Текст книги "Русская идея от Николая I до путина. Книга IV-2000-2016"

Автор книги: Александр Янов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Запад. Еще одно затмение ума?

Хочу обратить внимание читателя на одно интересное совпадение. Ровно через год после того, как Гусинский развернул из тюрьмы международную кампанию, заявив, между прочим, о Путине, что «движется он к созданию тоталитарного режима, понимает он это или нет», президент Джордж Буш оповестил мир на саммите «Восьмерки» в Словении, что заглянул в глаза Путину и увидел в них его демократическую душу. Наш, мол, человек.

Разумно в таких случаях воздержаться от комментариев. Конечно, Гусинский был не прав: не к тоталитаризму двигался режим Путина, а всего лишь к цезаризму, в который на наших глазах превращалась привидевшаяся его наставнику утопия «обновленной демократии» (как все временное в России, переходный период грозил превратиться в перманентную государственность). Однако так промахнуться, глядя в глаза российскому Цезарю, который уже установил национальную диктатуру, раздавив «жирондистскую анархию», и вдобавок в гробу видал американскую «формальную демократию»! Впрочем, у Путина была хорошая школа, профессиональный все-таки вербовщик КГБ.

К тому же он помнил завет наставника: выиграть время, чтобы доказать превосходство «обновленной демократии». Возможно, и сам в это превосходство верил. Во всяком случае, над вполне современной экономической стратегией у него в это время работал Центр стратегических исследований, возглавляемый Германом Грефом, куда входили такие светила либеральной экономики, как Егор Гайдар, Алексей Кудрин. Андрей Илларионов, Владимир Мау. Ревизовали налоговую базу, систему государственных доходов, создавали гарантии для иностранных инвесторов, для мелкого и среднего бизнеса. Революция Гайдара, наконец, заработала. В первый же год путинского цезаризма рост ВВП составил 10 %!

Реваншисты

Но помнил Путин и второй завет наставника: любой ценой не допустить к власти свирепую правую тиранию. А правые (реваншисты) после расправы с «жирондистской анархией» уже видели в нем своего человека в Кремле. Первое разочарование они испытали по поводу того, что в группу Грефа не был включен их экономический гуру Сергей Глазьев. Но настоящее разочарование ожидало их после 11 сентября 2001 года, когда самолеты, угнанные исламскими экстремистами, врезались в башни-близнецы Нью-Йорка, похоронив под обломками тысячи ни в чем не повинных людей. Для реваншистов тут и вопроса не было, кому в трагический момент Россия должна протянуть руку помощи-жертвам или убийцам… Разумеется, убийцам!

Те же приютившие убийц из «Аль-Каиды» исламские экстремисты, что еще за неделю до ответного удара американцев угрожали из Афганистана южным границам России, тотчас обратились для реваншистов в любезных сердцу союзников. «Общество не желает войны с талибами, – объяснял Проханов, – оно симпатизирует им. Они все больше приобретают оттенок мучеников, стоиков… А их лидер мулла Омар превращается во второго Милошевича». Вторил ему, как мы помним, авторитетнейший в ту пору идеолог реваншизма Александр Панарин: «Америка не должна получить русской помощи, никакой помощи от славян, как бы ни настаивали на этом либеральные компрадоры». И сурово предостерегал: «Те, кто будет сейчас игнорировать национальную точку зрения русских, те рискуют своим политическим будущим».

Нет сомнения, что адресовано это было Путину, который, как мы помним, был первым из иностранных лидеров, кто предложил Америке помощь, да еще и воскликнул в минуту скорби: «Американцы, мы с вами!» Оказалось, что путинский цезаризм был, как и положено преемнику Ильина, национал-либеральным, «гибридным». Могли ли после этого реваншисты не рассматривать поведение Путина как акт предательства, даже если еще за месяц до этого видели они в нем «нового Иосифа Сталина»?

