Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"
Автор книги: Александр Колючий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Это, наверное, и было самое тяжёлое.
Потому что если бы он давил – я бы упёрся. Если бы он требовал – я бы перепроверил. Если бы он попытался меня купить, как Самохин в июле, – я бы включил диктофон.
Он ничего этого не сделал.
Он просто мне поверил, и я взял эту веру и расписался за неё.
Домой я попал в одиннадцатом часу вечера.
В общаге пахло всё тем же – табаком и жареной рыбой. Я скинул ботинки, не включая свет, и сел на кровать.
Гудели ноги. Ныла поясница. Перед глазами всё ещё плыли строчки протокола.
Но внутри было хорошо.
Я закрыл первую партию. Сорок семь позиций номенклатуры, тысяча двести плат, двенадцать паллет – всё прошло через мой стол, и ни одна железка не попала в цех, пока я не сказал, что можно.
За сорок лет прошлой жизни у меня не было такого дня.
Я лёг, не раздеваясь, и заснул через три минуты – впервые за две недели без снотворного, без мануала, без счётчика в голове.
Семьдесят суток до государственных испытаний.
А в четвёртом цеху, в зоне сборки с антистатическим линолеумом и медной сеткой под ним, уже стояла первая паллета с моей красной печатью на упаковочном листе.
Глава 6
Первая птица
Михалыч сорвал резьбу на четвёртой минуте.
Не со зла. Не по глупости. Он тридцать один год собирал кислородную аппаратуру высокого давления, где всё держится на затяжке, где недотянутая гайка – это утечка, а утечка – это труп в кабине. У него в руках жил рефлекс, вбитый тремя десятилетиями: дотяни до упора и добавь четверть оборота.
Он взял отвёртку, вставил винт М3 в стойку под платой полётного контроллера и дотянул до упора.
Стойка была из алюминиевого сплава Д16Т, а винт – стальной.
Раздался короткий, мягкий хруст. Такой звук издаёт мокрый песок, если на него наступить.
– Твою мать, – сказал Михалыч.
Он вынул винт и посмотрел на него. На резьбе висели серые алюминиевые крошки.
– Стоп, – сказал я. – Все стоп. Руки убрали.
В зоне сборки стало тихо.
Зона появилась три дня назад и выглядела как инородное тело.
Четвёртый цех – это бетон, серые стены, промасленный воздух, гул вентиляции и запах СОЖ, который въелся в перекрытия за шестьдесят лет. А в дальнем пролёте, за прозрачной перегородкой из поликарбоната, теперь был другой мир: светлый антистатический линолеум с медной сеткой под ним, столы с рассеивающим покрытием, вытяжки для пайки, ионизаторы, мягкий равномерный свет.
И восемь мужиков в белых халатах с токопроводящей нитью, в специальной обуви и с браслетами заземления на запястьях.
Каждого браслета за смену надо было проверять дважды: встал на контрольную площадку у входа, приложил палец, посмотрел на зелёный светодиод. Не загорелся – не зашёл.
Мужики восприняли это как личное оскорбление.
– Лёха, – сказал мне Степаныч в первое же утро, вытягивая руку с браслетом. – Я тридцать пять лет железо собираю. Меня током било три раза, я жив. А тут провод к руке привязывают. Я что, теперь на привязи?
– На привязи, Степаныч.
– Обидно.
– Пять тысяч вольт, – сказал я. – Ты прошёл по линолеуму в шерстяном свитере и накопил на себе пять тысяч вольт. Ты этого не чувствуешь, потому что ток микроскопический. А транзистору в контроллере хватает ста вольт, чтобы в нём образовалась дырка.
– И что?
– А то, что он после этого работает. Вот в чём вся подлость. Он работает неделю, месяц, два. А потом от вибрации дырка растёт, и он отказывает. В воздухе.
Степаныч подумал.
– Это как микротрещина, что ли?
– Именно так. Это микротрещина, которую не видно даже в микроскоп.
Он посмотрел на браслет другими глазами.
– Ну тогда ладно, – сказал он. – Тогда пусть.
Вот за что я люблю заводских стариков: им не надо приказывать, им надо объяснить физику. Объясни – и он сам будет следить, чтобы никто не снял браслет.
