Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16
Второй отказ

Четыре дня мы с Женей разговаривали только по работе.

Это было ровное, вежливое, безупречно профессиональное общение, от которого хотелось лезть на стену.

– Евгения Павловна, протокол по третьей позиции готов?

– Готов, лежит у вас в лотке.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Она отрабатывала свои две недели и работала при этом лучше, чем раньше. Сдала все двенадцать методик, вычитала мои десять и нашла в трёх ошибки, дооборудовала стенд функционального прогона под четыре позиции вместо одной.

Заявление лежало у меня в ящике неподписанным.

Двадцать второе ноября стояло в нём как дата увольнения. Я смотрел на неё каждое утро и каждое утро закрывал ящик.

Привязной прогон мы ввели по рекомендации комиссии.

Формулировка в акте была общая: «провести проверку изделий текущей сборки». Конкретику придумывали мы с Вадиком и Иваном Андреевичем, и придумали, как нам тогда казалось, грамотно.

На заасфальтированной площадке за испытательным корпусом сварили привязной стенд: массивная рама, анкеры в бетон, четыре троса с тензодатчиками. Аппарат крепится сверху, раскручивает винты на полную тягу и никуда не улетает, потому что привязан.

Смысл в том, чтобы дать изделию реальную нагрузку: вибрацию от винтов, полное потребление по всем четырём каналам, работу контура управления в замкнутом режиме – и при этом не рисковать.

Мы прогнали так одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый борта.

Все шесть – чисто.

Двадцать второго октября в семь сорок утра на стенде стоял семнадцатый.

Было минус шесть.

Первый настоящий мороз в ту осень. За ночь асфальт прихватило, трава по краям площадки стояла седая, и от дыхания шёл пар. Оцепление – четыре человека в бушлатах, красно-белая лента по периметру, пожарный расчёт у ворот.

Аппарат стоял на раме, притянутый четырьмя тросами, и его серо-зелёная обшивка была покрыта инеем.

– Изделие семнадцать к прогону готово, – доложил Иван Андреевич.

– Начинайте, – сказал я.

Мы стояли за бетонным блоком в двадцати метрах, у переносного пульта. Я, Вадик, Иван Андреевич, оператор. Женя – с краю, с ноутбуком, подключённым к телеметрии.

Она не сказала мне за утро ни одного слова, кроме «доброе утро».

– Запуск.

Четыре винта пошли раскручиваться.

Звук нарастал – сначала низкий, потом выше, потом перешёл в тот злой, плотный вой, который издаёт большой мультикоптер на серьёзной тяге. По площадке погнало снежную пыль и сухую траву.

– Тридцать процентов, – читал оператор. – Пятьдесят. Семьдесят.

Тросы натянулись. Тензодатчики показывали тягу.

– Девяносто.

Аппарат сидел на раме ровно. Автоматика держала его в горизонте, отрабатывая малейшие перекосы изменением оборотов.

– Сто процентов. Выход на режим.

– Держать пять минут, – сказал Иван Андреевич.

Первая минута прошла нормально.

Вторая тоже.

На третьей минуте и двадцать второй секунде я увидел, как цифры на экране дёрнулись.

Крен – ноль один. Потом сразу девять. Потом минус четыре.

– Что это? – спросил Иван Андреевич.

Я не ответил, потому что уже знал.

Я видел это ровно двадцать три дня назад, в вагончике посреди степи, на таком же экране.

– Обороты разбегаются, – сказал оператор.

Первый и третий двигатели ушли на максимум. Второй и четвёртый просели.

Аппарат на раме дёрнулся.

Он попытался завалиться вправо – и его дёрнуло тросом. Потом влево – и дёрнуло с другой стороны. Автоматика получала неверные данные о положении и лихорадочно пыталась парировать то, чего не было.

– Аварийный останов! – крикнул я.

Оператор ударил по грибку.

Не успел.

Аппарат рванулся вверх и вбок с полной тягой на двух двигателях. Передний левый трос лопнул с сухим щелчком – не сам трос, вырвало анкер из бетона. «Орлан» развернуло на оставшихся трёх, он завалился и ударился нижней панелью об раму, и в следующую секунду винты пошли по металлу.