Заключение

Я не знаю, как все это объяснить, если сбросить со счетов предложенную здесь идейную реконструкцию поведения раннего Путина. Очевидно, что и Гусинский в своем Обращении из тюрьмы, и Проханов в своем «Завтра», и даже Жан Тириар, если еще помнит читатель наставника Дугина из Приложения к третьей книге (тот категорически утверждал, что «Ельцин – это Керенский, за ним обязательно придет Сталин»), – все они ошибались. Все одинаково мыслили стереотипами, линейной проекцией прошлого. В действительности до самого 2011-го Путин оставался верен заветам своего идейного наставника. И в результате вел страну не к тоталитаризму, не к новому Сталину. Вел он ее – и привел – к цезаризму.

Глава 5

ЭТО КОНЕЦ? ИЛИ ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ?

Спектакль окончен»-так вспоминал бывший глава президентской Администрации Александр Волошин свои слова, сказанные Березовскому после его последней встречи с Путиным в сентябре 2000 года. Тогда эти слова означали всего лишь эпитафию независимому российскому телевидению. Полтора десятилетия спустя они звучат не только колокольным звоном по независимым СМИ в эпоху Путина. Послушать, скажем, Радзиховского (и его многочисленных комментаторов на «Эхе Москвы») – звонит колокол по России. Она, говорят нам, безнадежно откатилась в XIX век, во времена Николая I с его Православием, Самодержавием и Народностью – и пути вперед нет. Спектакль окончен. «Не надейтесь!»

Под «спектаклем» теперь имеется в виду, конечно, неожиданно бурный и массовый всплеск надежд, мечта о новой, Европейской России, очаровавшая вдруг страну в конце 1980-х – начале 1990-х. То было, объясняют нам, лишь временное помешательство, нечаянное отклонение от чугунной самодержавной оси Русской идеи, последний стон умирающей страны. Забудьте о нем, здоровее будете.

Мой читатель не удивится, что у меня с этим взглядом проблема. В конце концов, я пишу сейчас завершающую книгу популярного (в смысле не научного) четырехтомника, который так и называется – «Русская идея. От Николая I до Путина». И кому, как не мне, знать, что точно такое же настроение окончательной безнадежности («кончилась Россия») царило в стране и во времена нескончаемого, как тогда казалось, николаевского царствования.

Тем более что конца ему и впрямь не было видно (Николай умер всего лишь 59 лет отроду). До такой степени невозможно было тогда поверить, что кошмар с его смертью кончился, что усомнился даже знаменитый историк Сергей Михайлович Соловьев. «С 1855 года пахнуло оттепелью; двери тюрьмы начали отворяться, – писал он, – свежий воздух производил головокружение у людей к нему не привыкших. И никто не знал, что будет, не ведут ли нас в какую-нибудь еще тюрьму?» Стоит ли напоминать, что схожее настроение было и при Сталине, который правил пусть и не так долго, как Николай, но все же целое поколение? И даже при Брежневе оно было, хоть и просидел он на троне поменьше обоих предшественников. Я ведь весь этот ужас описывал, я знаю.

И самое любопытное, описывал я и «спектакли», то есть точно такие же временные помешательства, по Радзиховскому, которые неизменно возникали и после Николая (тогда это называлось Великой реформой), и после Сталина («оттепель»), и после Брежнева («перестройка»), И такие же всплески надежд описывал, и такие же мечты, как в конце 1980-х. Могу ли я, спрашивается, после этого поверить, что именно сейчас «спектакль окончен»? То есть в окончательный приговор России? Могу ли я в это поверить после того, как написал еще и вполне научный трехтомник «Россия и Европа, 1462–1921», из которого следует, что «спектаклями» этими пронизана ВСЯ полутысячелетняя история русской государственности?