Вадик сидел на низком табурете в метре от Михалыча.
На коленях – планшет с зажимом, в руке – карандаш, рядом на полу секундомер и рулон миллиметровки. Белый халат, очки, взъерошенные волосы.
Он не руководил. Он смотрел.
Это была моя идея и, пожалуй, единственная за ту осень, которой я до сих пор горжусь.
Техпроцесс на «Орлан» нам никто не дал. Головное КБ прислало конструкторскую документацию – чертежи, схемы, спецификации, – и на этом всё. Как собирать, в какой последовательности, каким инструментом, за какое время – это завод должен придумать сам.
Обычно это делается так: технолог садится в бюро, раскладывает чертежи и пишет карту. Красивую, стройную, по всем правилам. А потом её несут в цех, и сборщик, прочитав операцию номер семнадцать, говорит короткое слово, потому что подлезть в указанное место человеческой рукой физически нельзя.
Я сказал Вадику: садись рядом с Михалычем и пиши с натуры.
– Как это – с натуры?
– Он собирает, ты записываешь. Что делает, чем, сколько по времени, где матерится. Где матерится – отмечай отдельно, это самое ценное.
– Почему самое ценное?
– Потому что там, где мужик матерится, там неудобно. А там, где неудобно, там через полгода будет брак.
Вадик тогда посмотрел на меня как на сумасшедшего.
А сейчас сидел на табурете четвёртый час и исписал уже одиннадцать листов.
– Михалыч сорвал резьбу, – сказал он вслух, записывая. – Операция… сейчас… восемнадцатая. Крепление платы контроллера к раме. Время от начала – четыре минуты двадцать секунд.
– Ты это в карту вставишь? – мрачно спросил Михалыч.
– Вставлю.
– Что я мудак?
– Что операция небезопасная, – сказал Вадик, не поднимая головы. – Ты не виноват.
Я подошёл и взял из его рук сорванную стойку.
– Он не виноват, – подтвердил я. – Виноват я. Смотрите сюда, мужики, это важно.
Я поднял стойку повыше.
– В кислородной аппаратуре у нас что? Сталь по стали, латунь по латуни, момент затяжки четыре-пять килоньютонов, медная прокладка сминается и держит. Тянешь от души – правильно делаешь.
Я положил стойку и взял винт.
– А здесь – сталь по алюминию, резьба М3, глубина шесть миллиметров. Момент затяжки – ноль целых восемь десятых ньютон-метра. Это меньше, чем вы прикладываете, когда крышку от банки с огурцами откручиваете.
– Сколько-сколько? – переспросил Саня.
– Ноль восемь. Рукой этого не почувствует никто. Ни Михалыч, ни я, ни господь бог.
Я повернулся к Вадику.
– Пиши: требуется отвёртка с ограничением крутящего момента. Динамометрическая, с преднастройкой, диапазон от ноль трёх до полутора. Восемь штук на участок плюс две в резерв.
– Таких на заводе нет, – сказал Вадик.
– Значит, надо купить. Пиши второе: до получения инструмента операция восемнадцать выполняется только с контролем каждого винта тарированным ключом, по одному экземпляру на бригаду.
– А если не купят?
Я посмотрел на него.
– Вадим. Ты технолог. Ты написал в карте, что для операции нужен инструмент с ограничением момента. Если его не купят и сборщик сорвёт резьбу – виноват будет не сборщик и не ты. Виноват будет тот, кто не купил.
Вадик помолчал секунду.
Потом аккуратно, печатными буквами, вывел в листе: «Требование обязательное. Без выполнения операция не может быть аттестована».
И подчеркнул.
Полгода назад этот человек вычёркивал из паспортов вибрационные испытания чёрным маркером, потому что ему так велели.
Отвёртки я выбил за сутки.
Не через снабжение – через снабжение это был бы месяц. Я пошёл к Резникову с одним листом, на котором было написано: инструмент, цена, срок поставки, и внизу – стоимость одного сорванного резьбового соединения в собранном изделии.
Резников прочитал и подписал, не задав ни одного вопроса.
– Вы заметили, – сказал он, возвращая лист, – что стали приходить ко мне с цифрами?
– Заметил.
– Продолжайте.
Сборку первого борта мы вели шесть суток.
