Текст книги "Водный барон. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина в добротном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. Лицо каменное, глаза холодные. Мытник – сборщик податей и податель исков.

Я узнал его. Таких в Слободе было несколько, все работали на богатых купцов.

– Мирон Заречный? – спросил он.

Я кивнул.

– Я.

Мытник вошёл, достал из сумки свёрнутый пергамент, положил на стол передо мной.

– Вам вручается иск. От Касьяна Авинова, сына Саввы Авинова.

Я уставился на пергамент.

– Иск? Какой иск?

Мытник говорил монотонно, как зачитывал заученный текст:

– Иск о разбойном нападении и порче имущества. Обвинение: вы напали на обоз Касьяна Авинова, столкнули три телеги в воду, уничтожили товар, заблокировали дорогу брёвнами, нанесли ущерб на общую сумму пятьдесят рублей серебром.

Он указал на пергамент.

– Требование: возместить ущерб в полном объёме. Срок – две недели. При неуплате – взыскание имущества, арест за долги.

Я медленно взял пергамент, развернул его.

Текст был написан чётко, официально, с печатями Волостного двора. Я узнал почерк Тимофея Писаря.

«Мирон Заречный обвиняется в разбойном нападении на законный обоз купца Касьяна Авинова. В результате нападения уничтожено три телеги, испорчен товар, заблокирован проезд. Ущерб оценён в пятьдесят серебром. Требуется возмещение в полном объёме».

Я опустил пергамент, посмотрел на мытника.

– Это абсурд. Я не нападал на обоз. Я задерживал преступников, которые вывозили краденое.

Мытник пожал плечами.

– Суд решит, кто прав. Но иск официальный. Подан лично Касьяном Авиновым. Принят волостным двором.

Он повернулся к выходу.

– Две недели на уплату. Если не уплатите, придут стражники.

Он вышел, дверь захлопнулась.

Я сидел, держа в руках пергамент, глядя на печати, на подпись Тимофея.

Встречный иск. Контратака.

Они обвиняют меня в том, что я саботировал их обоз. В разбойном нападении.

Пятьдесят серебром.

Егорка встал, подошёл, прочитал через моё плечо.

– Мирон… это… это же ложь! Ты не нападал на них! Ты задерживал преступников!

Я усмехнулся горько.

– Преступников? Егорка, Касьян больше не преступник. Он жертва своего приказчика. Официально. А я – тот, кто напал на невинного купца и испортил его товар.

Я положил пергамент на стол.

– Они перевернули всё. Сделали меня виновным, а себя – жертвой.

Егорка побледнел.

– Но это… это несправедливо!

Я посмотрел на него.

– Справедливость тут ни при чём. Это закон. Вернее, то, что они называют законом.

Я встал, прошёлся по комнате.

Пятьдесят серебром. У меня осталось пятнадцать – мой вклад как соинвестора. Где взять ещё тридцать пять?

Взять негде. Производство остановлено. Торговля разрушена. Партнёры разбежались.

Если я не уплачу, они арестуют меня. За долги. Я стану их должником, их рабом.

Память Глеба подсказывала – долговая яма, кабала, способ контролировать человека через финансовые обязательства.

Это не просто месть. Это стратегия уничтожения.

Сначала они откупились от обвинений. Потом обвинили меня. Теперь они требуют деньги, которых у меня нет.

Когда я не заплачу, они арестуют меня. И тогда я буду полностью в их власти.

Я остановился у окна, глядя на Слободу.

Савва не просто простил сына. Он дал ему юридический рычаг для моего уничтожения.

Они показали, что закон – это их личная игрушка. Они пишут правила. Они меняют правила. Они используют закон как оружие.

Я сжал кулаки.

Чтобы победить, нужно сломать сам игровой стол.

Не играть по их правилам. Разрушить правила.

Но как?

Егорка подошёл ко мне.

– Мирон, что будем делать?

Я посмотрел на пергамент, лежащий на столе.

Пятьдесят серебром. Две недели. Арест за долги.

У меня нет денег. Нет производства. Нет союзников.

Касьян выиграл. Полностью.

Я повернулся к Егорке.