Все еще осложняется (совсем запутывается) тем, что неясно, кто этот роковой откат к николаевским временам затеял – Ельцин или Путин? Большинство иностранных авторов и многие, как мы еще увидим, отечественные склоняются к тому, что откат начался с Ельцина. Особенно настаивает на этом молодой британский журналист Бен Джуда, бестселлер которого (Fragile Empire, 2013) я уже упоминал. Доходит он даже до утверждения, что «первый срок правления Путина между 2000-м и 2004-м вообще ему не принадлежит, был целиком сформирован Ельциным» (р. 36).

Все это, начиная с Радзиховского и кончая мистером Джуда, до такой степени противоречит всему, что я пишу, что не оставляет мне иного выхода, я обязан ввязаться в

Вынужденный спор

Да, м-р Джуда и краем уха не слыхал об Иване Ильине, о существовании Карамзина знает лишь потому, что его цитировал Сергей Довлатов, а идейной преемственности, как, впрочем. и многие мои читатели, и представить себе не может. Короче, история России для него – темный лес. Отчасти поэтому он позволяет себе такие лихие виражи, как то, что «первые шесть месяцев путинского президентства были полностью поглощены Северным Кавказом» или что «Путин был исключительно президентом войны, так же, как Джордж Буш после 11 сентября» (рр. 37–38), а «все остальное» передоверил он Касьянову. Так понял он Касьянова, когда тот ему сказал, что в экономические реформы Путин не вмешивался. А то, что «остальное» включало и разгром федерации, и удушение независимых СМИ, иначе говоря, – установление в России цезаризма, м-ру Джуда в голову не приходит.

Не приходит, думаю, не случайно. Ведь он уверен, что «Путин унаследовал от Ельцина и персонал, и повестку, и войну» (р. 36). Но тогда получается абсурд. Если «повестка» Ельцина действительно включала лишение регионов самоуправления, а СМИ – независимости, то каким же образом уцелели они до самого 2000 года? Неужто Ельцину не хватило для своей «повестки» целого десятилетия и пришлось делать это руками Путина? Но это, конечно, доказательство косвенное. Не поверит ему м-р Джуда. Нужен живой пример, который не оставил бы места сомнению, что никакой такой «повестки» у Ельцина не только не было, но и быть не могло.

«Куклы»

Этот пример, как ни странно, показался мне лучшим. Вот моя логика. Вольнодумное НТВ было телевизионной жемчужиной ельцинского царствования. И самым популярным его украшением было именно это сатирическое шоу Виктора Шендеровича. Каждый воскресный вечер 100 миллионов телезрителей хохотали над беспощадной, порой издевательской критикой политики правительства, не щадящей и самого президента.

Совместимо это с «повесткой» удушения независимых СМИ? Хотя за Ельциным и закрепилось прозвище «царя Бориса» (и в шоу оно постоянно обыгрывалось), не было случая, чтобы он запросил пощады, попросил смягчить тон, не говоря уже о том, чтобы убрать изображавшую его куклу. Терпел. И приближенным велел терпеть. Независимость прессы? Что свято, то свято.

А что «преемник» Путин? «Куклы» обыграли его приход к власти в шоу «Крошка Цахес» по мотивам сказки Гофмана, в которой волшебница (Березовский) околдовала публику и старого короля («затмение умов»?), – и все вдруг узрели в маленьком уродце красавца-наследника. Так что же «преемник»? Из его Администрации тотчас последовал приказ убрать из шоу куклу Путина. Команда Шендеровича на первый взгляд сделала ту же ошибку, что и м-р Джуда: несмотря на крайнюю необычность приказа, она, похоже, все еще полагала, что имеет дело с преемником Ельцина. И хотя формально приказу повиновалась, но оборотов не сбавила. Правда, это можно и, вероятно, следует понимать как проявление незаурядного журналистского мужества.

