Текст книги "Водный барон. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Александр Лобачев
Жанры:
Бояръ-Аниме
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Воевода поднял руку. Толпа затихла.
– Собрались мы здесь, – произнёс он громко, – чтобы разобрать жалобу купцов на Авиновых. Пусть выйдут обвинители!
Я шагнул вперёд.
Никифор, Степан, Иван вышли рядом со мной.
За нами – двенадцать рыбаков.
И в стороне, в тени – Федот. Старый приказчик. Главный свидетель.
Воевода посмотрел на нас, затем на Савву.
– Пусть выйдут обвиняемые!
Савва шагнул вперёд. Спокойно. Уверенно.
Касьян пошёл за ним, нервничая.
Тимофей остался позади, держа документы.
Воевода произнёс:
– Начинаем суд!
Толпа загудела.
Последняя битва. Сейчас.
Воевода поднял руку, готовясь начать суд.
Но в этот момент на площадь вышел человек в богатой одежде – глашатай. Он нёс свиток с печатью Саввы.
Воевода нахмурился.
– Что это?
Глашатай низко поклонился.
– Ваше благородие! Перед началом суда боярин Савва Авинов просит дозволения зачитать его слово!
Воевода колебался, затем кивнул.
– Читай.
Глашатай развернул свиток, поднял его так, чтобы все видели печать. Затем начал читать громко, чётко:
– «Слово покаяния боярина Саввы Петровича Авинова!»
Толпа зашумела, затихла.
Я замер.
Покаяние? Что это?
Глашатай продолжал:
– «С великой горечью и скорбью узнал я о злоупотреблениях, творимых от моего имени! Мой сын, Касьян, и писарь Тимофей, поддавшись алчности, обманывали честных купцов и простых людей!»
Толпа загудела.
Я уставился на Савву.
Что он делает?
Глашатай продолжал читать:
– «Как отец, я несу ответственность за грехи сына! Как хозяин – за преступления слуг! И дабы не ждать суда людского, я сам, по совести своей, возместил ущерб!»
Он сделал паузу, затем произнёс громче:
– «Вчера вечером я лично вернул недоплаченные деньги всем пострадавшим купцам! Пятьдесят рублей – Никифору Торжскому! Тридцать – Степану Новгородскому! Двадцать – Ивану Костромскому! Всё честно, всё справедливо!»
Толпа одобрительно загудела.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Он присваивает себе мою победу. Говорит, что сам вернул деньги. Сам исправил ошибку.
Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит.
Гений. Он не отрицает вину. Он признаёт её. И присваивает себе роль судьи.
Глашатай поднял свиток выше:
– «И посему завтрашний суд я объявляю не судилищем, а Днём Примирения! Где я, Савва Авинов, лично гарантирую честность и справедливость впредь! Где я прошу прощения у всех пострадавших! И где мы, все вместе, начнём новую жизнь – без обмана, без алчности, в мире и согласии!»
Толпа взорвалась одобрением:
– Да! Примирение!
– Барин мудрый!
– Слава Авинову!
Воевода смотрел на свиток, затем на Савву. Его лицо было задумчивым.
Савва стоял, склонив голову смиренно. Его лицо было печальным, раскаявшимся.
Актёр. Лучший актёр в Слободе.
Глашатай закончил:
– «Да благословит нас Господь на прощение и милость! Да будет мир между нами!»
Он свернул свиток, поклонился Воеводе, отошёл.
Воевода смотрел на толпу, которая одобрительно гудела.
Затем посмотрел на меня.
– Мирон Заречный. Что скажешь?
Я стоял, чувствуя, как все смотрят на меня.
Если я сейчас скажу, что Савва лжёт, что он не раскаялся, что это фарс…
Толпа увидит меня злобным смутьяном. Который нападает на честного отца, уже исправившего ошибку.
Савва превратил суд в представление. Где он – главный благодетель. А я – тот, кто мешает миру.
Память Глеба подсказывала – гениальный PR-ход. Признать вину, но присвоить себе роль судьи. Показать себя справедливым, раскаявшимся. Выбить почву из-под обвинителя.
Я посмотрел на купцов.
Никифор, Степан, Иван стояли, их лица были растерянными.
Савва вернул им деньги. Публично признал, что обманывал. Что ещё им нужно?
Я посмотрел на рыбаков.
Они переглядывались, шептались.
Барин раскаялся. Признал вину. Обещал исправиться. Зачем судить его?
Я посмотрел на Воеводу.
Его лицо было задумчивым, но я видел в его глазах одобрение.