– Не знаю, – ответил я честно. – Но я не сдамся. Не сейчас.

Егорка кивнул, хотя в его глазах было отчаяние.

Я сел обратно за стол, взял пергамент, перечитал ещё раз.

«Разбойное нападение». «Порча имущества». «Пятьдесят серебром».

Каждое слово – удар. Каждая фраза – ловушка.

Они сделали меня преступником. Официально. Через бумагу.

Я вспомнил слова Касьяна: «Закон – это бумага. А бумагу покупают деньгами».

Если закон – это бумага, значит, бумагу можно уничтожить.

Или написать свою.

Идея начала формироваться, туманная, опасная.

Если система продана, нужно бить не через систему. Нужно другое оружие.

Информация. Компромат. Правда, которую они скрывают.

Если я не могу победить их в суде, я уничтожу их публично. Через слухи. Через свидетелей. Через тех, кого они обманули.

Я посмотрел на Егорку.

– Егорка, ты знаешь кого-то, кого Касьян обманул? Купцов, торговцев, которым он недоплатил, кинул, обсчитал?

Егорка подумал.

– Знаю. Многих. Касьян всех обманывает, это его способ торговать.

Я кивнул.

– Нужен список. Имена, суммы, даты. Всё, что ты помнишь.

Егорка кивнул.

– Хорошо. Но зачем?

Я усмехнулся.

– Потому что если система против меня, я найду тех, кто против системы. Создам свою армию. Из обманутых, обиженных, ограбленных Авиновыми.

Я посмотрел на пергамент.

– Они хотят уничтожить меня через закон. Я уничтожу их через правду.

Егорка медленно улыбнулся.

– Это… это может сработать.

Я кивнул.

– Должно. Потому что другого выхода у меня нет.

Я взял пергамент, свернул его, положил в сторону.

Пятьдесят серебром. Две недели. Арест.

Я официально должник и обвиняемый.

Но я ещё не мёртв.

И я найду способ перевернуть этот стол.

Ночь была тёмной, безлунной. Мы с Егоркой лежали в кустах на холме, откуда виднелся причал Авиновых. Холод пробирал до костей, но я не двигался, не отрывал глаз от происходящего внизу.

Нужно понять, что они делают. Зачем Савва вернулся на причал ночью.

Егорка прошептал:

– Мирон, смотри. Костёр.

Я увидел.

Огромный костёр горел посреди двора причала, пламя взметалось высоко, освещая фигуры людей. Дым валил густой, чёрный.

Что они жгут?

Я вгляделся пристальнее.

Две фигуры стояли у костра – одна массивная, в дорогом кафтане, с меховой шапкой. Савва Авинов. Я узнал его по осанке, по тому, как он держался – уверенно, властно.

Вторая фигура поменьше, худая, в тёмном плаще. Тимофей-писарь.

Они держали в руках связки папок, документов, свитков.

Бумаги. Они жгут бумаги.

Савва кивнул Тимофею. Тимофей подошёл ближе к костру, бросил в огонь целую охапку папок. Пламя вспыхнуло ярче, пожирая бумагу.

Я смотрел, чувствуя, как внутри поднимается холодная ярость.

Записи. Они сжигают записи. Доказательства. Всё, что могло их скомпрометировать.

Егорка прошептал:

– Они уничтожают улики…

Я кивнул молча.

Да. Именно это они делают.

Савва и Тимофей работали методично, спокойно. Достали ещё несколько ящиков из амбара, выносили папки, бросали в огонь. Пламя росло, дым становился гуще.

Я различал надписи на некоторых папках – «Учёт промысла», «Торговые книги», «Квиты».

Чёрная бухгалтерия. Настоящие записи их сделок. Недоплаты, обманы, взятки – всё, что они скрывали от официальных проверок.

Память Глеба подсказывала – уничтожение компрометирующих документов, классический способ замести следы.

Они не просто откупились от обвинений. Они уничтожают все физические доказательства своих преступлений.

Я наблюдал, как Тимофей бросал в огонь один свиток за другим. Бумага сворачивалась, чернела, превращалась в пепел.