В следующее воскресенье показали «Десять заповедей». Путин был изображен в виде горящего куста (Неопалимой купины) и облака над Синаем, из которого гремели новые заповеди. В том числе «Не сотвори себе кумира» (кроме Президента Путина!). Или «Не убий» (никого, кроме лиц кавказской национальности!). Нет, после этого «Кукол» не закрыли. Позволили еще несколько месяцев порезвиться, хоть и без куклы Президента. Но и ясно дали понять, что смертный приговор подписан и дни их сочтены. Повторилась история КВН брежневских времен.

Приговор был приведен в исполнение 10 апреля 2001 года, когда люди в масках изгнали старую редакцию НТВ, а с нею и Шендеровича. На том и закончилась история «Кукол» – за 12 лет до того, как м-р Джуда утверждал, будто Путин лишь исполнял «повестку» своего предшественника и «первый срок преемника был полностью сформирован Ельциным».

Парадокс Дмитрия Фурмана

До самого недавнего времени я был уверен, что только иностранные авторы, пишущие о постсоветской России, с их подчеркнутым прагматизмом и практически полным незнанием русской истории, могли всерьез считать Путина преемником Ельцина. Их логика буквальна: Путин пришел после Ельцина – это раз, мало того, был назначен Ельциным – это два. Как же не преемник? Однако, буквально следуя этой логике, мы должны были бы считать, скажем, Александра II преемником Николая I, тогда как на самом деле он посвятил жизнь РАЗРУШЕНИЮ николаевской «тюрьмы». Короче, в самом термине «преемник» содержится явная двусмысленность, и на одной букве тут далеко не уедешь.

Д. Е. Фурман  П. Р. Палажченко

Я, например, предложил в предыдущей главе термин «идейная преемственность». Возможно, не всем он понравился. Но согласитесь, что Горбачев, безусловно, не был преемником Черненко, скорее Николая Бухарина, и точно так же Путин не был преемником Ельцина, скорее Ивана Ильина. Ну, какой, право, из Ельцина Цезарь, если независимость прессы была для него важна, самоуправление регионов было его детищем, на самостоятельность Совета Федерации как гарантии от произвола власти он не покушался (хотя тот дважды судил против него), и даже некоторые слабые зачатки независимого суда при нем появились? Так что убийственная неоспоримость эпизода с «Куклами» предназначена для спора с иностранцами, а не с отечественными либералами. Эти, мол, и без меня все понимают. Оказалось, я ошибался.

Понял я это, заполучив, наконец, последнюю книгу Дмитрия Фурмана («Публицистика нулевых», М., 2011), за которой давно охотился. С Димой Фурманом мы были приятелями еще в брежневские времена. Уже тогда он был талантливым публицистом и серьезным ученым, «человеком нашего круга», как тогда принято было говорить.

К сожалению, как-то не пересеклись наши пути в постсоветской Москве, и в том же 2011-м, когда вышла его последняя книга, он умер, не дожив до 70 (мир праху его!). Я читал некрологи («светоч независимой либеральной мысли», «гордость российской публицистики») и радовался за него. А теперь вот прочел пространное предисловие к «Публицистике нулевых» Павла Палажченко (верного паладина Горбачева), подробно обобщающее их суть, – и обомлел. Для меня это был шок. Передо мной был парадокс: основная идея несомненного либерала Димы Фурмана совпадала, оказывается, со взглядами «лево-патриотических политиков». Как и для них, последние десять лет (то есть первые два срока Путина) для Фурмана – «органичное продолжение ельцинской эпохи». И Путин делает «примерно то же самое, что делали бы на его месте любые другие реальные преемники Ельцина».

И это Дмитрий Фурман, независимый либеральный мыслитель! Сказал бы еще про ельцинскую «повестку», осуществленную Путиным (хотя именно это он, пусть другими словами, и говорит), и было бы его не отличить от м-ра Джуда. Палаж-ченко восхищен логикой Фурмана. «События, – говорит он, – подтвердили его логику и опровергли иллюзии его оппонентов (в основном предполагаемых, потому что спорить с Фурманом в открытой печатной полемике мало кто решался: слишком велика разница в интеллектуально-весовых категориях)». Какие такие события подтвердили логику Фурмана-умалчивается. Но я все же скажу, что именно «неопровержимая» логика Фурмана как раз и была его ахиллесовой пятой. Сейчас мы это увидим.