По-хорошему, на неё нужно было двое. Аппарат не такой уж сложный: несущая рама из алюминиевого профиля и композитных панелей, четыре моторамы, четыре бесколлекторных двигателя, четыре регулятора хода, полётный контроллер, модуль телеметрии, инерциальный блок, аккумуляторный отсек, жгуты, антенны, целевая нагрузка.
Но мы собирали не борт. Мы писали техпроцесс.
Каждая операция делалась по три раза. Первый – как получится. Второй – с секундомером. Третий – после того, как Вадик придумывал, что поменять.
На двадцать третьей операции – укладке силового жгута – Михалыч вслух сказал всё, что думает о конструкторах.
– Ты глянь, – он держал в руках жгут и показывал на раму. – Вот сюда он должен лечь. А тут угол острый, кромка нешлифованная. Я его сюда уложу, он мне через месяц изоляцию перетрёт.
Вадик записал.
Через два часа он принёс эскиз пластиковой окантовки на этот угол, нарисованный от руки на миллиметровке.
– Кондуктор для укладки, – сказал он. – И вот такая вставка на кромку. Её можно на нашем же термопласте отлить, у нас пресс-форма под мелочёвку есть.
– Это отклонение от чертежа, – сказал я.
– Нет, – Вадик помотал головой, и я увидел, что он к этому готовился. – Это технологическая оснастка. Конструкцию изделия мы не меняем, мы меняем способ сборки. Право завода.
Я посмотрел на эскиз.
Он был корявый. Линии от руки, размеры проставлены кое-как, шрифт не чертёжный.
Но он был правильный.
– Делай, – сказал я.
На тридцать первой операции мы встали на четыре часа.
Разъём инерциального блока по чертежу стыковался вслепую: плата уже закрыта панелью, и сборщик заводит ответную часть на ощупь, в щель шириной сорок миллиметров.
Саня попробовал. Не попал. Попробовал второй раз. Попал, но перекосом, и на третьем контакте осталась риска.
– Стоп, – сказал я. – Вадик, смотри. Вот это – самая опасная точка во всём изделии.
– Почему? Риска же маленькая.
– Потому что она маленькая. – Я вынул разъём и поднёс под лампу. – Если бы он его сломал, мы бы это увидели и заменили. А риска на контакте – это нарушение покрытия. Там через полгода в атмосферной влаге вырастет окисел, сопротивление перехода поползёт вверх, и в какой-то момент инерциальный блок начнёт врать. Не отказывать – врать. Понимаешь разницу?
Вадик побледнел.
Он понимал. Вот в чём было дело: за прошедшие полгода он научился понимать.
– Нужен направляющий кондуктор, – сказал он. – Чтобы разъём заходил только по оси и только до упора.
– Рисуй.
Он рисовал его полтора часа, потом ещё два часа мы вдвоём доводили эскиз, потом отдали в инструментальный цех, и там за сутки сделали простую железку из дюраля, которая превращала операцию «попади вслепую» в операцию «вставь в паз».
Хронометраж после этого упал с трёх минут сорока секунд до пятидесяти секунд.
А главное – стал повторяемым. Пятьдесят секунд у Сани, пятьдесят три у Михалыча, сорок восемь у Степаныча.
Вот это и есть техпроцесс. Не бумага. Повторяемость.
Восемнадцатого сентября, в четыре часа дня, первый «Орлан» стоял на стапеле.
Я смотрел на него и, честно говоря, не понимал, что чувствую.
Он был некрасивый. Тяжёлый, угловатый, с четырьмя толстыми лучами и приземистым корпусом, больше похожий на трактор, чем на птицу. Матовая серо-зелёная композитная обшивка, тёмные винты, короткие антенны.
В нём было девятьсот с лишним деталей. Четыреста двадцать из них прошли через мой стол.
Мужики стояли вокруг молча.
– Ну что, – сказал наконец Михалыч. – Полетит?
– Через три дня узнаем.
– А если не полетит?
– Тогда будем разбираться, почему.
За перегородкой, в основном пролёте, шла обычная жизнь. Звенели ключи, шипела пневматика, кто-то ругался у конторки из-за наряда. Кислородные редукторы, клапаны вдоха, вентили высокого давления – всё то, что этот цех делал шестьдесят лет.