Старые квиты. Договоры с ушкуйниками. Записи выплат воеводе. Всё уничтожено.

Савва стоял, глядя на огонь, его лицо было спокойным, даже удовлетворённым.

Он не боится закона. Он боится утечки информации. Он боится, что кто-то найдёт эти бумаги и использует против него.

Поэтому он лично пришёл сюда, чтобы всё сжечь.

Егорка прошептал:

– Мирон, что теперь? Они уничтожают все доказательства…

Я смотрел на костёр, на дым, который поднимался в небо.

Все физические улики уничтожены. Кроме одной – княжеской шкурки, которую забрали стрельцы. Но Савва откупился от того обвинения, подставив приказчика.

Теперь нет ничего. Никаких записей. Никаких документов.

Если дело дойдёт до суда, они скажут: «Наш промысел был чист с самого начала. Никаких нарушений. Никаких связей с ушкуйниками. Это клевета».

И им поверят. Потому что нет доказательств.

Я сжал кулаки.

Суд будет битвой слова. Моё слово против их слова. Свидетели против свидетелей.

И у них больше денег, чтобы купить свидетелей.

Савва и Тимофей закончили. Последняя папка была брошена в огонь. Они стояли, глядя на пламя, ждали, пока всё сгорит дотла.

Затем Савва повернулся, сказал что-то Тимофею – я не слышал слов, но по жестам понял: они довольны. Работа выполнена.

Они пошли прочь, к дому Саввы, оставив костёр догорать.

Я лежал в кустах, глядя на огонь, на пепел, который разлетался по ветру.

Всё уничтожено. Все записи. Вся правда.

Они переписали историю. Стерли следы.

Егорка посмотрел на меня.

– Мирон… что будем делать?

Я медленно встал, отряхнул одежду.

– Идём. Здесь нам больше нечего делать.

Мы спустились с холма, пошли обратно к Обители.

Егорка молчал, но я чувствовал его отчаяние.

Он думает, что мы проиграли. Что без доказательств мы бессильны.

И он прав. Почти.

Мы шли по тёмной дороге, только звёзды освещали путь.

Я думал.

Савва сжёг бумаги. Но есть то, что нельзя сжечь.

Память.

Люди помнят. Люди знают, что Касьян обманывал их. Купцы помнят недоплаты. Торговцы помнят обсчёты. Рыбаки помнят угрозы.

Бумаги можно сжечь. Память – нельзя.

Я остановился посреди дороги, посмотрел на Егорку.

– Егорка, помнишь, я просил тебя составить список обманутых Касьяном?

Егорка кивнул.

– Помню.

– Начинай. Завтра с утра. Найди всех, кого он обманул, обсчитал, недоплатил. Запиши имена, суммы, даты. Всё, что они помнят.

Егорка нахмурился.

– Но зачем? У нас нет доказательств…

Я усмехнулся.

– Доказательства – это не только бумаги. Доказательства – это люди. Если десять купцов скажут, что Касьян их обманул, это сильнее любой бумаги.

Я посмотрел в сторону причала, где догорал костёр.

– Савва сжёг записи. Но он не может сжечь людей. И он не может заставить всех молчать. Кто-то заговорит. И тогда вся его система рухнет.

Егорка медленно улыбнулся.

– Ты хочешь создать свидетелей?

Я кивнул.

– Не создать. Найти. Они уже есть. Нужно только собрать их вместе и дать им голос.

Я пошёл дальше.

– Пойдём. Завтра много работы.

Егорка последовал за мной.

Мы шли по дороге, холод пробирал до костей, но я чувствовал, как внутри разгорается что-то новое.

Не гнев. Не ярость.

Решимость.

Савва думает, что сжёг все улики. Но он ошибается.

Самая опасная улика – это не бумага. Это правда, которую люди хранят в памяти.

И я заставлю эту правду зазвучать.

Утро застало нас в старом сарае за Обителью – полуразрушенном, заброшенном месте, где мы могли говорить, не боясь подслушивания.

Я сидел на сломанной бочке, глядя в пустоту. Егорка стоял у окна, выглядывая наружу.