Звук был отвратительный.

Композитные лопасти разлетелись по площадке веером. Один обломок прошёл над бетонным блоком, за которым мы стояли, и воткнулся в снег метрах в сорока.

Потом стало тихо.

Аппарат висел на трёх тросах, боком, из-под расколотой панели шёл белый дымок.

– Огнетушители, – сказал Иван Андреевич очень спокойно.

Никто не пострадал.

Это я хочу зафиксировать отдельно, потому что в тот момент это было единственной хорошей новостью за сутки: оцепление стояло правильно, все были за укрытием, и лопасть прошла в стороне.

Мы потушили тлеющую изоляцию за две минуты. Обесточили, сняли, положили на брезент.

Я стоял над аппаратом и смотрел на него.

И вот теперь скажу, что почувствовал.

Не страх. Не отчаяние.

Облегчение.

Опять.

Потому что первая мысль, которая пришла в мою голову, была: вот. Вот оно опять. Значит, это не случайность, значит, есть система, значит, найдём.

А вторая мысль пришла через четыре секунды и была совсем другая.

Семнадцатый борт собирали с четырнадцатого по восемнадцатое октября.

После десятого.

После того, как восстановили контур заземления.

Вадик поднял документы через двадцать минут.

Он принёс их прямо на площадку – сменные задания, журнал операционного контроля, журнал ежесменной проверки рабочих мест, – и разложил на капоте дежурной машины, придерживая от ветра.

– Смотрите, – сказал он. Голос у него был странный. – Борт семнадцать. Операция тридцать четыре, установка контроллера, выполнена шестнадцатого октября, смена первая, сборщик Михалыч.

– Дальше.

– Журнал контроля антистатики за шестнадцатое октября. – Он перевернул страницу. – Утренний замер: рабочее место четыре, сопротивление ноль восемь ома. Дневной замер: ноль восемь. Браслеты проверены, все восемь, зелёный светодиод, подписи.

Он поднял глаза.

– Алексей Михайлович, контур был целый. Он был целый в тот день и во все остальные дни, у нас теперь два замера в смену и подпись под каждым.

Он сглотнул.

– Значит, статика ни при чём.

Мы стояли вокруг капота – я, Вадик, Иван Андреевич, Женя.

Ветер тянул позёмку по асфальту.

И до меня медленно, тяжело, как доходит до человека содержание телеграммы, дошло, что произошло.

Акт комиссии от девятого октября, подписанный шестью подписями и печатью военной приёмки, был неверен.

Причину мы не нашли.

Мы нашли то, что было удобно найти, и закрыли на этом дело, и все выдохнули, и продолжили собирать изделия.

Двенадцать бортов.

Я поднял голову и посмотрел на Женю.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на разбитый аппарат на брезенте, и лицо у неё было такое, будто ей физически плохо.

– Женя.

Она повернулась.

– Ваша тетрадь, – сказал я. – Она у вас с собой?

– Нет, – сказала она. – Она дома. Вы же её не взяли.

Дементьев приехал в тот же день, к вечеру.

Он не летел – он ехал триста сорок километров на машине, потому что аэродром был закрыт по погоде, и приехал в половине девятого, серый от усталости, в том же бушлате.

Совещание провели в кабинете генерального директора.

За столом сидели: Виктор Степанович, Резников, главный инженер, начальник производства, Иван Андреевич, начальник ОТК, Вадик и я. Щукин – отдельно, сбоку, с планшетом.

Дементьев не стал садиться.

– Изложите, – сказал он.

Я изложил.

Коротко, по фактам: отказ на привязном прогоне, характер отказа идентичен отказу изделия номер десять, борт собран после восстановления контура, журналы ежесменного контроля в наличии, сопротивление рабочих мест в норме, подписи есть.

– Вывод? – спросил полковник.

– Вывод: выводы комиссии от девятого октября не подтверждаются.

В кабинете было очень тихо.

– То есть причина отказа изделия номер десять не установлена, – сказал Дементьев.

– Так точно.