Савва сделал то, что нужно Воеводе. Сам признал вину. Сам наказал виновных. Без публичного скандала. Без подрыва власти.
Воевода доволен.
Я сжал кулаки.
Он выбил у меня почву из-под ног.
Все мои доказательства, все свидетели – бесполезны. Потому что Савва уже признал вину.
Но признал так, что остался героем. Справедливым боярином. Который сам разобрался и наказал виновных.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать.
Но Воевода поднял руку.
– Довольно. Савва Авинов признал вину своих подчинённых. Возместил ущерб. Наказал виновных.
Он посмотрел на толпу.
– Что ещё нужно для справедливости?
Толпа одобрительно загудела.
Воевода посмотрел на меня.
– Мирон Заречный. Купцы получили свои деньги обратно?
Я медленно кивнул.
– Да.
Воевода кивнул.
– Тогда дело закрыто. Справедливость восторжествовала.
Он повернулся к толпе:
– Завтра будет не суд, а День Примирения! Где Савва Авинов публично попросит прощения! И мы все простим его! И начнём жить по-новому!
Толпа взорвалась криками одобрения.
Воевода сошёл с помоста.
Савва поклонился ему, затем развернулся и пошёл прочь, окружённый слугами.
Проходя мимо меня, он остановился на мгновение.
Посмотрел мне в глаза.
И усмехнулся. Еле заметно. Триумфально.
Затем пошёл дальше.
Толпа расходилась, обсуждая.
– Барин справедливый!
– Сам разобрался!
– Молодец, что не стал ждать суда!
Я стоял один, посреди площади, глядя на уходящего Савву.
Рядом подошёл Егорка.
– Мирон… что это было?
Я медленно повернулся к нему.
– Это был мастер-класс.
Егорка нахмурился.
– Что?
Я усмехнулся горько.
– Савва не стал отрицать вину. Он присвоил себе мою победу.
Я указал на толпу.
– Он признал, что обманывал. Но сделал это так, что выглядит героем. Справедливым боярином, который сам разобрался и наказал виновных.
Я сжал кулаки.
– Он выбил у меня почву из-под ног. Если я завтра выйду обвинять его – я буду выглядеть не героем, а злобным смутьяном.
Я посмотрел на Егорку.
– Который нападает на «честного» отца, уже исправившего ошибку.
Егорка побледнел.
– Но… но ты же прав! Савва – преступник! Он руководил всем!
Я кивнул.
– Знаю. Но толпе это неважно. Толпа видит: деньги вернули, виновных наказали, барин раскаялся.
Я усмехнулся.
– Савва превратил суд в фарс. Где он – главный благодетель. А я – мешаю миру и примирению.
Егорка смотрел на меня, его лицо было потрясённым.
– Что будешь делать?
Я молчал долго, глядя на площадь, где толпа расходилась довольная.
Затем медленно произнёс:
– Не знаю.
Я повернулся, пошёл прочь.
Савва гений. Он не стал играть по моим правилам. Он изменил игру.
Признал вину, но остался победителем.
Я хотел суда. Публичного разоблачения.
Но он дал публичное покаяние. И забрал мою победу.
Я шёл по улице, стрельцы молча следовали за мной.
Все мои доказательства. Все свидетели. Федот, купцы, рыбаки.
Бесполезны.
Потому что Савва уже признал вину. Уже наказал виновных. Уже возместил ущерб.
Что ещё можно требовать?
Я остановился, посмотрел на небо, где садилось солнце.
Он выиграл. Не в суде. Но он выиграл.
Превратил моё обвинение в его триумф.
Превратил суд в День Примирения, где он – герой.
Я сжал кулаки.
Но я не сдамся. Ещё нет.
Должен быть способ. Должен быть удар, который Савва не предвидел.
Я найду его. Даже если это будет последнее, что я сделаю.
Глава 8
Утро было ясным, праздничным. Торговая площадь преобразилась за ночь – стояли бочки с медовухой, накрыты длинные столы с хлебом и пирогами.
День Примирения. Савва не пожалел денег на представление.
Я стоял у края площади вместе с Егоркой, стрельцы рядом. Смотрел, как собирается народ.
Люди приходили целыми семьями – торговцы, ремесленники, рыбаки. Их лица были радостными, ожидающими.
Праздник. Барин устраивает праздник.
В центре площади стоял помост. На нём – кресло для Саввы, стол, покрытый дорогой тканью. Рядом – тяжёлый сундук.
Тимофей стоял у сундука, держа ключ. Его лицо было напряжённым.
Сундук с деньгами. Савва будет раздавать компенсации. Публично.
Толпа загудела, расступилась.