Иск на пятьдесят серебром. Две недели до ареста. Все физические улики сожжены. Суд куплен. Система против меня.

Я разбит.

Егорка повернулся ко мне.

– Мирон, ты всю ночь не спал. Нужно отдохнуть.

Я покачал головой.

– Некогда отдыхать. Время идёт.

Я встал, прошёлся по сараю.

Савва сжёг книги. Все записи уничтожены. Если я пойду в суд, у меня не будет доказательств. Моё слово против их слова. И они выиграют.

Но…

Идея начала формироваться, туманная, но ясная.

Книги не для суда. Книги нужны для информации.

Я остановился, посмотрел на Егорку.

– Егорка, я понял. Суд куплен. Но книги мне не нужны для суда.

Егорка нахмурился.

– Тогда зачем?

Я усмехнулся.

– Чтобы знать, кого и когда Касьян обманул. Чтобы знать точные суммы, даты, схемы. Это информация. А информация – это оружие.

Я сел обратно, наклонился вперёд.

– Мне нужен кто-то, кто помнит все их обманы наизусть. Кто знает внутреннюю кухню Авиновых. Кто видел книги, работал с цифрами.

Егорка медленно кивнул.

– Ты говоришь о писаре?

Я кивнул.

– Да. Тимофей Писарь – старший, он верен Савве. Но у него есть помощники. Младшие писари, счётчики, которые ведут черновые записи.

Я посмотрел на Егорку.

– Ты знаешь кого-то из них? Кто-то, кто может быть недоволен Авиновыми?

Егорка задумался, почесал затылок.

– Есть один… Анфим. Молодой, лет двадцати пяти. Он подьячий при Волостном дворе, помогает Тимофею вести счета.

Он присел рядом со мной.

– Мирон, ты же знаешь, какие дела проворачивал Касьян?

Я покачал головой.

– Знаю в общем. Но мне нужны детали. Цифры.

Егорка кивнул.

– Так об этом все знают. Касьян каждому купцу по договору не доплачивал. Где монету, где два серебра. Мелочь, казалось бы, но за год набегало прилично.

Он наклонился ближе.

– А недавно… недавно он провернул дельце с зерном. Большое дело. У него пятьсот серебром пропало с бумаг.

Я выпрямился.

– Пятьсот серебром? Это огромная сумма. Как пропало?

Егорка пожал плечами.

– Не знаю точно. Слухи ходят, что Касьян купил зерно у столичных купцов, обещал перепродать, но зерно куда-то исчезло. Купцы требуют деньги, а Касьян говорит, что зерно украли. Но все знают, что это враньё.

Он усмехнулся.

– Пятьсот серебром – это провал. Огромный финансовый провал. Савва в ярости был, говорят, чуть не выгнал Касьяна. Но замяли дело, откупились от купцов частично.

Я слушал, записывая в памяти.

Пятьсот серебром. Провал Касьяна. Это рычаг. Большой рычаг.

– А этот Анфим, – сказал я, – он знает об этой схеме?

Егорка кивнул.

– Должен знать. Он же ведёт счета, помогает Тимофею. Все цифры через него идут.

Я задумался.

Анфим. Молодой писарь. Если я завербую его – получу доступ к внутренней информации Авиновых. К цифрам, схемам, слабостям.

Но как завербовать? Что ему предложить?

Я посмотрел на Егорку.

– Ты знаешь что-то личное об Анфиме? Что-то, что может быть его слабостью?

Егорка кивнул медленно.

– Знаю. Слышал на улице. Его отца забрали в рекруты за фиктивный долг.

Я нахмурился.

– Фиктивный долг? Кто забрал?

– Авиновы, – ответил Егорка. – Савва Авинов подставил отца Анфима, обвинил в несуществующем долге, добился, чтобы его забрали в солдаты. Пожизненно. На границу.

Он помолчал.

– И это ещё не всё. Невеста Анфима теперь вынуждена работать на Авиновых. В их доме. Прислугой. Савва держит её там как в залоге, чтобы Анфим не бунтовал.

Я сжал кулаки.

Отец в рекрутах. Невеста в рабстве. Анфим под контролем Саввы.