Первородным грехом постсоветского «спектакля», который Фурман так и не простил Ельцину, он считал незаконный развал СССР (Беловежскую пущу) и «расстрел парламента» в 1993 году. Оттуда, мол, все, включая Путина, и пошло. Каждому из этих событий в третьей книге «Русской идеи» посвящены отдельные главы и нет смысла повторять здесь мои аргументы. По-моему, как, я надеюсь, помнит читатель, обвинять в них Ельцина пристало больше реваншисту Проханову, нежели либералу Фурману. Но спора ради уступим здесь Фурману. Пусть Ельцин виноват. Что это меняет?

Палажченко объясняет: «В самом общем виде его концепция состоит в том, что ни российская власть, ни общество и его самая активная часть интеллигенция, ни то, что принято называть народом, не готовы (курсив мой, – А.Я.) к демократии, и все они, каждый по-своему, способствовали возникновению системы, камуфлирующей этот факт и во многом воспроизводящей модели прежней эпохи. Эта неготовность к демократии объясняется рядом причин исторического и культурного характера». Самое обидное, что я опоздал – теперь уже не спросишь и не поспоришь. А следовало бы. Ибо в самом сердце фурмановской логики обнаруживается вдруг дыра размером в пропасть.

В самом деле, подумайте: если «спектакль» 1991 года провалился из-за того, что Россия не была готова к демократии «по причинам исторического и культурного характера», то что могли изменить какие угодно действия Ельцина, будь он трижды виновен? При чем здесь Беловежская пуща или «расстрел парламента»? При чем здесь вообще Ельцин? Неготовность России виновата. Таинственные «причины исторического и культурного характера» виноваты, хот, что это за причины, нам и не объясняют. Так за что Фурман так взъелся именно на Ельцина, а, скажем, не на Горбачева, затеявшего весь этот заранее, как мы слышали от Фурмана, обреченный – в неготовой к нему России – «спектакль»? Дыра в логике? Еще какая! Но это так, для разгона.

Я бы на месте Фурмана начал с вопроса: откуда «спектакль»? Ведь советская империя с ее однопартийной диктатурой развалилась бы – с Беловежской пущей или без нее – точно так же, как за семь десятилетий до нее развалилась Российская империя с ее самодержавной диктатурой. И в обоих случаях развал сопровождался одним и тем же-бурным всплеском надежд. Причем надежд именно на свободу, а не на какие-нибудь «модели прежней эпохи». Почему?

Отсюда следующий вопрос: почему «спектакль» начала XX века продолжался девять месяцев, а в конце века – девять лет (даже если не считать годы перестройки и гласности)? И почему еще в 2000 году Россия оставалась совсем не похожей на «модели прежней эпохи», оставалась федеративной (о чем еще в незапамятные времена мечтали декабристы, но какой она никогда до этого не была), оставалась с независимой прессой, со способным защитить страну от произвола власти Советом Федерации и многопартийной? Другими словами, пусть еще и не демократической, но ОТКРЫТОЙ для дальнейшего движения к свободе?

И последний вопрос, логически вытекающий из предыдущих: не значит ли все это, что, вопреки Фурману, «другой реальный кандидат в преемники Ельцину на месте Путина», тот же, допустим, Степашин, мог повести Россию по направлению к Европе? А Путин, уничтоживший федеративность и независимую прессу еще при жизни Фурмана, превративший Совет Федерации в собрание случайных людей, поставивший регистрацию партий под контроль власти и развязавший в стране шквал мракобесия (о том, что он умудрился сделать Россию изгоем в семье развитых стран, я уже не говорю), повел ее именно к «модели прежней эпохи»? И что после этого остается от логики Фурмана?