Савва шёл через площадь в парадном кафтане, расшитом золотом. Его лицо было торжественным, скорбным одновременно.
Актёр выходит на сцену.
Савва поднялся на помост, поклонился толпе.
– Люди добрые! Собрались мы здесь не для суда, а для прощения!
Толпа одобрительно загудела.
Савва продолжал:
– Я, Савва Авинов, признаю грехи моего дома! Мой сын и мои слуги обманывали вас! Брали больше, чем следовало! Недоплачивали за товары!
Он склонил голову.
– И сегодня я хочу исправить эти ошибки! Вернуть каждому, кого обидели! И попросить прощения!
Толпа одобрительно зашумела:
– Добрый барин!
– Справедливый!
Савва сел в кресло, кивнул Тимофею.
– Начинай. Пусть выйдет первый.
Тимофей развернул свиток, прочитал:
– Иван Кожевник! Выходи!
Из толпы вышел пожилой ремесленник в потёртой одежде. Его лицо было испуганным, неуверенным.
Савва улыбнулся ему тепло.
– Иван! Подойди, не бойся!
Кожевник подошёл к помосту, низко поклонился.
Савва встал, подошёл к краю помоста.
– Иван, мой сын купил у тебя кожу два месяца назад. Заплатил меньше, чем следовало. Это несправедливо.
Он кивнул Тимофею.
Тимофей открыл сундук, достал кошелёк. Высыпал монеты на стол – пять серебряных рублей.
Савва взял монеты, протянул кожевнику.
– Вот тебе компенсация. За обиду. За несправедливость.
Кожевник уставился на деньги, его глаза расширились.
– Пять рублей? Мне?
Савва кивнул.
– Да. Это малая часть того, что ты заслуживаешь. Прощаешь ли ты мой дом?
Кожевник схватил монеты, прижал к груди.
– Прощаю, батюшка! Прощаю! Век молиться буду за вас!
Он низко поклонился, отошёл.
Толпа одобрительно загудела:
– Щедрый!
– Добрый барин!
Я стоял, сжав кулаки.
Пять рублей. Медяки. А сколько Савва украл на самом деле?
Савва кивнул Тимофею.
– Следующий!
Тимофей прочитал:
– Пётр Рыбак! Выходи!
Вышел молодой рыбак, крепкий, загорелый.
Савва улыбнулся ему.
– Пётр! Ты продавал рыбу Касьяну. Он недоплатил тебе. Верно?
Пётр кивнул неуверенно.
– Да, барин. Было дело.
Савва кивнул Тимофею.
Тимофей высыпал монеты – три рубля.
Савва протянул их рыбаку.
– Вот компенсация. Прощаешь?
Пётр схватил деньги, закивал.
– Прощаю! Спасибо, барин!
Он отошёл, счастливый.
Толпа снова зашумела одобрительно.
Я повернулся к Егорке, прошептал:
– Видишь, что он делает?
Егорка нахмурился.
– Раздаёт деньги. Компенсирует.
Я покачал головой.
– Он откупается медяками. Пять рублей. Три рубля. Мелочь.
Я указал на толпу.
– Люди не знают, сколько у них украли на самом деле. Они видят только то, что барин даёт им деньги просто так. За старые обиды.
Я сжал кулаки.
– Они рады. Потому что ожидали ноль. А получили хоть что-то.
Егорка тихо выругался.
– И так со всеми?
Я кивнул.
– Да. Савва вызовет десятки человек. Даст каждому три-пять рублей. Потратит, может, сто рублей. Копейки для него.
Я посмотрел на помост, где Савва раздавал деньги следующему просителю.
– Но толпа увидит щедрого барина. Который сам, по доброй воле, пытается загладить обиду. Который прощения просит.
Я усмехнулся горько.
– И через час Савва станет святым. Благодетелем. А я – тот, кто мешал этому празднику.
Егорка посмотрел на меня.
– Что будешь делать?
Я молчал, глядя на помост.
Савва гений. Он превратил компенсацию в представление. В праздник щедрости.
Люди получают деньги. Малые деньги. Но они счастливы.
Потому что не знают, сколько украли на самом деле.
Память Глеба подсказывала – информационная асимметрия. Савва контролирует информацию. Только он знает реальные суммы краж. Люди – нет.
Если это продолжится, я проиграю окончательно.
Савва откупится мелочью. Сохранит репутацию. Станет героем.
А все украденные деньги останутся у него.
Я посмотрел на Егорку.
– Нужно изменить игру. Снова.
Егорка нахмурился.
– Как?
Я задумался, глядя на помост, где Савва раздавал деньги очередному человеку.
