Текст книги "Русская идея от Николая I до путина. Книга IV-2000-2016"

Автор книги: Александр Янов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

На такой вот теоретической площадке и приходилось мне обдумывать проблему необратимости послепутинской революции 3.0. И вот что из этого получилось. Для того чтобы не проиграть очередную идейную войну после очередной диктатуры, потребуются, помимо упомянутого стандартного либерального набора, конечно, еще три основных условия.

Во-первых, революция 3.0 не может ограничиться столицей. Стеной за нее должны стать регионы страны и в первую очередь Сибирь (см. главы 11 «Москва и Россия» и, что важнее, 16 «Сибирское благодеяние» и 17 «Поворот на Восток»),

Во-вторых, революция 3.0 должна вернуться к сорванной жестокой ошибке Ельцина в 1999 году «реконцептуализации традиционных представлений о величии и власти» (см. главы 1 «А счастье было так возможно…» и 8 «Четвертый сценарий»). Это условие включает, разумеется, и могущественный в годы горбачевской гласности союз либеральной власти и либерального телевидения – СВТ, – совершивший на протяжении одной пятилетки чудо, превратив советский народ в антисоветский (см. гл. 2 «Спор со скептиком»).

В-третьих, наконец, революция 3.0 должна сделать отечественную историю НАШИМ союзником, нейтрализовав, таким образом, антизападную пропаганду реваншистов и фундаменталистское мракобесие. Повторив, по сути, чудо СВТ в 1980-е и многократно его расширив.

На первый взгляд, это условие может показаться абстрактным. ОНИ. однако, на наших глазах сделали искажение истории России вполне реальным – и эффективным – оружием в своей войне за деградацию страны. МЫ, с другой стороны, ничего, кроме иронии и негодования, ИМ не противопоставили.

Даже в светлой памяти годы гласности, когда все было возможно, глубоко не копали. Да, разоблачили большевистские мифы о «Великой Октябрьской», о гражданской войне, о коллективизации и ГУЛАГе, о сталинизме и терроре, обо всем, что, собственно, и историей еще не стало, были живые свидетели времени. Но глубже не пошли. Там, глубже, на страже стояла большевистская же мифология о «тысячелетнем рабстве», странным образом усвоенная, как я уже говорил, НАШИМИ.

И не догадались спросить, каким же образом явилось из этой непроглядной тьмы прошлого НАШЕ стремление к свободе? МЫ-то сами откуда? И о том не догадались – и по сию пор не догадываемся, – что сдаем козырного туза ИМ. Немедленно ведь объявили НАС «безродными», «примазавшимися» к истории великого народа, «агентами влияния» ИЗВЕЧНО враждебного России Запада, разрушителями Державы. И главное, не догадались МЫ, что «тысячелетнее рабство» – неправда.

Так вот, третье условие необратимости революции 3.0, я думаю, в том, чтобы НЕ ПОВТОРИТЬ ЭТУ РОКОВУЮ ОШИБКУ.

Пролегомены

Нет слов, это легче сказать, чем сделать. Но потратив на изучение этой проблемы практически всю сознательную жизнь (см. мою итоговую трилогию «Россия и Европа. 1462–1921), я не нахожу ее неразрешимой. Первоначальную версию ее решения предложил я еще в начале 1970-х в трехтомной самиздатской работе «История русской политической оппозиции» (из-за которой, собственно, и был выдворен из СССР). Потом, после многих непростых, как понимает читатель, перипетий, она была опубликована в академическом издательстве Калифорнийского университета под названием «The Origins of Autocracy»

Четверть века назад вызвала она небольшую бурю в западной славистике, отклики на нее простирались от «эпохальной работы» (Рихард Лоуэнтал) до «памфлета» (Марк Раефф). Но для меня самыми важными были отзывы тогдашнего патриарха славистики Сэмюела Бэрона в Slavic Review «Янов по существу предложил новую повестку дня для исследователей эпохи Ивана III» и Айрин Келли в «New York Review of Books». поставившей мою работу в один ряд с философией истории Герцена.