– А что установлено?

– Установлен факт умышленного повреждения контура защиты, – сказал я. – Это факт, он подтверждён. Связь этого факта с отказом изделия не подтверждена.

Дементьев медленно кивнул.

– Виктор Степанович, – сказал он, поворачиваясь к директору. – Я вам сейчас скажу, как это выглядит с моей стороны. Постарайтесь не перебивать.

Генеральный молчал.

– Тридцатого сентября у вас упало изделие. Вы создали комиссию, комиссия десять суток работала и выдала заключение. Под заключением стоит подпись представителя заказчика – то есть моя, опосредованно, через старшего лейтенанта Щукина.

Он говорил ровно, без выражения.

– Двадцать второго октября у вас отказало второе изделие, собранное после устранения причины, указанной в этом заключении. Из чего следует, что заключение было неверным.

Он сделал паузу.

– Это значит, что в течение тринадцати суток ваш завод собирал изделия, зная, что причина отказа не установлена, и полагая, что она установлена. Двенадцать штук.

– Товарищ полковник… – начал главный инженер.

– Я просил не перебивать.

Тишина.

– Старший лейтенант Щукин.

Военпред встал.

– Ваше решение?

Щукин раскрыл планшет.

– Приёмка изделий по теме приостанавливается, – сказал он. – Полностью. По всей номенклатуре, включая комплектующие. С двадцать третьего октября ноль часов.

– Основание?

– Отсутствие установленной причины двух отказов однотипного характера.

– Записывайте, – сказал Дементьев.

Щукин записал.

Генеральный директор закрыл глаза.

Я знал, что это значит в цифрах, потому что за три месяца научился считать такие вещи.

Приостановка приёмки – это остановка отгрузки. Остановка отгрузки – это отсутствие поступлений по контракту. Отсутствие поступлений при работающем производстве – это минус сорок миллионов в месяц, которых у завода не было.

И это второй раз за полгода. В июле уже было.

– Сроки? – хрипло спросил Виктор Степанович.

– Приёмка возобновляется после установления причины и выполнения корректирующих мероприятий, – сказал Щукин. – Срок не устанавливается.

– Государственные испытания двадцатого ноября?

– Программа государственных испытаний остаётся в силе, – сказал Дементьев. – Двадцать девять суток. Если к этой дате вы не выставите десять исправных изделий, тема будет вынесена на коллегию с рекомендацией о передаче площадки.

Он обвёл кабинет взглядом.

– Я не хочу этой рекомендации, – сказал он неожиданно. – Мне не нужна вторая площадка, которая будет полгода разворачивать производство. Мне нужна ваша. Но мне нужна такая ваша, которая понимает, что она делает.

Он повернулся ко мне.

– Кузнецов.

– Я.

– Двадцать третьего сентября, на полигоне, я вам сказал одну вещь. Вы помните какую?

Я помнил.

– Не искать виноватого. Искать причину.

– Вы искали причину?

Я стоял в кабинете, где сидели восемь человек, и смотрел ему в лицо.

И сказал правду.

– Я искал виноватого, товарищ полковник.

Дементьев молчал секунды три.

– Спасибо, – сказал он. – Это первый честный ответ за сегодня.

Он застегнул бушлат.

– У вас была версия, – сказал полковник, глядя на меня. – Версии больше нет.

Он пошёл к двери.

– Что у вас есть?

В цех я зашёл в половине десятого вечера.

Сам не знаю зачем. Надо было домой, а я пошёл в цех.

Вторая смена на «Орлане» не работала – сборку остановили в тот же день, как только приостановили приёмку, – но в основном пролёте шла обычная жизнь: собирали редукторы, шипела пневматика, гудела вентиляция.

Я прошёл вдоль ряда столов.

И понял, что на меня смотрят.

Не открыто. Заводские так не смотрят. Просто вдоль всего пролёта, стол за столом, люди на секунду поднимали голову, встречались со мной глазами и опускали обратно.

Это было хуже, чем если бы кто-то что-то сказал.

У третьего ряда стоял Михалыч – уже переодетый, в куртке, с сумкой, явно шёл домой.