Савва контролирует информацию. Только он знает суммы.
Нужно разрушить эту монополию. Показать людям реальные цифры.
Я вспомнил Анфима. Федота. Документы.
У меня есть информация. Реальные суммы краж. Точные цифры.
Нужно сделать их публичными.
Я повернулся к Егорке.
– Иди к Анфиму. Быстро. Скажи, чтобы принёс свои записи. Те, что мы делали по документам.
Егорка кивнул.
– А ты?
Я усмехнулся.
– Я останусь здесь. Буду смотреть, как Савва раздаёт медяки. И ждать момента.
Егорка кивнул, побежал прочь.
Я остался стоять, глядя на помост.
Савва раздавал деньги – пять рублей, три рубля, два рубля. Мелочь.
Люди были счастливы. Кланялись. Благодарили. Молились за барина.
Спектакль щедрости. Савва играет роль благодетеля.
Но я знаю правду. Знаю реальные цифры.
И сейчас я разрушу этот спектакль.
Я сжал кулаки.
Савва думает, что выиграл. Что откупился от суда, устроив праздник.
Но он ошибается.
Игра ещё не закончена.
Савва продолжал раздавать деньги. Десятый проситель. Двенадцатый. Пятнадцатый.
Каждому – три-пять рублей. Каждый уходил счастливым, благодарным.
Толпа гудела одобрительно. Савва улыбался, принимал благодарности.
Спектакль идёт по плану. Ещё немного – и Савва станет святым.
Я видел, как Егорка протискивался через толпу. В руках у него – берестяные листы с записями.
Он подошёл, протянул мне.
– Анфим передал. Все записи, что вы делали по документам.
Я взял бересту, быстро просмотрел.
Имена. Суммы. Даты. Всё точно.
Я кивнул Егорке.
– Хорошо. Теперь ждём.
Егорка нахмурился.
– Чего?
Я усмехнулся.
– Нужного человека. Савва вызывает мелких торговцев, рыбаков. Даёт им мелочь. Они рады.
Я посмотрел на помост.
– Но скоро он дойдёт до крупных купцов. До тех, кто знает счёт деньгам. И вот тогда…
Тимофей развернул свиток, прочитал громко:
– Никифор Торжский! Выходи!
Я выпрямился.
Вот он. Нужный момент.
Никифор вышел из толпы. Его лицо было хмурым, настороженным. Он подошёл к помосту, но не поклонился.
Савва улыбнулся ему, но я видел напряжение в его глазах.
– Купец Никифор! Вижу, ты хмур. Понимаю. Мой сын обманул тебя. Недоплатил за рожь.
Он кивнул Тимофею.
Тимофей высыпал монеты на стол – пятнадцать серебряных рублей.
Савва взял их, протянул Никифору.
– Вот тебе пятнадцать рублей за твои обиды. Компенсация. Мир?
Никифор смотрел на деньги, его лицо было каменным.
Он помнит. Он знает, что недоплата была пятьдесят рублей. Не пятнадцать.
Я шагнул вперёд, протиснулся через толпу.
– Боярин Савва!
Голос мой был громким, чётким. Толпа затихла, обернулась.
Савва посмотрел на меня, его глаза сузились.
Я поклонился ему уважительно.
– Боярин Савва! Ваша щедрость велика! Ваше милосердие безгранично!
Толпа одобрительно загудела.
Я продолжал, мой голос был громким, чтобы все слышали:
– Но как Смотритель Пристаней, я боюсь, что дьяки снова вас обманывают!
Савва нахмурился.
– Что ты хочешь сказать?
Я указал на Тимофея.
– Они подсовывают вам неверные цифры! Умаляют вашу честность! Выставляют вас скупым!
Я развернул бересту с записями, поднял так, чтобы все видели.
– По реестру, который я изучал как Смотритель, купец Никифор продал вашему сыну рожь, пятьдесят мер!
Я прочитал громко:
– Договорная цена – сто пятьдесят рублей! Уплачено – сто рублей! Недоплата – пятьдесят рублей! Номер расписки – двенадцать-Б! Дата – пятнадцатое июня прошлого года!
Толпа зашумела, загудела.
Я посмотрел на Савву.
– Вы предлагаете Никифору пятнадцать рублей. Но по документам недоплата – пятьдесят!
Я сделал паузу, затем произнёс громче:
– Негоже такому великому роду возвращать лишь треть! Это выглядит как подачка, а не как справедливость!
Толпа загудела громче:
– Правда!
– Смотритель прав!
– Пятьдесят, а не пятнадцать!
Никифор выпрямился, посмотрел на Савву.