Буря, конечно, утихла, но последователей моей «новой повестки дня» не нашлось, несмотря даже на рекомендацию Бэрона. Насколько я знаю, не нашлось их и четверть века спустя и в России. Очень уж шокирующей, чтоб не сказать еретической, выглядит эта повестка дня для сегодняшних «цеховых» историков. Удивительно ли, если речь, по сути, идет о новой парадигме русской истории? И главная ересь этой парадигмы в том, что, согласно ей, НАЧИНАЛАСЬ русская государственность как европейская, т. е. некрепостническая, несамодержавная, неимперская – и со свободой слова вдобавок. Мало того, что не «отатарилась» Русь после двух с лишним столетий (!) варварского ига, она и на Византийскую империю с ее деспотизмом и «преемничеством» (см. Приложение 3) тоже никак не походила.

Головоломка

Никак, согласитесь, не укладывается этот вполне солидно документированный факт в большевистскую парадигму «тысячелетнего рабства», доминирующую как в западных, так и в постсоветских либеральных умах. И никак не превратить русскую историю в союзника НАШИХ, не разрушив эту старую парадигму. Вот перед какой головоломкой я оказался: как доказать, что парадигма эта действительно доминирует в либеральных умах, и в то же время ее разрушить? И все это в одной короткой главе? Вот что я придумал: попробую продемонстрировать ошибки в недавнем споре двух выдающихся умов, цвета, можно сказать, современной либеральной мысли, перебивая их аргументами в пользу СВОЕЙ новой парадигмы. А судьей пусть будет читатель.

Текст, который выбрал я для этого эксперимента («Разговор между беллетристом и писателем», опубликован был в журнале «Афиша» в 2013 году (т. е. еще до «Крымнаша»), Участники: замечательные русские умы Михаил Шишкин (впредь М.Ш.) и Григорий Чхартишвили (Борис Акунин, впредь Г.Ч.). Я – курсив. Слово им.

М. П. Шишкин

М.Ш.: Дано: Россия-прекрасная страна для подлецов или для героических борцов с подлостью. Для «нормальной» достойной жизни эта империя не предусмотрена. Вопрос вопросов: что делать сегодня, если с одной стороны, не хочешь становиться частью криминальной структуры… а с другой, не хочешь идти в революцию?

Г.Ч.: Отличный вопрос: «что делать?» Ответить на него гораздо труднее, чем на второй сакраментальный русский вопрос: «кто виноват?» Тут-то всем все ясно. НАМ-что виноват Путин. ИМ-что виноваты МЫ. На самом-то деле виновата, как мне кажется, раздвоенность отечества… В России живут бок о бок два отдельных, нисколько не похожих друг на друга народа, и народы эти с давних пор ненавидят друг друга… Есть МЫ и есть ОНИ. У нас свои герои: Чехов там, Мандельштам, Пастернак, Сахаров. У НИХ-свои: Иван Грозный, Сталин, Дзержинский, теперь вот Путин.

[Но] помимо НАС и ИХ есть просто люди, которые составляют большинство населения – и МЫ с НИМИ постоянно пытаемся перетянуть это «ни рыба, ни мясо» на свою сторону, приобщить к своим ценностям. Вот что, по-твоему, делать с этой реальностью? Поубивать друг друга?

М.Ш.: Мне кажется, ты не совсем там проводишь границу. Большинство населения вовсе не между нами. Оно, увы, с НИМИ… Мину под русский ковчег заложил Петр. [Он] позвал с собой с Запада Gastarbеiters, а приехали люди. Они привезли с собой слова…

За несколько поколений слова эти сделали главную русскую революцию: превратили нацию в сиамских близнецов, тело одно, а головы больше не понимают друг друга… [Одна] голова не хочет жить при патриархальной диктатуре, требует себе свобод, прав и уважения собственного достоинства. У другой головы свой, все еще средневековый, образ мира: Святая Русь – это остров, окруженный океаном врагов, и только Отец в Кремле может спасти страну. Вот это МЫ и ОНИ.