– Лёх.

– Привет, Михалыч.

Он потоптался.

– Правда говорят, семнадцатый развалился?

– Правда.

– И что теперь?

– Приёмку остановили. Всю. Со вчерашней ночи.

Старый сборщик помолчал, глядя куда-то в сторону конторки.

– Лёх, – сказал он наконец. – Я тебе одну вещь скажу, а ты не подумай ничего.

– Говори.

– Я шестнадцатого этот контроллер ставил. – Он посмотрел мне в лицо. – Своими руками, операция тридцать четыре. У меня в журнале роспись стоит.

– Знаю.

– И браслет у меня был. И площадку я утром проверял, зелёный горел. И Петровна после меня смотрела, полноту стыковки щупом мерила.

Он поправил сумку на плече.

– Я не оправдываюсь. Я к тому, что если там опять скажут «статика» – то это не по нам. Мы всё делали, как ты велел.

– Не скажут, – сказал я. – Статика ни при чём. Мы это сегодня и доказали.

Михалыч кивнул, но не сдвинулся.

– А что при чём?

Я стоял посреди цеха и не знал, что ему ответить.

Ему – конкретному человеку, который тридцать один год собирает изделия руками и который сегодня весь день думал, не он ли виноват.

– Пока не знаю, – сказал я. – Но узнаю. И когда узнаю – приду и скажу тебе первому.

– Ладно, – сказал Михалыч. – Приходи.

Он пошёл к выходу и на полпути обернулся.

– Лёх. Ты только не ищи опять, кто где стоял. Ты в тот раз ищи, почему железо сдохло. Ты ж это умеешь.

Я вышел из административного корпуса в одиннадцатом часу.

Ночь была ясная и морозная. Над заводом стояли крупные звёзды, и дыхание шло паром, и под ногами хрустел прихваченный ледком асфальт.

Я дошёл до первого корпуса и открыл дверь лаборатории.

Свет горел.

Женя сидела за своим столом, не сняв бушлата, и смотрела в стену.

Я сел напротив.

Мы молчали, наверное, минуты полторы.

– Я подписал акт третьим, – сказал я наконец. – Девятого октября. Я стоял перед комиссией и докладывал про механизм скрытого повреждения, и все выдохнули, и я выдохнул вместе со всеми. Потому что версия снимала вину с меня.

Женя не шевелилась.

– Вы мне восемнадцатого принесли тетрадь с обратимостью, – продолжал я. – Я всё понял тогда же, на второй минуте. И начал искать возражения.

Я положил руки на стол.

– Женя. Привезите тетрадь.

Она повернулась ко мне.

– Завтра привезу, – сказала она.

– И ещё. Стенд. Камера, полная нагрузка, генератор пульсаций в шине питания. Вы говорили – неделя работы.

– Неделя, если вдвоём.

– Начинаем завтра с утра.

Она долго смотрела на меня.

– Алексей Михайлович. Вы понимаете, что если это подтвердится, то виноваты будете вы?

– Понимаю, – сказал я.

– И вы всё равно хотите это проверить?

Я подумал.

– Нет, – сказал я честно. – Не хочу. Но проверю.

Двадцать девять суток до государственных испытаний.

Приёмка остановлена. Отгрузки нет. Двенадцать бортов стоят в цеху, и никто не знает, что с ними.

А у меня в ящике лежит неподписанное заявление инженера, без которого я это не вытяну.

Глава 17
Партия кристалла

Стенд мы собирали шесть суток.

Он получился уродливый.

Основа – та самая настольная термокамера, у которой Женя выпилила заднюю стенку и вварила гермоввод на двадцать четыре канала. Внутрь вставала плата в жгуте, а снаружи к гермовводу подключалось всё остальное: лабораторный блок питания, имитатор нагрузки, генератор пульсаций и осциллограф.

Имитатор нагрузки Женя собрала из четырёх силовых модулей, снятых со списанных регуляторов хода. Они жрали ток по реальной циклограмме полёта – не ровно, а рывками, как жрут двигатели, когда автоматика парирует крен.