– Смотритель говорит правду. Недоплата была пятьдесят рублей. Не пятнадцать.
Савва смотрел на меня, его лицо побледнело. В глазах – ярость, смешанная с шоком.
Он не ожидал этого. Думал, что Никифор просто возьмёт деньги и уйдёт.
Я продолжал, обращаясь к толпе:
– Боярин Савва сказал, что хочет справедливости! Что хочет вернуть всё, что украли!
Я указал на бересту.
– У меня есть записи! Точные суммы! По документам, которые я изучал!
Я посмотрел на Савву.
– Если боярин Савва действительно хочет справедливости, он вернёт не треть, а всё! Пятьдесят рублей Никифору! Тридцать – Степану Новгородскому! Двадцать – Ивану Костромскому!
Толпа взорвалась шумом:
– Да! Всё, а не часть!
– Справедливость!
Савва стоял, его руки дрожали. Он смотрел на меня с ненавистью.
Но толпа была на моей стороне. Они слышали точные цифры. Точные даты. Номера расписок.
Информация стала публичной. Савва больше не контролирует её.
Воевода, стоявший у края помоста, поднял руку.
– Тишина!
Толпа затихла.
Воевода посмотрел на Савву.
– Боярин Савва. Смотритель называет точные цифры. У него есть документы.
Он сделал паузу.
– Если ты обещал справедливость, верни полные суммы. Не части.
Савва стоял, его лицо было каменным.
Я видел, как он обдумывает. Взвешивает.
Если откажется – толпа увидит его лжецом. Все его слова о щедрости, о справедливости – станут пустыми.
Но если согласится – он потеряет огромные деньги. Не сто рублей. Гораздо больше.
Наконец Савва медленно кивнул.
– Хорошо. Смотритель прав.
Он повернулся к Тимофею.
– Верни Никифору полную сумму. Пятьдесят рублей.
Тимофей побледнел, но кивнул. Открыл сундук, отсчитал монеты.
Савва взял их, протянул Никифору.
– Вот. Полная компенсация. Пятьдесят рублей.
Никифор взял монеты, кивнул.
– Благодарю.
Он отошёл.
Толпа одобрительно загудела.
Я посмотрел на свою бересту, затем на толпу.
– У меня есть записи и на других купцов! Кто ещё получил неполную компенсацию?
Из толпы вышел Степан Новгородский.
– Я! Мне дали три рубля! А недоплата была тридцать!
Я кивнул, посмотрел на бересту.
– Верно! Степан Новгородский, железо, двадцать пудов! Договор – сто рублей, уплачено – семьдесят! Недоплата – тридцать рублей!
Я посмотрел на Савву.
– Боярин Савва, верните полную сумму!
Савва стиснул зубы, кивнул Тимофею.
– Верни.
Тимофей отсчитал ещё двадцать семь рублей (к трём уже выданным), протянул Степану.
Степан взял, кивнул.
Из толпы вышел Иван Костромской.
– И я! Мне дали два рубля! А недоплата была двадцать!
Я кивнул.
– Иван Костромской, лён, тридцать пудов! Договор – сто двадцать рублей, уплачено – сто! Недоплата – двадцать рублей!
Савва кивнул Тимофею молча.
Тимофей отсчитал ещё восемнадцать рублей, отдал Ивану.
Я посмотрел на толпу.
– Кто ещё?
И тогда началось.
Люди выходили один за другим. Рыбаки, торговцы, ремесленники.
– Мне дали два рубля, а украли пять!
– Мне три, а должны семь!
– Мне один рубль, а недоплата была четыре!
Я проверял по записям Анфима, называл точные суммы.
Савва стоял, бледный, его руки дрожали.
Тимофей доставал деньги из сундука снова и снова.
Сундук пустеет. Савва теряет не сто рублей. Он теряет сотни.
Толпа гудела, требовала справедливости.
Воевода смотрел на всё это, его лицо было задумчивым.
Савва загнан в угол. Если откажется платить – потеряет лицо. Если продолжит – разорится.
Я стоял, держа бересту с записями, и смотрел, как рушится спектакль Саввы.
Он хотел откупиться медяками. Но я заставил его платить по счетам. Реальным счетам.
Математика. Точные цифры. Публичные записи.
Это сильнее, чем театр.
Савва стоял на помосте, его лицо было бледным. Сундук перед ним заметно опустел – уже больше двухсот рублей роздано.
Он не ожидал этого. Думал, что потратит сто, максимум полтораста. Но толпа требует полных сумм.
Тимофей доставал монеты из сундука трясущимися руками. Его лицо было серым.