Г.Ч.: У меня несколько иное впечатление от российского исторического процесса, и переломом я считаю не эпоху Петра, а эпоху Александра I, который отменил телесные наказания для дворянства и тем самым открыл ворота для развития ЧСД, чувства собственного достоинства.

Метафора про тело и две головы мне нравится, но только я не думаю, что тело ИМ внимает охотнее. Просто ОНИ исторически старше НАС. ОНИ были здесь всегда, сколько существует Россия. НАШИ на протяжении первого тысячелетия России светились редко, и голос их был слаб.

Три вопроса

Читатель уже заметил, я думаю, элементарную историческую ошибку. Указ о вольности дворянской издан был в 1762 году при Петре III, т. е. за четыре почти десятилетия до воцарения Александра I. Случайно ли читаем у Н.Я. Эйдельмана, что «для декабристов и Пушкина требовалось два-три «непоротых» дворянских поколения»? Но это школьная ошибка, поправить легко.

Н. Я. Эйдельман

Сложнее с тем, кто старше на Руси, МЫ или ОНИ? Начнем с того, что треть своего исторического времени, с X по XIII век Россия была органической частью Европы, была в ней СВОЕЙ. Этого и Акунин в первом томе «Истории государства Российского» не оспаривает. Следовательно, ни НАС, ни ИХ тогда еще не было. Хотя зачатки либерального акунинского ЧСД и в ту пору протогосударственного существования Руси были. Я имею в виду право «свободного отъезда» дружинников от князя в случае, если князь позволил себе деспотические замашки. «Отъехать» тогда от князя означало лишить его военной и, следовательно, политической силы. Во времена почти беспрерывной междукняжеской войны это право служило дружинникам важнейшим, надежнее золотого, обеспечением их чувства собственного достоинства.

Так или иначе, теперь, когда мы выяснили, что ни первая треть существования России, ни Александр I отношения к нашей проблеме, т. е. к происхождению ее роковой двойственности, не имеют (если не считать «права отъезда» дружинников), fast forward к Петру с его Gastarbeiters. В свое время я задал читателям три фундаментальных вопроса, на которые не получил удовлетворительного ответа (впрочем, ответа на них не услышим мы ни от ГЧ, ни от МШ). Во-первых, что было с «русским ковчегом» ДО Петра?

Заглянув в Приложение 1 «Так начиналась Россия», обнаруживаем, что была там изолированная от мира, деградирующая фундаменталистская Московия (она же Святая Русь) со «своим собственным русским богом, никому больше не принадлежавшим и неведомым», по словам В. О. Ключевского, и с подавляющим большинством населения, крестьянством – в крепостном ярме (см. подробнее в гл. 2 «Московия, век XVII» во втором томе трилогии). Бессмертная заслуга Петра, несмотря на «мину», в том, что он УНИЧТОЖИЛ эту черную дыру в русской истории, лишавшую страну будущего. Согласны?

Во-вторых, точно так же деградировала и соседняя с Россией Оттоманская империя. И с самого начала XVIII века упорно пытались ее султаны, приглашая с Запада тучи гастарбайтеров, повторить то, что одним, расколовшим страну ударом сделал с Россией Петр, т. е. заставил ее открыться миру, насильно повернув лицом к Европе. Но не получалось. Раз за разом соскальзывала Турция (а была она тогда евразийской империей) обратно, в ту самую нишу «больного человека Европы», которую занимала в XVII веке Московия (см. подробнее в гл. 5 «Турецкая Московия» во втором томе). И в XVIII веке не получилось, и в XIX. Почему?

Религия? Но судя по тому, с какой свирепостью расправлялось фундаменталистское духовенство Московии с раскольниками, а до них с нестяжателями, стояло оно за свои догматы ничуть не менее яростно, чем мусульманские муллы. Я не говорю уже, что султан был главой церкви, халифом, и власть его над муллами была абсолютной. И все-таки повторить подвиг Петра ни один из султанов не смог. Не помогли им гастарбайтеры, хоть и привезли в Стамбул точно те же «слова», что сделали, по мнению МШ, «главную русскую революцию». В России сделали, а Турции почему-то-нет. Опять-таки почему?