Конечно, Дима был, как мы уже говорили, талантливым человеком и написал много прекрасных статей по насущным вопросам. Просто концептуальная логика не была, увы, его сильным местом.

Секрет Путина

Если принять мою точку зрения на идейную преемственность вместо буквальной, собственно, никакого секрета в том, что я сейчас скажу, нет. Сопоставьте две цитаты – и все как на ладони. Первая такая. За много лет до Путина один из выдающихся представителей российских спецслужб, жандармский генерал Леонтий Дубельт, выпроваживая Герцена за пределы страны, напутствовал его такими словами: «У нас не то, что во Франции, где правительство на ножах с партиями, где его таскают в грязи. У нас правление отеческое».

А вот вторая цитата. Другой представитель российских спецслужб, Владимир Путин, полтора столетия спустя негодовал: «Вы хотите, чтобы к концу моего президентства они сделали из меня то же самое, что сделали из Бориса Николаевича? Надо признать, наши телевизионщики славно потрудились, чтобы запечатлеть в сознании российского общества образ Ельцина как алкаша, клоуна, недееспособного недотепу». Говоря языком Дубельта, Ельцин забыл, что «у нас не Франция» и «правление у нас отеческое». Забыл – и позволил «таскать себя в грязи», а он, Путин, помнит – и не позволит (тут к месту эпизод с «Куклами»), Его наставник Иван Ильин тут как тут. Он облек обывательское негодование Путина в четкую идеологическую формулу: в отличие от «формальной демократии», Россией должны руководить «лучшие люди», и лучший из них – национальный лидер, Отец Отечества, можно ли «таскать его в грязи»? Не думайте, что формула – пустяк, психологически она первостепенно важна: она позволяет Цезарю по-прежнему ощущать себя демократом, пусть и в «обновленной демократии». Именно она, согласно Ильину, – будущее человечества. Она дает Цезарю возможность не только партнерствовать с демократическими лидерами, но и чувствовать свое превосходство над ними. Это и есть та «другая реальность», в которой, по мнению Ангелы Меркель, живет Путин.

Есть, однако, еще одна, историческая, сторона дела. Тут столкнулись два непримиримых представления не только о свободе слова и независимости прессы, но и о самой природе русской государственности. Глеб Павловский, ныне раскаявшийся spinmeister  раннего Путина, признается, что его задача по восстановлению в стране «отеческого правления» сводилась, по сути, к тому, чтобы «разбудить в народе привычку к обожанию национального лидера». Иначе говоря, воскресить традиционную в России со времен самодержавной революции Ивана IV ауру первого лица.

Я говорю «воскресить» потому, что аура эта практически умирала. Ну, кто, спрашивается, обожал косноязычного Брежнева? И тем более Черненко? На мгновение подняла было голову полумертвая аура с гласностью Горбачева, но очень быстро опять скукожилась. Ельцин, как мы слышали от Путина, жизни ей тоже не добавил. «Таскали в грязи», как во Франции. И пальцем не пошевелил, чтобы напомнить журналистам, что он все-таки царь Борис. Задача перед Павловским стояла поэтому поистине прометеевская. Но Путин не поскупился. И нашлось в Москве достаточно молодых, талантливых, усвоивших западные полит-технологические приемы ребят, которые за большие деньги и из спортивного интереса взялись воскрешать архаическую традицию «обожания национального лидера». И воскресили.

Это, впрочем, пусть останется на их совести. Но что говорит это о заказчике? Разве не то, что, став президентом, он не пожалел усилий, чтобы НЕ СТАТЬ преемником Ельцина? Вот и весь его секрет.