Генератор пульсаций – самодельная плата на куске текстолита, которая наводила в шину питания те самые помехи, что наводят четыре работающих регулятора.

И главное – программная нагрузка. Вадик выпросил в КБ у Рубцова тестовую прошивку, которая гоняла контроллер в режиме полного вычислительного цикла: двести раз в секунду считать контур управления, одновременно вести обмен по четырём шинам, одновременно писать телеметрию.

– Вот теперь ей плохо, – сказала Женя, глядя на осциллограмму. – Теперь она работает так, как в воздухе.

Мы работали по восемнадцать часов.

Я в этом стенде делал руками всё, что не требовало понимания схемотехники: варил кронштейны, сверлил, тянул проводку, подгонял гермоввод по месту. Женя паяла и настраивала.

На четвёртые сутки она впервые за две недели заговорила со мной не по работе.

– Алексей Михайлович.

– М?

– Вы у меня в гараже, в первый день, сказали одну вещь. Что там, в ноябре, поднимется машина, в которой будет моя подпись.

– Говорил.

– Вы это тогда придумали, чтобы меня зацепить?

Я отложил паяльник.

– Нет, – сказал я. – Я так думал.

– А сейчас?

– И сейчас думаю. Просто я три недели вёл себя так, будто не думаю.

Она кивнула и вернулась к плате.

Больше мы об этом не говорили.

Параллельно со стендом я делал вторую работу.

Я поднимал документы. Все, с самого начала.

Это было унизительное занятие, потому что перепроверять приходилось себя.

Я разложил на столе в кабинете всё, что касалось партии от одиннадцатого сентября: восемнадцать листов документарного протокола, двадцать два листа геометрии, шесть шлифов, спектрограмму, полсотни протоколов функционального прогона, упаковочные листы, сертификаты, таможенную декларацию.

И начал читать заново, строчка за строчкой, с карандашом.

Три дня.

Ничего.

Всё сходилось так же безупречно, как сходилось одиннадцатого сентября. Номера партий, количества, печати, контрольные коды, прослеживаемость от сертификата до изделия.

На четвёртый день я пошёл в цех.

Не в зону сборки – в цеховой архив. Туда, где в шкафах лежат журналы, которые никто никогда не открывает: журналы предъявления, журналы операционного контроля, журналы сдачи смены.

Я взял журнал операционного контроля ОТК по участку «Орлана» и сел с ним прямо там, между шкафами, на табурет.

Почерк Зинаиды Петровны я узнал сразу: мелкий, наклонный, очень ровный, с твёрдыми нажимами, какому учили в школе шестьдесят лет назад.

Страница за страницей. Даты, номера бортов, номера операций, отметки о приёмке, подписи.

Двадцатое октября.

«Прим.: в партии контроллеров (акт ВК от 12.09, уп. лист 4412) присутствуют изделия трёх различных кодов даты изготовления (нед. 07, 22, 31). Изделия перемешаны в пределах одной упаковки. Нарушений требований КД и ТУ не выявлено».

Я сидел на табурете в архиве и смотрел на эту строчку.

Двадцатое октября.

Она написала это двенадцать дней назад. Написала аккуратно, по всем правилам, в своём журнале, в своей зоне ответственности. Никому не побежала докладывать – потому что нарушения не было и потому что лезть в чужую зону она считала неправильным.

И была права. Совершенно права.

А я, начальник службы входного контроля, за эти двенадцать дней ни разу не открыл журнал операционного контроля.

Хотя сам же в сентябре писал в приказе про границу по складу комплектации и про то, что ОТК ловит брак на готовом изделии и приходит ко мне с претензией.

Граница работала. Просто по ней никто не ходил.

Я поднял голову и минуты две смотрел в стену.

Потом достал телефон.

– Женя. Бросайте всё. Мы неправильно формируем выборку.

Мы переделали план испытаний за вечер.

Раньше он выглядел так: взять из партии двадцать плат случайным образом и прогнать.

Теперь он выглядел иначе.

– Три группы, – говорил я, черкая на листе. – По коду даты. Седьмая неделя, двадцать вторая, тридцать первая. Внутри каждой группы – по шесть штук. Гоняем группами, не вперемешку.