Отсюда третий, и главный, вопрос: что же такое особенное было на Руси ДО Московии, т. е. между 1480-м, когда освободилась она от иноземного ига, и самодержавной революцией Ивана Грозного в 1560-е, той, которую Н. М. Карамзин уподобил второму татарскому нашествию? А было то самое некрепостническое, неимперское и несамодержавное Московское государство, о котором говорили мы в «Пролегоменах». Государство, вполне открытое Европе и миру. И были в нем вполне видимые (кроме скрытых, латентных) гарантии от произвола власти. Был Юрьев день Ивана III для крестьян – закон, гарантировавший им свободу, и была аристократическая коллегия (Боярская дума), гарантировавшая, пусть с переменным успехом, свободу от тирании стране в целом.

Вот оно объяснение, почему Петру удался европейский поворот России, который не удался турецким султанам. Потому что у него было то, чего у них не было. Традиция ограничений произвола власти была. Не гастарбайтеров с их «словами» имею я в виду (этого добра и у султанов хватало), а европейскую традицию, истребленную почти под ноль опричниной, полузадушенную в Московии, но оказавшуюся, тем не менее, живой и неуничтожимой в России. Примерно так же, как столетия спустя, выжила либеральная интеллигенция. Выжила после большевистской «культурной революции», после мясорубки сталинского Большого террора и андроповского истребления диссидентов. Все равно не верите?

Отступление в прошлое

И еще была в том Московском государстве практически неограниченная свобода слова. Нестяжатели открыто отстаивали Юрьев день и беспощадно разоблачали наследницу Орды Церковь (см. Приложение 1 «Так начиналась Россия»). Предшественники московитских фундаменталистов «иосифляне» (по имени их лидера Иосифа Волоцкого, игумена Волоколамского монастыря) в свою очередь не менее открыто поносили власть, потворствовавшую нестяжателям.

Еще в 1889 году М. А. Дьяконов обратил внимание на то, что именно Иосифу принадлежал «революционный тезис о правомерности восстания против государственной власти», отступившей от своей главной задачи – защиты церкви. И выдвинул свой тезис Иосиф вовсе не в каком-то самиздатском манускрипте, а в публичном и широко распространявшемся сочинении. Как видим, была эта полемика очень даже всерьез. Тем более что «противоположность между заволжскими нестяжателями и иосифлянами, как заметил Т.П. Федотов, была поистине огромна, как в самом направлении духовной жизни, так и в социальных выводах».

Иосиф само собой объяснял эту противоположность без затей: еретики эти нестяжатели, жидовствующие, чародеи – и все, набрались западного духа, вот и подрывают святое святых православия (в которое в первых строках, разумеется, входило монастырское землевладение). Больше всего беспокоило Иосифа то, что давно уже вышла эта ересь за пределы церковного спора, на улицу вынесли его нестяжатели. И вот результат. «С того времени, как солнце православия воссияло в земле нашей, – писал он, – у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все – иноки и миряне – с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства, с ними дружатся, учатся у них жидовству».

А власть что же? На ее глазах подрывают основы, а она молчит? То, что Иосиф не мог объяснить это иначе, чем чародейством, понятно. Все-таки XV век, Средневековье. Но то, что никакого другого объяснения не находят поведению власти и в XX веке обескураженные историки церкви (все как один, конечно, на стороне Иосифа), уже, согласитесь, странно.

