деле, что Косачев, как и его босс в Кремле, просто по неизреченному своему невежеству не знают, чем грозило бы России восстановление «вестфальского мира»? И вообще понятия не имеют, что это за мир такой, в котором какой-нибудь новый Ленин (или новый Бисмарк) может опять заставить наших детей таскать для себя каштаны из огня?

Так или иначе, для нас с читателем вопрос прост: в каком мире хотели бы мы жить? В мире интересов, где, как говорили туземцы племени Нуэр, правда на кончике копья? Или в мире ценностей, который, по крайней мере, дает нам надежду, что детей наших не заставят прожить жизнь в смертельной погоне за очередным фантомом? Очень, поверьте, важен для меня ваш выбор, мой читатель. Зачем иначе писал я эти четыре книги, посвященные разоблачению фантома «Русской идеи»?

Приложение 1

ТАК НАЧИНАЛАСЬ РОССИЯ

Верна ли легенда о завещании основателя монгольской империи Чингисхана, согласно которой простираться должно было ее владычество от одного конца света до другого? От Тихого океана, в сегодняшних терминах, до Атлантического, включая Европу? Похоже на Чингисхана, но не уверен. Если, однако, легенда верна, то… не вышло. При всей безупречности монгольского стратегического планирования дало оно здесь осечку, не далась им Европа. Почему?

Семь столетий прошло, а вопрос все еще актуальный. Во всяком случае, в России. Еще бы, двумя ногами опирается на нее другая, необыкновенно распространенная в русской литературе легенда. Та, согласно которой именно Русь грудью отстояла Европу. Или, как писал в «Скифах» Александр Блок, «держала щит меж двух враждебных рас, монголов и Европы». Дети в школах учат. Министр иностранных дел РФ и сегодня в подтверждение легенды цитирует Пушкина: «Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Христианское просвещение было спасено истерзанной и издыхающей Россией».

У этой долгоиграющей легенды есть, однако, слабое место. А именно то, что, сравняв с землей большие города Руси, внук Чингисхана Батый, не моргнув глазом, перемахнул в Польшу и, разорив ее, взялся за Венгрию. Нисколько, то есть, не побоялся оставить в тылу «издыхающую» Русь. И закончился его поход на Европу вовсе не ее покорением, а разгромом венгров (если не считать кратковременных рейдов в Силезию и к Адриатическому морю, в нынешнюю Хорватию). Так почему в таком случае не получилось завоевание Европы и не пошли монголы дальше Венгрии?

Самое популярное и, на мой взгляд, самое слабое объяснение: в 1241 году в далеком Каракоруме, столице империи, умер великий хан Удэгэй, началась, как обычно, драка за власть, и Батый решил в ней поучаствовать. Слаба эта версия уже потому, что, во-первых, как одному из младших Чингизидов едва ли что-нибудь светило Батыю в Каракоруме. Во-вторых, непонятно почему вместо того, чтобы тотчас отправиться в дальнюю дорогу (все-таки около 3000 км пути), пошел Батый из Венгрии на юг-в Валлахию. а затем, разорив ее, в Болгарию, потом в Молдавию. Явно, согласитесь, не торопился юноша ввязываться в драку старших Чингизидов. И наконец, был он все-таки, по монгольским меркам, неудачником: задания не выполнил, Европу не покорил.

По всем этим причинам правдоподобнее представляется другая версия отступления Батыя из Европы. Она не так романтична, зато очевидней. Просто на Венгерской равнине заканчивается великий клин степей, тянущийся из Сибири в Венгрию. Дальше начинались леса и горы, аннулировавшие, как убедили Батыя, рейды в Силезию и в Хорватию, преимущества монгольской конницы. Если так, Европу защитила вовсе не Русь, а география. Тем более что опасаться порабощенной Руси монголам было нечего. По двум причинам.

Семейное владение

Одна из них объясняет, почему Батый бросил завоеванные Польшу, Венгрию и Болгарию, а Русь не бросил, сделал западной окраиной собственной степной империи, Золотой Орды. Короткий ответ: сопротивление завоевателям ожидал он здесь минимальное. И не только потому, что Русь лежала в руинах, Польшу и Венгрию разорил он не меньше.

Готов держать пари: когда Путин заверял Федеральное собрание, что «для России характерна традиция сильного государства», он и не подозревал, что все первое полутысячелетие своего существования, половину, можно сказать, своего исторического времени, с X по XV век, страна прожила не только без сильного, но и вообще без государства. Во всяком случае, в общепринятом тогда монархическом смысле, В других странах были короли, императоры, богдыханы, шахиншахи, султаны, на Руси ничего подобного не было. Она была общим, семейным владением клана Рюриковичей.

Конечно, время от времени случались сильные великие князья, способные подчинить своей воле непомерно разросшееся семейство. Но таких можно сосчитать по пальцам одной руки-за пять столетий! Правилом после их кончины была гражданская война между сыновьями. Так пришел к власти, разгромив братьев, Владимир Святой после Святослава, так пришел Ярослав Мудрый после Владимира.