Он ненавидит Авиновых. Но молчит, потому что боится за семью.

Я посмотрел на Егорку.

– Значит, у Анфима есть мотив. Ненависть. Месть. Он хочет уничтожить Авиновых, но не может, потому что боится.

Егорка кивнул.

– Да. Он связан. Как пёс на цепи.

Я встал, начал ходить по сараю.

Два рычага. Карьера и месть.

Карьера: пятьсот серебром, финансовый провал Касьяна. Анфим знает об этом, но его заслуги приписывает себе Тимофей. Анфим в тени, недооценён.

Месть: отец в рекрутах, невеста в рабстве. Савва разрушил его семью.

Память Глеба подсказывала – вербовка, мотивация, психологическое давление.

Чтобы завербовать Анфима, нужно дать ему то, чего он хочет. Власть, месть, безопасность для семьи.

И показать ему, что я знаю его боль. Что я вижу его.

Я остановился, посмотрел на Егорку.

– Я знаю, как завербовать Анфима. Мне нужно встретиться с ним. Наедине. Без свидетелей.

Егорка кивнул.

– Когда?

Я подумал.

– Сегодня вечером. Найди его. Скажи, что Мирон Заречный хочет поговорить. О деле, которое может изменить его жизнь.

Егорка встал.

– Хорошо. Где встретиться?

Я огляделся.

– Здесь. В этом сарае. После заката. Пусть придёт один.

Егорка кивнул, направился к выходу.

– Мирон, – сказал он, остановившись у двери. – Ты уверен, что он согласится?

Я усмехнулся.

– Согласится. Потому что я дам ему то, что он хочет больше всего на свете. Месть.

Егорка ушёл.

Я остался один в сарае, глядя в окно, где солнце поднималось выше.

Анфим – это ключ. Он помнит все схемы Авиновых. Все цифры. Все обманы.

Он – живая книга, которую Савва не смог сжечь.

И я заставлю эту книгу заговорить.

Вечер опустился на Слободу. Я сидел в углу кабака у торга – тёмного, прокуренного места, где купцы и торговцы обсуждали сделки за кружками эля.

Егорка стоял у входа, на страже. Если кто-то подозрительный придёт, он предупредит.

Я ждал.

Анфим должен прийти. Егорка передал ему сообщение – «Мирон Заречный хочет поговорить о деле, которое изменит твою жизнь».

Если он придёт, значит, заинтересовался. Если нет – придётся искать другой путь.

Дверь открылась. Вошёл молодой мужчина – лет двадцати пяти, худощавый, в чистом, но потёртом кафтане. Лицо умное, настороженное. Глаза быстрые, оценивающие.

Анфим.

Он огляделся, увидел меня, нахмурился. Подошёл к столу, сел напротив.

– Ты Заречный? – спросил он, его голос был холодным, надменным.

Я кивнул.

– Я.

Анфим осмотрел меня презрительно, как смотрят на что-то не заслуживающее внимания.

– Я пришёл только потому, что твой мальчишка сказал, что речь идёт о важном деле. У меня мало времени, так что говори быстро.

Я усмехнулся.

Высокомерие. Защитная реакция человека, который привык быть недооценённым.

Я наклонился вперёд, мой голос стал тише, но острее.

– Мне нужно поговорить о счёте.

Анфим нахмурился.

– О каком счёте?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– А конкретно о том, что Тимофей Писарь приписал себе твою гениальную схему перераспределения земельного налога за прошлый квартал.

Анфим замер.

Я продолжал, не отводя взгляда:

– Схема принесла пятьсот серебром. Тимофей получил благодарность от Саввы, повышение жалования, признание. А ты получил два медяка.

Я наклонился ещё ближе.

– Ты сидишь на чужой славе, Анфим. Делаешь работу, а лавры достаются другому.

Анфим побледнел, его руки сжались в кулаки на столе.

– Откуда ты… откуда ты знаешь об этом?

Я усмехнулся.

– Я знаю многое. Я вижу их порядок. И я вижу, как они используют таких, как ты.

Анфим вскочил, его голос задрожал от ярости.

– Ты не имеешь права…

Я поднял руку, останавливая его.