Сошлюсь лишь на крупнейшего из них Антона Владимировича Карташева. Казалось бы, член партии Народной свободы, министр Временного правительства после Февраля, уж для него-то слово «либерал» не должно было служить синонимом слова «чародей». Но и он туда же. Чародея усмотрел в великом дьяке, министре иностранных дел Ивана III Федоре Курицине, которого, впрочем, как и все его коллеги, презрительно окрестил либералом. Но вот Карташев: «Странный либерализм Москвы проистекал от временной “диктатуры сердца” Ф. Курицина. Чарами его секретного салона увлекался сам великий князь и его невестка, вдова старшего сына Елена Стефановна. Лукавым прикрытием их свободомыслия служила идеалистическая проповедь свободной религиозной совести целой школы заволжских старцев [нестяжателей]». Гласность, стало быть, ничем, кроме «прикрытия», «чар» и «лукавства» объяснить не могут и современные апологеты фундаменталистского иосифлянства.

Для того я, собственно, это и пишу, чтобы убедить сегодняшних своих единомышленников, что никакого «тысячелетнего рабства» в прошлом России не было, что не я придумал «Европейское столетие России». Не верите мне, поверьте им, тем. кто никак уж не заинтересован в признании, что в ХУ-ХУ1 веках, на самой заре российской государственности, перед нами была живая европейская страна – не только без крепостного рабства, но и с открытостью миру, и с гласностью. Более того, сейчас мы увидим, что была эта страна еще и способна к политическому развитию.

Свидетель – Монтескье

Если верен его классический афоризм, что «там, где нет аристократии, там нет и монархии. Там деспот», то в России, о которой я сейчас пишу, аристократия была. И не та, рабовладельческая, и, следовательно, полностью зависимая от власти, что возродилась после опричного погрома, но подлинная, т. е. способная реально ограничивать произвол власти.

«Да, не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, – писал в «Боярской думе» В. О. Ключевский, – но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». «И она, эта Дума, – подтверждал С. Ф. Платонов, – была и правоохранительным, и правообразовательным учреждением». «Конституционным, – добавлял Ключевский, – учреждением, но без конституционной Хартии». Так и нигде в тогдашней Европе, кроме Англии и Венгрии, не было у аристократии такой Хартии. Да и не могло ее быть: повсюду была абсолютная монархия, что, впрочем, никак не мешало аристократии реально ограничивать произвол власти. Я назвал в трилогии такие ограничения власти «латентными», т. е. точно такими же, как в Московском государстве. Но самое интересное начиналось дальше.

В 1550 году «правительство Примирения» во главе с Алексеем Адашевым добилось внесения в Судебник статьи 98, юридически запрещавшей царю издавать законы «без всех бояр приговору» (в трилогии назвал я эту статью с излишним, быть может, драматизмом московской Ма^па СаНа). Это, впрочем, и впрямь был гигантский политический прорыв: конституционное учреждение – на Руси! – обрело конституционную Хартию. Больше всего впечатлило меня то, что и самый упертый из оппонентов Ключевского знаменитый правовед В. И. Сергеевич вынужден был сдаться: «Здесь перед нами действительно новость – царь неожиданно превращается в председателя боярской коллегии!» Созван был Земский собор. Кто знает, к чему могло бы привести это превращение Московского государства в конституционную монархию, не будь оно утоплено в крови внезапным государственным переворотом Ивана IV в 1560-м?

Шарль Луи де Монтескье В. И. Сергеевич

Мы не знаем – и никогда уже не узнаем-что произошло при дворе в это роковое десятилетие. Ясно лишь, что борьба между нестяжателями и иосифлянами, на равных входившими в «правительство Примирения», была жестокой. Оно ведь и возникло-то на волне массового народного волнения в конце 1540-х, сильно испугавшего молодого царя. И мандат его был – примирить всех со всеми. Но не получилось. Борьба продолжалась и внутри правительства, и на Соборе. Сначала верх взяли нестяжатели. Свидетельство тому – Великая земская реформа 1550-х. Монастырское землевладение оказалось под смертельной угрозой. И иосифляне пошли ва-банк: подготовили переворот. Рассчитывали, видимо, что контрреформа спасет их земное богатство.