При всем том в нормальных обстоятельствах и такая, про-тогосударственная, Киевско-Новгородская Русь была богатой, процветающей и «геополитически востребованной», по выражению того же Путина, европейской страной. Другое дело, когда она оказалась вдруг отдаленной провинцией чужеземной азиатской империи. Тут отсутствие политического единства и впрямь сыграло с Русью злую шутку. Организовать общенациональное движение Сопротивления завоевателям оказалось некому. В результате иго затянулось здесь – по сравнению с другими провинциями монгольской империи-на целое столетие. Китайцы, допустим, изгнали монгольскую династию уже в 1368 году, Персия освободилась еще раньше, в 1344-м, в Средней Азии Тамерлан разгромил Бухарскую Орду в 1370-м, а на Руси власть монгольских царей тянулась до самого 1480-го, до Ивана III. И это объясняет вторую причину ее привлекательности для завоевателей.

Теоретически возглавить здесь Сопротивление могла единственная на Руси общенациональная и высокоцентрализованная инстанция – Церковь. Но, увы, РПЦ и не помышляла о сопротивлении новой власти. Напротив, со всех амвонов в стране возносились молитвы за здравие монгольского царя и его славного воинства. Того самого воинства, которое только что уничтожило, сожгло дотла главные города Руси – Рязань, Владимир, Киев…

Свидетельство о том, как это выглядело, оставил нам папский легат Плано Карпини. В 1245 году он ехал из Лиона в Каракорум. Проезжая Киев, он видел, что там осталось после подвигов славного воинства монгольского царя – ни одного целого здания, ни одного живого человека. А РПЦ молилась за здравие убийц. Такова особенность православной Церкви: служит власти, какова бы она ни была. Много веков спустя, вспомнив, вероятно, свой ордынский опыт, Церковь станет молиться за здравие Сталина.

«Ни которая царева пошлина…»

Надо отдать должное монгольским царям: они щедро платили церковной иерархии за услуги. Вот один из их указов своему воинству: «Не надобе им от церкви ни дань, ни поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм, во всех пошлинах не надобе им, ни которая царева пошлина». В переводе на современный язык это означает, что РПЦ была освобождена от каких бы то ни было повинностей, налогов и вообще от всех тягот, которыми облагалось все остальное население «истерзанной, издыхающей», по словам Пушкина, страны.

И что не менее важно, под покровительством монгольских царей РПЦ стала несметно богата, она завладела более чем третью всех пахотных земель, главным тогдашним богатством страны. И во всех ее владениях вручалось ей верховное право управления и суда: «А знает в правду и право судит и управляет люди своя, в чем ни буди: и в разбое, и в татьбе, и во всяких делех ведает сам митрополит, один или кому прикажет». Поистине Церковь оказалась государством в государстве. Причем процветающим «государством» в изнасилованной, испохабленной стране.

А теперь попробуйте вообразить эту ограбленную, униженную, голодную страну и вознесшуюся над всем этим срамом сытую, самодовольную Церковь, переживающую поистине золотой век, – и вы увидите одно из главных последствий ордынского ига. Еще важнее, однако, что никогда на протяжении столетий и не подумала церковная иерархия покаяться в этом страшном грехе. Ну, хотя бы в том, что ее колаборантство с завоевателями затянуло чужеземное иго еще, по крайней мере, на четыре-пять поколений.

Другие последствия

Вот еще одно. Русь пропустила эпоху европейского Возрождения (Ренессанс), к которому в киевско-новгородское времена была культурно вполне готова. Она была тогда органической частью Европы – на протяжении почти трех веков. Была в Европе своей. Ярослав Мудрый (это середина XI века) был женат на дочери шведского короля. Трех своих сыновей поженил на европейских принцессах, а трех дочерей выдал замуж за королей Норвегии, Венгрии и Франции. Анна Ярославна, супруга Генриха I, после его смерти в малолетство своего сына была правительницей Франции. Ярослав предоставлял политическое убежище европейским принцам, изгнанным из своих земель, – из Норвегии, из Венгрии, даже из Англии (четвертая его дочь была английской принцессой).

Историк Владимир Вернадский подсчитал, что после Ярослава Мудрого пять русских матримониальных союзов было заключено с королевским домом Богемии (нынешней Чехии), шесть – с королевским домом Венгрии, одиннадцать – с королевскими домами Германии (включая Евпраксию Всеволодовну, императрицу Священной Римской империи). И, по меньшей мере, пятнадцать браков с королевским домом Польши. Вот это и значило в ту пору быть в Европе своей.

Иго разрушило эту культурную общность. Когда в Падуе и в Праге открывались первые университеты, когда писали Данте, Петрарка и Боккаччо, Русь лежала обескровленная под варварским игом. «Татаре не мавры, – объяснил нам Пушкин, – они не оставили нам ни Аристотеля, ни алгебры». Какой уж там Данте! Какие университеты!