– Сядь, Анфим. Это ещё не всё.

Анфим колебался, затем медленно сел обратно, его лицо было бледным, глаза горели.

Я понизил голос, сделал его жёстче, холоднее.

– Твоя тщеславная обида – ерунда. Недооценённость, недоплата, чужая слава – это неприятно, но терпимо.

Я наклонился так близко, что Анфим мог видеть каждую черту моего лица.

– Хуже другое. Твоего отца забрали в рекруты за фиктивный долг.

Анфим отшатнулся, как от удара.

– Что ты…

Я не дал ему договорить.

– Савва Авинов подставил его. Придумал долг, которого не было. Добился, чтобы его забрали в солдаты. Пожизненно. На границу.

Я сделал паузу, давая словам дойти.

– Ты – раб Саввы Авинова, Анфим. Он держит тебя на цепи. Твоя невеста работает в его доме. Прислугой. В залог твоего молчания.

Анфим смотрел на меня, его дыхание участилось, в глазах была боль, ярость, страх.

– Ты думаешь, что если замолчишь, он оставит твою невесту в покое? – спросил я тихо, но каждое слово было как удар ножом.

Анфим опустил голову, его руки дрожали.

– Что ты хочешь от меня? – выдохнул он хрипло.

Я откинулся на спинку стула.

– Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Ты не просто завидуешь Тимофею. Ты ненавидишь Савву за то, что он сделал с твоей семьёй. За унижение. За несправедливость.

Анфим поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах была ненависть.

– Да, – сказал он глухо. – Я ненавижу его. Но что я могу сделать? Я – никто. Он – всё.

Я усмехнулся.

– Ты не никто. Ты – человек, который знает все их секреты. Ты – человек, который помнит каждую цифру, каждый обман Авиновых.

Я наклонился вперёд.

– Я предлагаю не бегство, а власть.

Анфим уставился на меня.

– Власть?

Я кивнул.

– У нас есть повод убрать Касьяна и Тимофея. Публично. Через скандал, через правду, которую они скрывают.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Когда они падут, освободятся два тёплых места. Место приказчика. Место главного писаря.

Я дал словам дойти.

– Ты даёшь нам архив из своей головы. Все схемы, все обманы, все цифры. Мы используем это, чтобы уничтожить их публично.

Я наклонился ближе.

– А ты становишься законным наследником этого стола. Ты становишься частью новой власти. И твоя семья станет неприкосновенной.

Анфим молчал, его дыхание было тяжёлым.

– Ты обещаешь… ты обещаешь, что моя невеста будет свободна?

Я кивнул.

– Обещаю. Когда Савва падёт, все его долги и залоги будут аннулированы. Твоя невеста вернётся к тебе. Свободная.

Анфим закрыл глаза, его губы дрожали.

– А мой отец?

Я вздохнул.

– Твоего отца я вернуть не смогу. Рекруты не возвращаются. Но я могу дать тебе месть. Я могу дать тебе власть наказать того, кто разрушил твою семью.

Я посмотрел на него.

– Разве это не то, чего ты хочешь? Месть?

Анфим открыл глаза, в них была решимость, холодная, жёсткая.

– Да, – сказал он тихо. – Я хочу мести. Я хочу видеть, как Савва падёт.

Он посмотрел на меня.

– Что мне нужно делать?

Я усмехнулся.

– Рассказать мне всё. Каждую схему. Каждый обман. Каждую цифру, которую ты помнишь.

Я достал из-за пояса небольшую берестяную дощечку и уголь.

– Мы начнём сейчас. Егорка будет записывать. Ты будешь диктовать.

Анфим кивнул медленно.

– Хорошо. Я расскажу всё.

Он посмотрел на меня, его голос стал тверже.

– Но если ты обманешь меня, если моя невеста пострадает…

Я перебил его:

– Я не обману тебя. Я даю слово.

Анфим кивнул.

– Тогда слушай.

Он откинулся на спинку стула, его глаза стали холодными, расчётливыми.

– Касьян Авинов обманул больше двадцати купцов за последние два года. Недоплаты, обсчёты, фальшивые квиты. Я помню каждое имя, каждую сумму.