А здесь, за поликарбонатом, стояла машина с четырьмя двигателями.
Петрович пришёл в начале шестого.
Начальник четвёртого цеха остановился у перегородки, не заходя внутрь – заходить внутрь можно было только в спецобуви, а он был в своих сапогах, – и долго смотрел через прозрачную стенку.
Огромный, в белом халате, натянутом на плечи, с помятой пачкой сигарет в кулаке. Он мял её, вспоминая, что в цеху нельзя, и не выбрасывал.
– Лёха, – позвал он.
Я вышел к нему.
– Это оно?
– Оно.
Петрович смотрел ещё с минуту.
– Знаешь, – сказал он, – я на этом заводе с восемьдесят девятого. Пришёл после армии учеником слесаря. Тут тогда что делали? Редукторы, вентили, маски, клапаны. Железо и резина. Всё, что можно руками потрогать и молотком стукнуть.
Он кивнул на прозрачную стенку.
– А там у тебя мужики в тапочках ходят и провод к руке привязывают.
– Так надо, Петрович.
– Да я понимаю, что надо. – Он смял пачку окончательно и сунул в карман. – Я не про то, Лёха. Я про то, что мы теперь другой завод.
Он произнёс это без радости и без горечи. Ровно.
И я не понял тогда, чего в этом было больше – гордости или потери.
Я думаю, он и сам не понял.
Вечером в лаборатории Женя доделывала стенд для приёмки второй партии.
Я зашёл в половине девятого, поставил на её стол стакан чая с подстаканником и сел напротив.
– Собрали, – сказал я. – Первый готов. Двадцать первого везём на заводские испытания.
– Поздравляю.
– Как у вас?
– Методики пишу. Двенадцать штук, закончила девять. – Она отложила паяльник. – Алексей Михайлович.
– М?
– Вторая партия двадцать шестого.
– Знаю.
– Вы говорили про температурный коридор.
Я помнил. Я действительно говорил и действительно собирался.
– Помню, – сказал я. – Термокамера большая – в плане закупок на четвёртый квартал. Раньше не будет, я узнавал, у них цикл поставки девяносто дней.
– Девяносто дней – это февраль.
– Да.
– А госиспытания в ноябре.
– Да.
Мы помолчали.
– Можно сделать по-другому, – сказала она. – Не камеру. Собрать термостатируемый бокс на элементах Пельтье. Дёшево, я сама спаяю. Минус сорок он не даст, но минус двадцать пять – легко. Этого хватит, чтобы увидеть разницу.
– Минус двадцать пять недостаточно для аттестации.
– Для аттестации недостаточно. Для того, чтобы увидеть, – достаточно.
Я устал. Я в те дни постоянно был уставшим, и это, наверное, было главной причиной всего, что случилось дальше.
– Женя, – сказал я. – Нам нельзя работать по неаттестованной методике на неповеренном самодельном оборудовании. Мы с вами не в гараже. Мы в системе, где за подпись под непредусмотренной операцией сажают. Помните июль? Самохин тоже придумал упростить регламент, и это было технически обосновано с его точки зрения.
– Самохин упрощал, а я предлагаю добавить.
– Отклонение от утверждённого плана контроля – это отклонение в любую сторону.
Она посмотрела на меня поверх стакана.
– Вы сейчас очень правильно говорите, – сказала она. – Я даже не знаю, что возразить.
– Значит, договорились.
– Значит, договорились.
Она взяла паяльник и вернулась к стенду.
Я допил чай и пошёл домой, и всю дорогу мне было неспокойно, и я списал это на усталость.
Шестьдесят четыре суток до государственных испытаний.
Три – до заводских.
Глава 7
Продувка
В испытательном корпусе стоял тот особенный звук, который ни с чем не спутаешь: низкий, на грани инфразвука, гул вибростенда, выходящего на режим.
Двадцать первое сентября. Предъявительские испытания первого образца.
«Орлан» лежал на массивной стальной плите, притянутый к ней восемью хомутами через мягкие прокладки. Четыре двигателя без винтов, обшивка снята с верхней панели – так положено, чтобы можно было видеть внутренности и ставить датчики. Из-под неё торчали тонкие провода акселерометров.