– Смысл?

– Смысл в том, что если в партии два кластера, то они должны с чем-то коррелировать. – Я постучал карандашом по листу. – Ваши три аномальных борта – второй, шестой и седьмой. Давайте поднимем паспорта и посмотрим, какие коды дат стояли на них.

Паспорта мы подняли к полуночи.

Борт номер два: контроллер, код даты – седьмая неделя.

Борт номер шесть: седьмая неделя.

Борт номер семь: седьмая неделя.

Борт номер десять – тот, который лежал в степи: седьмая неделя.

Женя медленно положила паспорт на стол.

– Четыре из четырёх, – сказала она.

– А остальные шесть?

Мы проверили остальные шесть.

Двадцать вторая. Тридцать первая. Двадцать вторая. Двадцать вторая. Тридцать первая. Тридцать первая.

Ни одной седьмой.

В лаборатории было слышно, как гудит трансформатор в блоке питания.

– Это оно, – сказала Женя.

– Это корреляция, – сказал я. – Не доказательство. Доказательство – когда мы воспроизведём отказ на стенде.

Стенд запустили двадцать девятого октября в шесть утра.

Мы не ложились.

Протокол вёл Марк Борисович – я специально его позвал, потому что понимал: если это подтвердится, мне понадобится человек с метрологическим клеймом, который распишется за каждую цифру.

Старик пришёл в полшестого, в свежем халате, с очками на изоленте, и сел за стол с журналом.

– Ну, – сказал он. – Показывайте.

Первая группа – двадцать вторая неделя. Шесть плат.

Каждую: установка в жгут, закрытие камеры, выход на минус тридцать, выдержка сорок минут, включение полной вычислительной нагрузки, включение имитатора силовой нагрузки, включение генератора пульсаций.

И снятие параметров каждые пять минут в течение часа.

Первая плата.

Время отклика на плюс двадцати двух: сто двенадцать микросекунд.

На минус тридцати под нагрузкой: сто двадцать одна.

Рост восемь процентов.

– В норме, – сказал Марк Борисович и записал.

Вторая. Сто тринадцать – сто двадцать. Семь процентов.

Третья. Девять процентов.

Четвёртая, пятая, шестая – от семи до десяти.

– Группа двадцать два: разброс параметров в пределах нормы, аномалий не выявлено, – продиктовал метролог.

Вторая группа – тридцать первая неделя. Шесть плат.

От шести до одиннадцати процентов.

– Аномалий не выявлено.

Было половина второго дня. Мы работали восемь часов.

Женя достала из ложемента первую плату третьей группы.

На корпусе главной микросхемы стояла лазерная маркировка, и в ней, четвёртым блоком, – код даты. Седьмая неделя.

– Ставлю, – сказала она.

Камера закрылась. Пошёл холод.

Минус тридцать. Выдержка сорок минут.

Нагрузка.

Я смотрел на экран.

Первые пять минут – сто восемнадцать микросекунд. Рост пять процентов. Нормально.

Десятая минута – сто двадцать шесть.

Пятнадцатая – сто тридцать девять.

Двадцатая – сто сорок восемь.

– Растёт, – сказал Марк Борисович.

Двадцать пятая минута – сто пятьдесят семь.

Тридцатая – сто шестьдесят три.

– Записывайте всё, – сказал я. – Каждую точку.

Тридцать пятая – сто семьдесят.

Сороковая – сто семьдесят четыре.

И встало.

Дальше не росло. Сто семьдесят четыре, сто семьдесят три, сто семьдесят пять.

В допуске.

Верхняя граница по техническим условиям – двести микросекунд.

– Чёрт, – тихо сказала Женя.

– Ждём, – сказал я. – Час.

Мы ждали час.

Сто семьдесят четыре. Сто семьдесят шесть. Сто семьдесят три.

– Снимаем, – сказала Женя. – Формально это годное изделие.

– Не снимаем, – сказал я. – Добавьте пульсаций.

– Мы на номинале по ТУ.

– Добавьте до верхней границы допуска по ТУ. Не выше. Мы имеем право гонять изделие в пределах паспортного режима.