Я кивнул Егорке, который подошёл к столу, сел рядом, взял бересту и уголь.

– Записывай, – сказал я.

Анфим начал диктовать.

– Купец Фёдор из Торжка. Недоплата пятнадцать серебром за партию соли. Квит подделан, дата искажена…

Я слушал, чувствуя, как внутри разгорается удовлетворение.

Живая книга. Анфим – это живая книга, которую Савва не смог сжечь.

И теперь эта книга заговорила.

Ночь была глубокой. Мы переместились из кабака в полуразрушенный сарай за монастырём – то самое место, где утром я принял решение завербовать Анфима.

Лунный свет пробивался через щели в крыше, освещая наши лица бледными полосами. Холод пробирал до костей, но мы не замечали его.

Анфим сидел на перевёрнутом ящике, говорил быстро, методично, словно освобождаясь от груза, который давил на него годами.

Егорка сидел рядом, записывал на бересте углём, его рука двигалась быстро, скрип угля по бересте был единственным звуком, кроме голоса Анфима.

Я стоял у окна, слушал, запоминал.

– Купец Иван из Костромы, – диктовал Анфим. – Недоплата двадцать серебром за партию льна. Касьян обсчитал его при взвешивании, квит был подписан на меньший вес. Дата: март прошлого года.

Егорка записывал.

– Купец Степан из Новгорода. Недоплата восемь серебром за железо. Касьян заплатил ему неполную сумму, сославшись на «плохое качество товара», хотя железо было отличным. Дата: июнь прошлого года.

Я слушал, считая в уме.

Двадцать купцов. Может, больше. Каждый обманут на сумму от пяти до тридцати серебром.

Это не просто обманы. Это система. Касьян методично обирал каждого торговца, с которым работал.

Анфим продолжал:

– Недоплаченные налоги за судоходство. Касьян вёл двойную бухгалтерию. Официально он платил половину от того, что должен был. Вторую половину присваивал себе. За два года набежало триста серебром.

Егорка поднял голову.

– Триста серебром⁈

Анфим кивнул.

– Да. Тимофей знал об этом, помогал вести фальшивые записи. За это Касьян платил ему процент.

Я усмехнулся.

Коррупция в чистом виде. Присвоение налогов. Подкуп писаря.

Анфим перешёл к следующему пункту:

– Взятки столичным чинам. Касьян регулярно платил откупщикам, которые проверяли торговые суда. Пять серебром раз в квартал каждому. Четыре откупщика. Всего двадцать серебром в квартал.

Он посмотрел на меня.

– Это не считая разовых подарков перед крупными проверками.

Я кивнул.

Взятки чиновникам. Но не Воеводе. Касьян покупал мелких откупщиков, чтобы они закрывали глаза на его махинации.

Память Глеба подсказывала – это стандартная схема для среднего бизнеса: подкуп низшего звена, чтобы избежать проблем.

Я посмотрел на записи Егорки – береста уже исписана почти полностью.

Это не улики для суда. Суд куплен. Но это – клиенты для информационной войны.

Двадцать обманутых купцов. Если я дам им эту информацию, покажу точные суммы, даты, схемы – они поверят. Они поймут, что их обманули.

И они сами нападут на Савву. Потребуют возмещения. Поднимут шум. Создадут публичный скандал.

А публичный скандал – это то, чего Савва боится больше всего.

Анфим замолчал, его дыхание было тяжёлым. Он посмотрел на меня.

– Это всё, что я помню о купцах и налогах.

Я кивнул.

– Достаточно.

Анфим покачал головой.

– Нет. Это ещё не всё.

Он сделал глубокий вдох, его голос понизился до шёпота.

– Есть кое-что ещё. Самое главное.

Я выпрямился, почувствовав напряжение в его голосе.

– Что?

Анфим посмотрел на меня, в его глазах был страх.

– Касьян вёл отдельную тетрадь для ушкуйников. Секретную. Тимофей иногда показывал мне её, когда нужно было сверить цифры.

Он помолчал.

– Согласно этой тетради… ежемесячно десять серебром из общака ушкуйников шли лично Воеводе.