Отчасти они просчитались – вырастили монстра: церкви суждено было невиданное унижение. В этом смысле победа их оказалась пирровой: не пощадила их опричнина. Но в принципе расчет был верен, монастырские земли были спасены.

Возвращаясь в сегодня

Что дают нам сегодня, однако, все эти средневековые перипетии? На первый взгляд, ничего. И это тотчас станет понятно, едва мы вернемся к диалогу наших современников.

М.Ш.: Терпеть? Опять терпеть?.. А если ты не хочешь терпеть и вымирать? Надеяться на чудо? Но ведь, с другой стороны, чудеса случаются. Рецепт для русского чуда только один: доступ к свободной информации для всех.

Г.Ч.: Твой рецепт… просвещение и свобода информации. Я-то «за». Только сомневаюсь, что этого достаточно… А что, если не стремиться к окончательной победе над ними… Не попробовать ли НАМ… найти общий язык с НИМИ..?

Увы, на наших глазах Алексей Адашев, лидер «правительства Примирения», попробовал. Что получилось, мы видели. И ведь многократно все это усугубится, если в грядущей идейной войне после Путина начнут либералы с признания Г.Ч. «МЫ стали только с пушкинских времен сколько-нибудь заметны в русской истории». То есть «ОНИ были здесь всегда, сколько существует Россия», а НАС, как евреев после разделов Польши, и два столетия назад еще не было. Что, спрашивается, помешает ИМ в таком случае представить НАС в глазах большинства «принесенной заморским ветром девиацией», по словам того же Г.Ч.? Объявить нас, как Солженицын евреев, пришельцами в ЧУЖОЙ стране, чье место в России на приставном стульчике? И какие шансы будут у НАС, если большинство ИМ (и Г.Ч.) поверит?

Я согласился бы с М.Ш., что рецепт русского чуда в просвещении, но лишь в случае, если б он согласился, что просвещение это включает не только то, что МЫ существуем на этой земле не меньше ИХ, но и то, что ОНИ – наследники иосифлян-закрепостителей Народа, а НАШИ предки-нестяжатели на протяжении четырех поколений, покуда хватило сил, сопротивлялись его закабалению. А также, что включает это просвещение и другие условия русского чуда, о которых в следующих главах.

Глава 16

ПОСЛЕ ПУТИНА

Часть вторая

СИБИРСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Другим условием НЕОБРАТИМОСТИ революции 3.0 после Путина назвал я в предыдущей главе безоговорочную ее поддержку регионами страны и в первую очередь гарантом экономической состоятельности России – Сибирью. Но, как и в случае с исторической ошибкой НАШИХ, это легче сказать, чем сделать. С какой, собственно, стати должны регионы быть в непримиримой идейной войне после Путина на стороне НАШИХ? И если историческую ошибку сравнительно просто исправить с помощью СВТ, то как быть с регионами, неясно. Все усугублялось тем, что знаком я с регионами только шапочно, в особенности с Сибирью (проработал там год в незапамятные времена после университета), а с экономической географией и вовсе не знаком.

Можете теперь представить себе, как рад я был, когда Владислав Иноземцев прислал мне свою с покойным Валерием Зубовым (мир праху его!) книгу «Сибирское благословение», которая сразу поставила все на свои места. Я, правда, не во всем, как увидит читатель, с авторами согласен. И название книги звучит несколько романтично для академического труда, но в контексте, противопоставленное распространенному в западной литературе «сибирскому проклятию России», уместно даже это.

В. М. Зубов

В. Л. Иноземцев

Первый спор

Нет, авторы ее, конечно, не первые, кому пришло в голову, что спасение России – Сибирь. Но, насколько я знаю, первые, кто разработал эту идею так тщательно, что сделал возможным свести ее к предельно простой формуле: «Так же, как в XVIII веке Сибирь создала Россию, может она и возродить ее после Путина в XXI». Уточню во избежание недоразумений, что ответственность за эту формулу несу я. Авторы предлагают все свои нововведения для «здесь и сейчас» и никак не связывают их с депутинизацией России. Несмотря даже на то, что не скрывают: «Следование нынешним курсом – это путь в тупик…» Страна практически исчезла с индустриальной и технологической карты мира.