Иван Андреевич, начальник испытательной лаборатории, сидел за пультом и не поднимал головы. После июльской истории с задубевшей медной прокладкой он разговаривал со мной ровно, по делу и без единого лишнего слова, и я его понимал: человек публично получил носом в собственный бардак и до сих пор этого не забыл.
Работал он при этом безупречно. Такие люди обычно и работают безупречно – именно потому, что помнят.
– Программа сто двенадцать, раздел первый, – прочитал он вслух. – Транспортная вибрация. Диапазон от пяти до двухсот герц, ускорение до двух же, длительность по осям – сорок минут на каждую.
– Начинайте, – сказал Щукин.
Военпред стоял у стены, как всегда прямой, с планшетом под мышкой. Он приехал в восемь и с тех пор не присел ни разу.
Стенд завыл.
Сорок минут по оси Z. Сорок по Y. Сорок по X.
Я стоял и смотрел, как на экране пульта ползут графики, и думал о том, что эта проверка – самая понятная мне вещь во всём изделии.
Транспортная вибрация – это не про полёт. Это про то, как аппарат поедет в кузове грузовика по нашим дорогам, и выдержат ли это крепления, разъёмы и пайка. Низкие частоты, большие амплитуды, простая механика.
Родная территория. Я всю жизнь её знал.
В двенадцать сорок стенд затих.
Мы сняли аппарат, положили на верстак, и я полтора часа лазил в него с лупой и фонариком. Проверял каждое резьбовое соединение на ослабление, каждую контровочную точку, каждый разъём на сдвиг.
Ничего.
Красные капли эмали на контргайках, которые Вадик поставил три дня назад, были целы. Ни одной трещины.
– Замечаний нет, – сказал я.
Щукин записал.
– Раздел второй, – прочитал Иван Андреевич. – Прогон силовой установки на нагрузочном стенде.
Это заняло весь день.
Каждый из четырёх бесколлекторных двигателей отработал по циклограмме: холостой ход, тридцать процентов, шестьдесят, девяносто, сто, сброс. Пятнадцать циклов. Вместо винтов на валах стояли балансировочные диски с расчётным моментом инерции.
Женя сидела у осциллографа и снимала с каждого регулятора хода всё, что можно снять: форму тока в фазах, температуру силовых ключей, потребление по шине.
Я стоял рядом и уже понимал большую часть того, что вижу на экране.
Три недели назад я не понимал ничего. Это была та ещё школа – но она работала.
– Первый, – говорила Женя. – Ток фазы на ста процентах – двадцать два и четыре ампера. Температура ключей – шестьдесят один. Пульсации в норме.
– Второй?
– Двадцать два и один. Пятьдесят девять.
– Третий?
– Двадцать два и шесть. Шестьдесят три.
– Четвёртый?
– Двадцать два и два. Шестьдесят.
Разброс между четырьмя двигателями – меньше трёх процентов. Так ведут себя изделия одной хорошей партии.
Я записал.
На третий день дошли до электроники.
Вот тут я впервые в жизни увидел, как проверяют систему управления, и вот тут мне стало по-настоящему интересно.
Испытательная лаборатория поставила стенд полунатурного моделирования: аппарат стоит на столе, двигатели отключены, а вместо реального полёта в контроллер по всем каналам идут сигналы от имитатора. Он думает, что летит. Он получает данные от «датчиков», считает, выдаёт команды на «двигатели», а стенд смотрит, правильно ли он их выдаёт.
Три часа «Орлан» летал, стоя на столе.
Взлёт. Разгон. Разворот. Потеря спутникового сигнала – переход на инерциальную навигацию. Восстановление сигнала. Имитация отказа одного двигателя – переход на аварийную схему управления. Возврат в точку старта. Посадка.
Сто двенадцать пунктов программы.
Он прошёл сто двенадцать из ста двенадцати.
– Занятно, – сказал Щукин, глядя на экран.
Это было самое эмоциональное высказывание, которое я от него слышал.
Двадцать третьего сентября в шестнадцать сорок мы подписали акт.
Он лежал на столе Ивана Андреевича – четыре листа с таблицами и приложениями, – и в нижней части было написано: «Изделие предъявительские испытания выдержало. Замечаний нет».