Я стоял у края площади, держа бересту с записями. Рядом – Егорка, купцы, рыбаки.
Цепная реакция. Каждый, кто получил неполную компенсацию, требует больше.
Из толпы вышел пожилой торговец – Игнат Суконщик. Он подошёл к помосту, поклонился.
– Боярин Савва, мне дали десять рублей утром. За ткань, что продавал вашему сыну.
Савва кивнул устало.
– Да. Десять рублей. Вернули недоплату.
Игнат колебался, затем посмотрел на меня.
– А сколько было на самом деле?
Я быстро просмотрел записи Анфима, нашёл нужное.
– Игнат Суконщик! Сукно, двадцать локтей! Договор – восемьдесят рублей, уплачено – двадцать пять! Недоплата – пятьдесят пять рублей!
Толпа загудела.
Игнат выпрямился, посмотрел на Савву.
– Пятьдесят пять! А не десять!
Я шагнул вперёд, поднял бересту.
– И у Игната не десять, а пятьдесят пять! Я видел записи!
Толпа зашумела громче:
– Верните всё!
– По совести!
Никифор, стоявший рядом, подхватил:
– Верно говорит Смотритель! Возвращайте всё, по совести! Не треть, не половину – всё!
Толпа взорвалась криками:
– Да! Всё!
– Справедливость!
Савва смотрел на Игната, его челюсть сжалась.
Конфликт. Если откажет – признает себя скрягой и лжецом. Все слова о щедрости, о примирении – станут пустыми.
Но если согласится – потеряет ещё больше денег.
Я видел, как в его глазах боролись ярость и расчёт.
Наконец он медленно кивнул Тимофею.
– Верни. Полную сумму.
Тимофей открыл сундук, отсчитал ещё сорок пять рублей, протянул Игнату.
Игнат взял, низко поклонился.
– Благодарю, барин! Это справедливо!
Он отошёл.
И тогда началось по-настоящему.
Люди выходили из толпы один за другим. Каждый, кто получил компенсацию утром, требовал пересчёта.
– А мне сколько⁈
– А у меня⁈
– Смотритель, проверь мою сумму!
Я проверял по записям, называл цифры громко.
– Фёдор Кузнец! Недоплата – восемь рублей, а не три!
– Василий Бондарь! Недоплата – двенадцать рублей, а не четыре!
– Матвей Гончар! Недоплата – шесть рублей, а не два!
Каждый раз Савва кивал Тимофею. Каждый раз Тимофей доставал монеты из сундука.
Сундук пустеет. Савва теряет деньги с каждой минутой.
Толпа гудела всё громче. Настроение изменилось полностью.
Утром люди были благодарны за мелкие подачки. Радовались трём-пяти рублям.
Но теперь они считали. Сравнивали. Требовали.
Спектакль «милосердия» превратился в требование полного аудита.
Я стоял, называя цифры, и видел, как рушится стратегия Саввы.
Он хотел контролировать информацию. Раздавать столько, сколько посчитает нужным.
Но я разрушил эту монополию. Сделал информацию публичной.
И теперь люди знают, сколько им должны. Реально должны.
Савва стоял на помосте, его лицо было каменным. В глазах – холодная ярость.
Он понимает. Мирон загнал его в угол. Чтобы сохранить лицо и власть, придётся платить полную цену.
Воевода наблюдал со стороны. Его лицо было задумчивым, но я видел одобрение в глазах.
Савва вынужден платить. Публично. На виду у всей Слободы.
Это справедливость. Настоящая справедливость.
Прошёл ещё час. Очередь не кончалась.
Тимофей достал последние монеты из сундука, протянул очередному просителю.
Затем посмотрел на Савву, его голос дрожал:
– Боярин… сундук пуст.
Савва замер.
Толпа затихла.
Я посмотрел на свою бересту – там ещё оставалось с десяток имён.
Савва стоял молча, его руки сжались в кулаки.
Затем он повернулся к Тимофею, произнёс тихо, чтобы только он слышал:
– Сходи домой. Принеси ещё.
Тимофей побледнел.
– Ещё? Сколько?
Савва стиснул зубы.
– Пятьдесят рублей. Этого должно хватить, чтобы заткнуть оставшихся
Тимофей уставился на него.
– Пятьдесят⁈
Савва кивнул резко.
– Иди. Быстро.
Тимофей кивнул, сошёл с помоста, побежал прочь.
Савва повернулся к толпе, поднял руку.
– Люди добрые! Сундук опустел. Но справедливость не ждёт! Мой писарь принесёт ещё денег! И каждый получит своё!
Толпа одобрительно загудела.