Да простят мне уважаемые авторы, но их вера в коренное изменение «пути в тупик» под руковождением (в буквальном смысле «ручным управлением») Цезаря, загнавшего страну в этот тупик, представляется мне чем-то вроде веры в чудо. Я, во всяком случае, не знаю в прошлом России случая, чтобы, «исчезнув» с индустриальной и технологической карты мира, она вернулась на карту БЕЗ ПЕРЕМЕНЫ первого лица.

Разумеется, у авторов есть веские аргументы. Вот пример: «В новых условиях Сибирь, обеспечивающая большую часть экспорта и играющая ведущую роль в наполнении федерального бюджета, обретает естественное право… иметь голос при решении важнейших вопросов развития России». И еще: «На наш взгляд, именно “сибирская революция” может вывести Россию из тех экономических и политических “ловушек”, в которые попала страна». Ну, что тут возразить? Что не родился еще диктатор, который признал бы «естественное право» подведомственного ему народа на что бы то ни было и не рассматривал любую революцию как крамолу? Что ж, история нас рассудит. Тем более что ждать, похоже, осталось не очень долго.

Вопросы

Моя апелляция к истории, боюсь, породит массу вопросов. Начнем с самого элементарного. Скептик непременно спросит с затаенной насмешкой: «Позвольте, вы утверждаете, что в XVIII веке Сибирь создала Россию, но если так, где в таком случае была Россия ДО XVIII века?» Отвечу: нигде. Территория от Смоленска до Урала называлась в XVII столетии Московией и была изгоем в европейской семье, в некотором смысле напоминая страну, в которую превратил Россию цезаризм Путина.

В том конкретно смысле, что, будучи безнадежно отсталой (достаточно напомнить, что оракулом Московии в космографии в эпоху Ньютона, после Коперника, Кеплера и Галилея был Козьма Индикоплов, египетский монах VI века, полагавший землю четырехугольной), она в то же время считала себя, как заметил Василий Ключевский, «единственно правоверной в мире, свое понимание божества исключительно правильным, творца вселенной представляла своим русским богом, никому более не принадлежавшим и неведомым».

Впрочем, практически все серьезные русские мыслители XIX века, независимо от убеждений, Московию презирали. Константин Леонтьев находил в ней, КАК МЫ ПОМНИМ, лишь «бесцветность и пустоту», и самая светлая голова славянофильства, Иван Киреевский, вздыхая, признавал в пику своим единомышленникам, что пребывала Московия «в оцепенении духовной деятельности». Что и говорить о русских европейцах! Виссарион Белинский называл ее порядки «китаизмом», в удушливой атмосфере которого, как добавлял Николай Бердяев, «угасла даже святость».

Другой вопрос, каким образом полуевропейское, живое и преуспевающее Московское государство Ивана Ш-докре-постническое, доимперское и досамодержавное – превратилось в снулую, самодовольную и тупиковую Московию? Это требует некоторой дискуссии. В первом томе трилогии, который я назвал «Европейское столетие России. 1480–1560», предложена гипотеза, никем пока всерьез не оспоренная ни на Западе (американское его издание ТЬе Оп§ш$ о! Агйосгасу было, НАПОМНЮ, опубликовано ЕЩЕ в 1981-м), ни в России. Согласно моей гипотезе, причиной этой головокружительной метаморфозы была самодержавная революция и диктатура Ивана IV (1560–1583), сломавшая основы московской государственности, заложенные его дедом Иваном III, и дотла опустошившая страну.

Я понимаю, как трудно, почти немыслимо было бы поверить в возможность столь монументальной трансформации, когда б аналогичная метаморфоза не случалась с Россией ТРИЖДЫ! Я говорю, во-первых, о том, что в начале XVIII века посредством такого же катаклизма произошла в России обратная трансформация – из тупиковой Московии она снова превратилась в полуевропейскую, то есть способную к развитию петровскую державу, во-вторых, о том, что еще два столетия спустя революция Октября 1917-го опять превратила ее в тупиковый и, подобно Московии, обреченный на деградацию СССР. Третью, не менее фундаментальную трансформацию пережила страна уже на наших глазах, когда рухнувшая Советская Империя снова превратилась в Россию.