Но, пожалуй, самым тяжелым последствием ига, хотя и косвенным, был крах русской церковной Реформации. В отличие от Северной Европы, в Москве, тоже северном тогда государстве, она была подавлена. И обернулось это для ее крестьянства тотальным трехсотлетним рабством.

Нестяжатели

Вассиан Патрикеев был одним из самых выдающихся публицистов нестяжательства – реформаторского движения XV–XVI веков. Вот как обличал он церковную иерархию, разжиревшую от милостей монгольских царей: «Испытайте и уразумейте, кто от века из воссиявших в святости и соорудивших монастыри заботился о том, чтобы приобретать села? Кто молил царей и князей о льготе для себя или об обиде для крестьян? Кто имел с кем-нибудь тяжбу о пределах земель? Или мучал бичом тела человеческие? Или облачал их оковами? Или отнимал у братьев имения?»

Дальше Вассиан подробно перечислял «наших руссийских начальников монашества и чудотворцев» – Антония и Феодосия Печерских, Дмитрия Прилуцкого, Сергия Радонежского, – которые «жили в последней нищете, так, что часто и дневного хлеба не имели. Однако монастыри не запустели, а наполнялись иноками, которые трудами рук своих и в поте лица ели хлеб свой».

Нестяжатели предлагали Церкви то же самое, что два столетия спустя ей предложила Екатерина Великая: хотите иметь монастырские земли – имейте, но ровно столько, сколько ваши иноки могут обработать сами, никого не эксплуатируя. Вассиан призывал к простоте доордынских нравов, к безнадежно потерянным в Орде нравственным ценностям Церкви. И ссылался он на тех «начальников монашества», кто считал эксплуатацию чужого труда смертным грехом и ересью.

Один из самых грозных для иерархии сигналов прозвучал в 1380 году, когда Дмитрий Донской, собираясь на битву с монголами, благословения просил не у митрополита и не у официального клира, а у Сергия Радонежского – одного из самых авторитетных их противников внутри самой Церкви. Так, во всяком случае, гласит легенда. Именно под влиянием таких подвижников, надо полагать, и переменила, в конечном счете, иерархия фронт, присоединилась к тем, кто боролся против завоевателей.

Между концом XIV века (когда Дмитрий Донской общался с Сергием Радонежским) и началом XVI (когда писал Вассиан Патрикеев) в России и в Европе одновременно развернулось мощное движение церковной Реформации. Российское нестяжательство, начавшись с отшельников, с «заволжских старцев», выросло в сильное политическое движение, обрело таких авторитетных лидеров, как Нил Сорский и «мудрейший из мудрых» Максим Грек. Оно угрожало отнять у иерархии ее главное земное богатство – крестьян. Ибо что стоила земля без крестьян?

Юрьев день

Это две недели до и после 26 ноября, когда крестьяне могли по закону покидать своих лендлордов. Введение Юрьева дня – это все, чего сумел добиться Иван III Великий, первостроитель Московского государства, борясь с иерархией, жаждавшей «закрепить» крестьян навечно. Великий князь, как и нестяжатели, полагал, что Церкви подобает быть пастырем народным, а не землевладельцем, ростовщиком и эксплуататором чужого труда. И тем более «не мучить бичом тела человеческие и не облачать их оковами», говоря языком Вассиана. В 1503 году он попытался решить дело лобовой атакой, просто отнять у монастырей земли. Но хитра, как лис, и богата, как Крез, была иерархия, богаче новорожденного государства. Не вышло. Подробности в трилогии.

Так или иначе, согласно его судебнику 1497 года, никто в стране не имел права «закрепить» крестьянина навсегда – ни помещики, ни монастыри. И с этого времени отмена Юрьева дня стала знаменем всех ретроградных элит страны. А борьба за его сохранение – священным долгом реформаторов-нестяжателей. Здесь не место для подробностей этой затянувшейся на поколения борьбы. Скажу лишь, что иерархия мобилизовала все свои ресурсы. И преуспела.

Нестяжатели были обвинены в ереси «жидовства» и сосланы в отдаленные монастыри. Юрьев день отменен. На три последующих столетия крестьянство оставалось в крепостной кабале. Парадокс в том, что благодаря иерархии Россия, не пережив Реформацию, оказалась в плену Контрреформации. Ближайший результат был такой.

«Еллинские борзости»

Если европейское Возрождение Русь пропустила из-за ордынского ига, то европейскую Реформацию она пропустила, как мы видели, по вине вполне отечественной наследницы Орды. Наступило то, что Василий Осипович Ключевский называл «затмением вселенской идеи». Церковь с ее, по выражению того же Ключевского, «русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым», отрезала Русь от Европы. Результатом были такие школьные прописи: «Если спросят тебя, знаешь ли ты философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах». К этому добавлялось, что «богомерзостен перед Богом всякий, кто любит геометрию, а се душевные грехи – учиться астрономии и еллинским книгам».