– Добрый барин!
– Справедливый!
Но я видел в их глазах не только одобрение. Там было и удивление. И жадность.
Они поняли, что Савва богат. Очень богат. И готов платить, чтобы сохранить лицо.
Это опасно для него. Толпа видит слабость.
Я подошёл ближе к Егорке, прошептал:
– Считай. Сколько он уже роздал?
Егорка задумался.
– Около ста пятидесяти. И еще пятьдесят несут. Итого – двести. Может, двести пятьдесят.
– Это цена хорошего дома в столице, – усмехнулся я. – Савва только что сжег годовую прибыль с одного из своих причалов.
– Хорошо. Пусть платит за свои грехи.
Я покачал головой.
– Это не конец. Савва не простит такого удара.
Я посмотрел на помост, где Савва стоял, бледный, напряжённый.
– Он заплатит. Потому что вынужден. Но потом… он нанесёт ответный удар.
Егорка нахмурился.
– Какой?
Я пожал плечами.
– Не знаю. Но он что-то придумает. Савва не из тех, кто проигрывает молча.
Через полчаса вернулся Тимофей с тяжёлым мешком. Поднялся на помост, высыпал монеты в сундук.
Савва кивнул.
– Продолжаем.
Очередь двинулась снова. Я называл цифры. Савва платил.
Наконец последний проситель получил свою компенсацию. Отошёл, довольный.
Воевода поднялся на помост, поднял руку.
– Тишина!
Толпа затихла.
Воевода посмотрел на Савву.
– Боярин Савва Авинов! Ты возместил ущерб! Полностью! Это достойно уважения!
Толпа одобрительно загудела.
Воевода продолжал:
– Но твой сын, Касьян, и писарь Тимофей совершили преступления! Обманывали купцов! Недоплачивали!
Он сделал паузу.
– Какое наказание ты им назначаешь?
Савва стоял молча. Его лицо было бледным, но решительным.
Затем он произнёс громко:
– Касьяна я отправляю в дальний монастырь! На три года! Для покаяния и исправления!
Толпа одобрительно зашумела.
Савва продолжал:
– А Тимофея… я отстраняю от должности! Навсегда! Он больше не писарь моего дома!
Тимофей побледнел, пошатнулся.
Воевода кивнул.
– Справедливо. Дело закрыто. Примирение достигнуто!
Толпа взорвалась криками одобрения.
Савва сошёл с помоста. Его окружили слуги, повели прочь.
Проходя мимо меня, Савва остановился. Посмотрел мне в глаза.
В его взгляде была холодная ярость. Обещание мести.
Он прошептал так, чтобы только я слышал:
– Ты выиграл битву, Заречный. Но не войну.
Затем пошёл дальше.
Я стоял, глядя ему вслед.
Семьсот рублей. Может, восемьсот. Он потерял огромные деньги.
Но остался жив. Остался боярином. Сохранил власть.
И теперь он будет мстить.
Егорка подошёл, усмехнулся.
– Победа?
Я покачал головой.
– Перемирие. Дорогое перемирие для Саввы.
Я посмотрел на толпу, которая расходилась довольная.
– Но он не простит. Готовься к ответному удару.
Площадь начала пустеть. Люди расходились довольные, обсуждая щедрость барина и справедливость Смотрителя.
Я стоял у края, усталый. Егорка рядом.
– Победа, – повторил Егорка. – Ты разорил Савву. Семьсот рублей!
Я кивнул, но тревога не уходила.
Савва слишком спокоен. Он принёс в жертву Касьяна, Тимофея, семьсот рублей. Но не сломлен.
Я посмотрел на помост, где Савва стоял рядом с пустым сундуком.
Рядом – Касьян. Молодой, растерянный. И Тимофей, серый, раздавленный.
Савва повернулся к ним. Его голос был громким, чтобы все слышали:
– Вы! Касьян! Тимофей!
Они вздрогнули.
Савва шагнул к ним, его лицо было яростным.
– Вы разорили меня своим воровством! Я думал, это ошибки, а это – грабеж моего народа!
Толпа, ещё не разошедшаяся, затихла, обернулась.
Савва указал на Касьяна.
– Ты, сын мой! Я дал тебе всё! Доверие! Дело! А ты обманывал людей! Грабил купцов! Позорил мой род!
Касьян побледнел.
– Отец, я…
Савва перебил его резко:
– Молчать! Ты не достоин носить имя Авиновых!
Он повернулся к толпе.
– Я изгоняю Касьяна из Слободы! Отправляю в дальний гарнизон! На три года! До искупления!
Толпа одобрительно загудела.