Могут ли после этого быть сомнения в цивилизационной неустойчивости России, в ее способности к поистине исполинским метаморфозам? В том, иначе говоря, что, и впрямь, способна она превращаться в совсем другую, совершенно непохожую на себя прежнюю страну: из развивающейся-в деградирующую, из тупиковой-в развивающуюся (это к тому, что предложенная Зубовым и Иноземцевым «сибирская революция» содержит в себе возможность и четвертой метаморфозы-после Путина).

Эта цивилизационная неустойчивость России есть, по-видимому, плата за изначальную ДВОЙСТВЕННОСТЬ ее политической культуры, подробно обоснованную в трилогии. На протяжении столетий североевропейское начало боролось в ней с византийско-евразийским. Побеждало то одно, то другое. Мыслящим современникам ее тупиковых эпох, русским европейцам, казалась она страной, проклятой Богом, безнадежной, обреченной на вырождение; мыслящим иностранцам-страной-хамелеоном. Историк XX века, имевший возможность обозревать эту причудливую историю во всей ее целостности, назвал ее «испорченной Европой» (см. Приложение 2 к первой книге «Зачем России Европа?»).

Просто потому, что столетия, пусть мучительно медленно, постепенно, но снимали византийско-евразийскую «порчу», и уже в XIX веке Россия была вполне европейской культурной сверхдержавой. Не вмешайся Первая мировая война, куда по неизреченной своей глупости втянули ее правители, она, возможно, уже в XX веке «слилась бы с Европейским сообществом», как пророчил ей за столетие до этого Чаадаев (см. Приложение «Уроки Первой мировой» ко второй книге).

Но судьба рассудила иначе. Слишком много, как видно, еще оставалось «порчи» (и до сего дня хватило). Но в том, что «порча» эта агонизирует, сомнений у историка быть не может: она больше не в силах превратить Россию ни в новый СССР, ни тем более в новую Московию. Она способна лишь имитировать их. Путин, возможно, – предпоследнее, если не последнее, ее воплощение. Окажется ли он последним, зависит от нас. Именно для этого предназначено, по-моему «Сибирское благословение»…

Почему сибирское?

Мы знаем, что погубило полуевропейскую Россию начала XX века: ее гибель, как и торжество нацизма в Германии, была побочным продуктом величайшей в Новой истории геополитической катастрофы – Первой мировой войны. Но почему петровская трансформация тупиковой Московии в полуевропейскую Россию произошла именно в XVIII веке, мы пока не знаем. Это тем более интересно, что соседней Оттоманской империи, находившейся в XVII веке в аналогичной «моско-витской» ситуации, то есть в состоянии безнадежной деградации, метаморфоза, подобная петровской в России, как мы уже знаем, не удалась – ни в XVIII веке, ни даже в XIX. И не потому, что она не пыталась. Отчаянно пыталась. Не меньше полудюжины султанов мечтали именно о такой метаморфозе, одного из них западные дипломаты успели даже окрестить турецким Петром. Но не получалось.

Впрочем, все это я подробно описал во втором томе трилогии. И там же задал себе, а потом и сегодняшним читателям, вопрос: почему у Петра получилось, а у «европейских» султанов – при том, что они были разные, иные и покруче Петра, – нет? Объяснение, конечно, само напрашивалось: то самое североевропейское начало, о котором мы говорили. То, благодаря чему она не «отатарилась» после двух столетий ига, более того, оказалась способна создать полуевропейское Московское государство, продержавшееся до самодержавной революции Грозного царя. Но почему все-таки Россия была создана именно в XVIII веке? Причина, почему это получилось тогда, очевидна. Называлась она – Сибирь.