Я замер.

– Что?

Анфим кивнул.

– Воеводе. Княжескому воеводе. В обмен на закрытие глаз на их набеги.

Тишина обрушилась на сарай.

Я и Егорка переглянулись.

Воевода. Высшая власть. Представитель князя. Тот, кто должен защищать порядок, наказывать преступников.

Он получал взятки от ушкуйников.

Он был частью схемы.

Егорка прошептал:

– Мирон… это… это государственная измена…

Я кивнул медленно.

Не просто коррупция. Сговор высшей власти с бандитами. Воевода покрывал ушкуйников. Позволял им грабить суда. За процент.

Память Глеба всплыла – системная коррупция, когда власть и криминал сращиваются, когда нет разницы между законом и беззаконием.

Вот почему Воевода так быстро отпустил Касьяна. Вот почему он принял взятку от Саввы и закрыл дело.

Потому что сам был частью схемы.

Я посмотрел на Анфима.

– Ты уверен? Ты видел эти записи?

Анфим кивнул.

– Видел. Несколько раз. Тимофей прятал тетрадь в своём сундуке, но иногда доставал для сверки. Я запомнил цифры. Десять серебром каждый месяц. Два года подряд. Итого – двести сорок серебром Воеводе.

Он посмотрел на меня.

– Это правда, Мирон. Воевода покрывает ушкуйников.

Я сел на ящик, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Воевода.

Единственная центральная власть, к которой я обращался. Единственный, кто должен был защитить справедливость.

Он – часть системы. Он – враг.

Егорка посмотрел на меня.

– Мирон, что это значит?

Я медленно поднял голову.

– Это значит, что если я использую эту информацию, Воевода уничтожит нас обоих.

Егорка побледнел.

– Но… но мы же не собирались обвинять Воеводу…

Я усмехнулся горько.

– Неважно. Если мы публично уничтожим Авиновых, используя информацию о взятках ушкуйникам, Воевода поймёт, что мы знаем о его участии. И он убьёт нас, чтобы мы молчали.

Я встал, прошёлся по сараю.

– Воевода – это государство. Если мы станем его врагами, мы станем врагами всей системы.

Анфим сидел тихо, его лицо было бледным.

Я посмотрел на бересту, исписанную Егоркой. Имена купцов. Суммы. Даты. Схемы.

Это не ключ к победе.

Это петля.

Петля для Авиновых. Петля для Воеводы. И петля для меня.

Я взял бересту, посмотрел на неё.

Если я использую эту информацию, я уничтожу Авиновых. Но Воевода уничтожит меня.

Если я не использую, Касьян выиграет. Я останусь должником, меня арестуют, я стану рабом.

Выбора нет.

Я посмотрел на Егорку.

– Завтра мы начнём информационную войну. Пойдём к купцам, которых обманул Касьян. Дадим им эту информацию. Натравим их на Савву.

Егорка кивнул.

– А Воевода?

Я усмехнулся.

– Воевода узнает, что мы знаем. И тогда начнётся настоящая игра.

Я свернул бересту, сунул за пояс.

– Игра в тенях. Где каждый удар может быть последним.

Анфим встал.

– Мирон, я дал тебе всё, что знал. Теперь моя очередь спросить: ты действительно сможешь уничтожить Савву?

Я посмотрел на него.

– Смогу. Или умру, пытаясь.

Анфим кивнул.

– Тогда удачи тебе. Ты будешь сражаться не только с Саввой. Ты будешь сражаться со всем здешним порядком.

Он пошёл к выходу, остановился у двери.

– И помни: Воевода не прощает предателей.

Он вышел, растворился в ночи.

Я остался стоять, держа в руках свиток с именами, суммами, доказательствами.

Петля. Для всех. Включая меня.

Но другого пути нет.

Если я хочу победить, я должен принять этот риск.

Егорка подошёл ко мне.

– Мирон, ты уверен, что это правильный путь?

Я посмотрел на него.

– Правильного пути нет, Егорка. Есть только путь вперёд.

Я пошёл к выходу.

– Пойдём. Завтра начинается война.