Касьян уставился на отца, его лицо было потрясённым.
– Отец… ты же сам… ты же знал…
Савва развернулся к нему, его голос был ледяным:
– Я не знал. Ты действовал самостоятельно. И теперь расплачиваешься.
Он махнул рукой слугам.
– Уведите его. Завтра утром он уезжает.
Слуги схватили Касьяна за руки, повели прочь.
Касьян шёл, не сопротивляясь. Его лицо было пустым, шокированным.
Савва повернулся к Тимофею.
– А ты, Писарь! Ты вёл книги! Ты скрывал воровство! Ты соучастник!
Тимофей задрожал.
– Боярин, я…
Савва перебил:
– Ты разжалован! Навсегда! И будешь отрабатывать недостачу! Своим трудом! До конца дней!
Он повернулся к толпе.
– Справедливость восторжествовала! Виновные наказаны!
Толпа взорвалась одобрением:
– Справедливо!
– Добрый барин!
– Карает даже родных!
Я смотрел на это, сжав кулаки.
Савва пожертвовал ими. Публично. Чтобы спасти себя.
Касьян изгнан. Тимофей уничтожен. Но сам Савва остался.
Воевода подошёл к Савве, положил руку на плечо.
– Боярин Савва, ты поступил справедливо. Это достойно уважения.
Савва поклонился.
– Я служу справедливости, господин Воевода.
Воевода ушёл.
Толпа начала расходиться окончательно.
Я увидел Касьяна у края площади. Он не ушёл сразу со слугами. Стоял, прислонившись к телеге, смотрел вслед отцу.
Савва даже не обернулся.
Касьян медленно сорвал с пояса знак приказчика – бронзовую бляху с гербом Авиновых. Бросил в грязь.
Прошептал тихо, одними губами:
– Отец… ты продал меня за мешок серебра…
Он поднял глаза, встретился взглядом со мной.
В его глазах не было ярости. Только пустота. И понимание.
Мы оба были фигурами на доске Саввы. Он использовал сына. И выбросил, когда понадобилось.
Касьян развернулся, пошёл прочь в тень. Исчез за углом.
Он больше не вернётся. Савва избавился от него.
Я повернулся, чтобы уйти.
Но услышал голос Саввы:
– Мирон Заречный! Постой.
Я обернулся.
Савва шёл ко мне через опустевшую площадь. Солнце заходило, окрашивая всё в красное.
Он подошёл, остановился в двух шагах.
Затем медленно захлопал в ладоши. Саркастично.
– Красиво. Очень красиво.
Я молчал.
Савва усмехнулся.
– Ты заставил меня заплатить семьсот рублей. Выгнать собственного сына. Разжаловать лучшего писаря.
Он наклонился ближе.
– Я недооценил тебя, Мирон. Ты хороший счетовод.
Я выпрямился.
– Я вернул своё. Долгов больше нет. Твой сын проиграл.
Савва кивнул.
– Долгов – нет. Это верно.
Он сделал паузу, его глаза сузились.
– Но скажи мне, Счетовод… твой отец умер три года назад. Верно?
Я нахмурился.
– Да.
Савва усмехнулся.
– Ты вступил в права наследования? Ты получил Вводную грамоту на землю и причал?
Я замер.
Вводная грамота? Что это?
Память Глеба всплыла – средневековое право, феодальная система. Наследование земли требовало официального оформления. Документов. Пошлин.
Но я не проверял это. Думал, что дом мой по праву рождения.
Савва видел моё замешательство. Усмехнулся шире.
– Вижу, не получил. Ты был так занят войной с Касьяном за рыбу, что забыл оформить землю под ногами.
Он сделал шаг ближе.
– А знаешь ли ты, что по Уложению Волости, если наследник не оформляет Вводную грамоту и не платит Ввозную пошлину в течение двух лет после смерти владельца…
Он сделал паузу.
– Земля считается выморочной. Бесхозной.
Холод пробежал по моей спине.
Савва продолжал, делая вид, что считает:
– Срок истёк… вчера.
Он усмехнулся.
– Теперь твой дом и причал – собственность Волости. То есть – моя, как Главы Совета.
Я уставился на него.
Нет. Это невозможно.
– Я живу там. Я плачу налоги.
Савва кивнул.
– Да. Ты живёшь. Но у тебя нет документов. Нет грамоты. Ты – незаконный жилец на государственной земле.
Он наклонился ближе.
– Я не зверь. Я не выгоню тебя на улицу просто так. Я поступлю по закону.
Его голос стал жёстче.
– Раз земля государственная, я выставлю её на торги. Через три дня.