Заключение

Но это все детали. Вернемся к главному: к истории вопроса, вынесенного в заголовок. В 2015 году исполнилось 160 лет со времени кончины Николая I, правление которого многие переживали как конец России. И собственной жизни тоже. Серьезные историки, гордость русской историографии Сергей Соловьев и Тимофей Грановский опасались не пережить этого царствования. Сергей Михайлович оставил нам такую запись: «Приехавши в церковь приносить присягу новому государю, я встретил на крыльце Грановского, первое мое слово ему было “умер”. Он отвечал: ‘Нет ничего удивительного, что он умер; удивительно, что мы еще живы”». Цензор и академик А. В. Никитенко подтверждает: «Люди стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу друзей и родных».

Так выглядел первый в Новое время «конец России». И что же? Выжила. И впереди, как мы уже говорили, была Великая реформа. Она принесла стране многое, включая зачатки независимого суда и европейской государственности. Но предотвратить реставрацию национальной диктатуры не смогла.

Второй «конец России» был связан с воцарением большевиков (или. в другой интерпретации, с Великой социалистической революцией). Он тоже оставил нам великолепные эпитафии. Замечательный поэт Максимилиан Волошин откликнулся, конечно, стихами:

С Россией кончено. На последах

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплевали.

Замызгали на грязных площадях.

Знаменитый философ и публицист Василий Розанов, хоть и отметился в прозе, был не менее красноречив: «Русь слиняла в два дня. самое большее в три. Что же осталось-то? Странным образом, ничего». И обратите внимание: каждый раз, после каждого «конца», как и сейчас, люди в России были убеждены, что именно в их время «конец» уже окончательный. Иначе позволил бы себе разве Иван Бунин сказать о бесконечно дорогом ему Отечестве страшные слова: «И как же надоела миру эта подлая, жадная, нелепая сволочь Русь»?

И что же? Снова выжила Россия. И не только в смысле, что в августе 1991-го советская власть так же, как Русь в 1917-м, «слиняла в два дня, самое большее в три», но и в том, что оставила по себе и гласность, и Федерацию, и Ельцина как гаранта свободы ВЫБОРА, неслыханного за все полутысячелетие русской государственности.

Предотвратить реставрацию национальной диктатуры, однако. не смог и этот «спектакль». Прежде всего, из-за «самой жестокой ошибки Ельцина», как назвал свою книгу Олег Мороз. Снова наследовал реформатору еще один Александр III, идейный преемник Дубельта с его «отеческим правлением», а на этот раз еще и Ильина с его «национальной диктатурой». И достался России новый Цезарь. С настроением «третьего конца» в придачу.

Прежде чем проститься, я хотел бы, чтобы читатель не упустил из виду важное: после каждого из перечисленных «концов» Россия вставала со смертного своего ложа все ближе к свободе выбора. А в остальном решать читателю: я ли прав в ответе на вынесенный в заголовок вопрос или Радзиховский? Или, быть может, Фурман?

Глава б

«КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»?

Получил я неожиданно сильную поддержку с двух прямо противоположных сторон. Оказалось, что так же, как и я (в смысле, что постпутинская Россия ничего общего не будет иметь с нынешней, цезаристской), считают еще два серьезных мыслителя. Я имею в виду, с одной стороны, крупнейшего из британских историков современной России Бобо Ло («Russia and the World Disorder», 2015) и, с другой, уже известного нам Александра Дугина, самого продвинутого из идеологов Русской идеи («Автономность интеллектуалов» /dynacon.ru / content/ articles/ 6349). То, что их суждения о будущем России полярны, само собой разумеется.

Бобо Ло  Ален де Бенуа

Концепция м-ра Ло слишком, на мой вкус, рационалистична, несмотря на то, что из известных мне иностранных авторов он единственный, кто говорит о серьезном влиянии на Путина традиционных идей (слишком многие склоняются к несколько вульгарному постулату Карен Давиша «Путин вор») и даже

о прямой его ссылке на идеи Ивана Ильина и Константина Леонтьева. М-р Ло исходит из того, что как только «Россия окажется способной определиться как современная держава (тойегп роууег), она еще может стать одним из сильных игроков в мировой политике XXI века». Иначе говоря, Россию он не хоронит.