Женя посмотрела на меня.

Потом крутанула ручку генератора.

Уровень пульсаций в шине питания пошёл к верхней границе – той самой, которая записана в технических условиях и которую изделие обязано держать.

Сто восемьдесят две.

Сто девяносто одна.

Сто девяносто восемь.

Двести шесть.

– Вышли за допуск, – сказал Марк Борисович и подчеркнул строчку в журнале.

Двести девятнадцать.

Двести сорок.

А на сорок четвёртой минуте цифры на экране погасли, и вместо них пошла ровная строка ошибки.

– Не отвечает, – сказала Женя.

Она произнесла это очень тихо.

В лаборатории стало так тихо, что было слышно, как щёлкает компрессор термокамеры.

– Включите тепло, – сказал я.

Женя поставила плюс двадцать.

Через двадцать две минуты, когда камера прогрелась, плата ответила.

Время отклика – сто тринадцать микросекунд.

Норма.

Идеальная, абсолютная норма. Как будто ничего не было.

Марк Борисович снял очки и долго тёр переносицу.

– Обратимо, – сказал он.

– Обратимо, – подтвердила Женя.

Я стоял и смотрел на экран.

– Остальные пять, – сказал я. – По тому же профилю.

Из шести плат седьмой недели по профилю «минус тридцать плюс полная нагрузка плюс пульсации на верхней границе допуска» ушли в отказ четыре.

Пятая вышла за допуск по времени отклика, но не отказала.

Шестая отработала чисто.

– Две трети, – сказала Женя.

– Выборка шесть штук, – сказал я. – Надо тридцать.

– Тридцать – это трое суток.

– Значит, трое суток.

Мы прогнали тридцать.

К первому ноября у нас был протокол на сорок один лист, подписанный главным метрологом завода, где чёрным по белому стояло:

«Изделия, имеющие код даты изготовления 07, при совместном воздействии пониженной температуры, полной вычислительной нагрузки и пульсаций питания в пределах допуска по ТУ демонстрируют деградацию быстродействия с выходом за пределы допуска и последующим отказом. Отказ обратимый. Изделия групп 22 и 31 в тех же условиях аномалий не демонстрируют. Доля отказов в группе 07 – 19 из 30 (63%)».

Теперь оставалось понять, почему.

В Центральную заводскую лабораторию мы пошли второго ноября.

ЦЗЛ у нас была старая, хорошая, ещё советской постройки, с вытяжными шкафами, кислотами и людьми, которые умеют с ними работать.

Я попросил вскрыть корпуса.

– Вам чего вскрыть? – не понял начальник ЦЗЛ.

– Микросхемы. Надо посмотреть кристалл.

Он посмотрел на меня как на человека, который просит вскрыть яйцо, не разбив скорлупу.

– Дымящая азотная, – сказала Женя. – Шестьдесят градусов, капельно, на корпус. Компаунд растворяется, кристалл и рамка остаются. Работа на полчаса, если вытяжка нормальная.

Начальник ЦЗЛ посмотрел на неё уже иначе.

– Умеете?

– Делала.

Вскрывали четыре штуки: две из группы двадцать два, две из группы ноль семь.

Я смотрел, как в вытяжном шкафу на тёмном корпусе микросхемы, закреплённой в держателе, расползается капля кислоты, и чёрный компаунд оседает бурой кашей, и из-под неё постепенно проступает то, что всю жизнь находилось внутри.

Кристалл.

Прямоугольник кремния размером с гречневое зерно, серо-голубой, с радужным отливом. От него к рамке выводов шли золотые проволочки толщиной в четверть человеческого волоса.

Мы промыли, высушили и положили под металлографический микроскоп.

Марк Борисович сел к окулярам первым.

Он смотрел долго.

– Ну? – не выдержал я.

– Иди сюда, – сказал он.

Я сел к окулярам.

Под увеличением кристалл перестал быть прямоугольником и стал городом: ровные кварталы структур, широкие шины металлизации, по краю – рамка контактных площадок.