Конечно, за этим следует обязательная оговорка, что переформированную, немодернизированную ожидает ее судьба Испании, великой державы XVI века, умудрившейся на протяжении одного столетия превратиться в европейское захолустье (backwater). Захочет такого исхода тщеславная русская элита? М-р Ло в это не верит. И история на его стороне. Короче, хотя детали его концепции (в которых нам придется разбираться в следующих главах) и сложны, сама концепция проста: чтобы вернуться в семью европейских народов, от России требуется «всего лишь» избавиться от цезаризма (со всем вытекающим из него мракобесием), стать modern power. То бишь он связывает возрождение России, как мы увидим, с «новой либеральной волной».

С Дугиным сложнее. Тут с первого же слова все неясно и тягомотно. Он, как мы уже знаем (см. Приложение к третьей книге «Янов vs Дугин»), поборник Традиции с большой буквы. Но что такое Традиция? Для его наставника, лидера европейских «новых правых» Алена де Бенуа, Традиция означает поворот истории вспять, откат к Средневековью – к сословной Европе, ко временам до эпохи Просвещения и буржуазных революций. Но для Дугина это – возвращение к европейскому изгою, фундаменталистской Московии XVII века, родине «Русского бога» и Третьего Рима.

Самого выдающегося из его предшественников, Константина Леонтьева, это, может, и не смутило бы, хоть он и находил в Московии лишь «бесцветность и пустоту». Но православный изоляционист, «византиец» Леонтьев не мечтал о Евро-Российской империи. А Дугин вслед за Аленом де Бенуа мечтает. Только никак не вяжется изоляционистская Московия с Евро-Российской империей.

Иначе говоря, уже с первого, основного понятия собственной реваншистской идеологии Дугин оказывается перед неразрешимой проблемой. Но это лишь начало его трудностей.

Метаполитика

«Метаполитика – это правая контргегемония, антикапитализм с позиций Традиции». Вы что-нибудь поняли, читатель? И не должны были. Не для нас, профанов, этот птичий язык предназначен. На нем говорят единомышленники Дугина, европейские «новые правые». Но если мы хотим разобраться в его концепции постпутинской России, придется осваивать. Правда, введение к этой мудреной лингвистике довольно сложно.

Выглядит оно так. Идейная нищета побудила «новых правых» поступиться принципами и пойти на поклон к своим заклятым антагонистам, европейским же «новым левым». Извиняет их лишь одно: враг у них общий – капитализм. Так вот у «новых левых» единомышленники Дугина позаимствовали учение их современного кумира Антонио Грамши.

Об этом еретике марксизма 1930-х мы уже подробно говорили (см. главу «Лексикон Русской идеи» в первой книге). В противоположность Марксу, как решающую силу антибуржуазной революции он выдвинул на первый план ИДЕИ (и соответственно, их носителей, интеллектуалов). «Суверенный интеллектуал», по Грамши, совершенно независимо от марксистского «базиса», может организовать массы для революции, используя ситуацию и ошибки власти, как сделал в России Ленин, а в Италии Муссолини (в прошлом Грамши был генсеком итальянской компартии).

И если верить Грамши, то судьба революции в руках «суверенного интеллектуала». Он может заключить «исторический пакт» как с буржуазией, так и с пролетариатом. В первом случае пакт называется «гегемонией», во втором-«контргегемонией». Иными словами, «метаполитика есть выбор суверенного интеллектуала, идущего на опережение экономико-политических процессов».

Де Бенуа, а за ним и Дугин называют это «правым грамшизмом». В самом деле, коли так уж суверенны эти интеллектуалы, то почему бы им не заключить «исторический пакт» против капитализма не с пролетариатом, на который все еще надеются «новые левые», а с Традицией? Теперь понятно, что такое метаполитика?