А в нижнем правом углу, на свободном поле кремния, стояла надпись. Такая же лазерная, как на корпусе, только микроскопическая: буквы и цифры, которые производитель наносит прямо на пластину.

– Сравни, – сказал Марк Борисович.

Мы положили рядом второй образец, из группы двадцать два.

Та же структура. Тот же кристалл. Та же топология – я сравнивал квартал за кварталом.

А надпись в углу другая.

Не сильно. Три последних символа.

И ещё одно.

На кристалле из группы ноль семь, на самом краю, у угловой контактной площадки, стояла точка.

Маленькая, круглая, выжженная лазером, диаметром микрон двадцать.

На кристалле из группы двадцать два её не было.

– Что это? – спросил я.

Марк Борисович выпрямился.

– Это, Лёша, метка, – сказал он. – Я такие видел в семьдесят девятом, на заводе полупроводников, куда нас на практику возили. Правда, тогда их ставили иголкой.

– Метка чего?

– Отбраковки.

Я не сразу понял.

– Они же не сразу режут пластину на кристаллы, – сказал метролог. – Они сначала её тестируют прямо на пластине, зондами. Каждый кристалл. И те, которые не прошли, помечают, чтобы потом не поставить в корпус.

Он постучал пальцем по столу.

– Раньше каплю краски ставили. Теперь, видать, лазером.

Женя медленно опустилась на стул.

– То есть они прошли по функционалу, – сказала она, – но не прошли по чему-то ещё.

– По температурному диапазону, – сказал я.

Я это не предположил. Я это просто вслух произнёс, потому что всё уже сошлось.

Кристалл, который работает. Кристалл, который выдаёт все паспортные параметры. Кристалл, который отказывает только при совместном действии холода, нагрузки и пульсаций.

Кристалл, забракованный изготовителем по температурному скринингу и помеченный им как негодный для индустриального диапазона.

И потом, вместо того чтобы уйти в утилизацию, упакованный в корпус, промаркированный заводским лазером с заводским артикулом и заводским кодом даты, и проданный.

Как новый.

– Это не подделка, – сказала Женя. – Это настоящий завод, настоящий корпус, настоящая маркировка. Просто внутри лежит то, что должно было уехать в дробилку.

Я сидел в ЦЗЛ и очень медленно осознавал главное.

Не то, что нас обманули. Это было вторично.

Главное было другое.

Моя методика входного контроля проверяла документы – они были настоящие. Проверяла упаковку – она была заводская. Проверяла маркировку под микроскопом и ацетоном – она была нанесена изготовителем. Проверяла геометрию, компланарность, покрытие контактов, шлифы, состав припоя – всё было идеальным, потому что всё это делал настоящий завод.

Я построил систему контроля, которая с абсолютной надёжностью проверяла корпус.

А работает кристалл.

Мне это сказали второго сентября. В гараже. Женщина, которую я в тот день приехал нанимать.

«Алексей Михайлович. Вы меряете корпус. А работает кристалл».

Я тогда ответил, что это резонно и что мы добавим потом, когда встанем на ноги.

Потом она повторила это третьего сентября, в лаборатории, над эталоном.

Потом одиннадцатого, в час ночи, над пятьюдесятью протоколами.

Потом восемнадцатого октября, с тетрадкой в клетку.

Четыре раза.

Я вышел из ЦЗЛ и сел на лавку в коридоре.

Достал блокнот и начал считать.

Партия от одиннадцатого сентября: тысяча двести контроллеров. Доля изделий с кодом даты ноль семь по выборке – около трети. Значит, примерно четыреста штук.

Из партии собрано бортов: десять первой очереди и двенадцать второй.

Двадцать два.

Из них разбились два.

Двадцать стоят в четвёртом цеху.

Вероятность того, что в конкретном борту стоит изделие седьмой недели, – одна треть. Значит, из двадцати оставшихся примерно в семи.

Семь машин, которые двадцатого ноября должны подняться в воздух перед представителями заказчика.

Я закрыл блокнот.

Двадцать шесть суток до государственных испытаний.

И мне надо было идти к полковнику Дементьеву и говорить, что причина найдена.