Расписались все. Начальник ИЛ. Вадик – как технолог. Я – как начальник службы входного контроля. Начальник ОТК – за приёмку.
Щукин расписался последним и поставил свою номерную печать военной приёмки.
– Поздравляю, – сказал он сухо, убирая перо. – Изделие допущено к лётным испытаниям.
И тут я задал вопрос, который надо было задать неделей раньше.
– Товарищ старший лейтенант. А климатика?
Щукин посмотрел на меня.
– Что – климатика?
– В программе предъявительских её нет. Вибрация есть, силовая установка есть, управление есть. Температурных режимов нет.
– Правильно, нет, – он кивнул. – Климатические испытания изделия в сборе относятся к квалификационным и проводятся на площадке заказчика. У вас на заводе, Кузнецов, нет и не может быть камеры, в которую влезет аппарат с размахом два с половиной метра. Такие камеры есть в двух местах в стране.
– То есть до полигона аппарат ни разу не увидит отрицательных температур.
– Увидит, – сказал Щукин. – В полёте. На пяти тысячах метров в конце сентября будет примерно минус двадцать.
Он застегнул планшет.
– Это нормальная практика, Кузнецов. Так работает вся отрасль. Мы не можем проверить всё на земле, поэтому первые полёты и называются испытательными.
Он ушёл.
Я стоял у стола с подписанным актом и думал.
Думал я вот о чём: значит, единственное место, где изделие впервые встретится с морозом, – это воздух над полигоном.
Это была абсолютно правильная мысль.
Я подержал её в голове секунд двадцать и положил в ту же очередь, куда двумя неделями раньше положил температурный коридор Жени. В ту очередь, где лежали дела, которые надо сделать «потом, когда встанем на ноги».
У меня было чистое всё. Документы, геометрия, материал, функционал, вибрация, силовая установка, управление, сто двенадцать пунктов из ста двенадцати и подпись военпреда с печатью.
Человек, у которого всё чисто, не ищет, где грязно. Он идёт отдыхать.
Расчётный листок пришёл двадцать пятого.
Квартальная премия – сто сорок тысяч.
Я смотрел на цифру и в первый момент подумал, что это ошибка бухгалтерии. Потом перечитал основание: «за выполнение особо важного задания, п. 4.2 положения о премировании».
Сто сорок. Плюс оклад девяносто пять. Плюс то, что осталось с прошлого месяца после покупки паяльной станции.
В кармане у меня впервые в этом теле лежала сумма, которую не надо было немедленно на что-то тратить.
Я сел в своём кабинете на третьем этаже – маленьком, с окном на серую стену соседнего корпуса, со столом из ЛДСП – и минут пять просто сидел.
Потом достал телефон и сделал то, чего не делал ни разу за три месяца: позвонил в деревню.
Трубку взяли после седьмого гудка.
– Алло? – голос был настороженный, как у всех, кому редко звонят.
– Здравствуйте, мам, – сказал я, и это вышло у меня неожиданно легко.
Пауза в трубке длилась долго.
– Лёша?
– Я.
– Ты… у тебя всё хорошо?
Вот что она спросила первым делом. Не «где ты пропал». Не «почему не звонишь полгода». Просто – всё ли хорошо.
– Всё хорошо, – сказал я. – На работе повысили. Я теперь начальник службы.
– Начальник, – повторила она. – Надо же.
И замолчала.
Я не знал эту женщину. Я видел её на двух фотографиях в паспорте прежнего Лёхи и в его смутных обрывках памяти, которые за три месяца почти выцвели. Я не имел права называть её мамой, и мне было от этого паршиво.
Но человек, в чьём теле я сидел, не звонил ей шесть лет.
– Я вам денег переведу, – сказал я. – На той неделе.
– Да не надо мне…
– Надо.
Ещё одна пауза.
– Ты не пьёшь? – спросила она очень тихо.
– Не пью, мам. Совсем.
В трубке что-то зашуршало, и я понял, что она отвернулась от телефона.
Мы поговорили ещё минуты три – про огород, про то, что крыша течёт над сенями, про соседку, у которой корова отелилась. Я слушал и записывал в блокнот: шифер, гвозди, узнать, кто в деревне кроет.
Потом попрощались.
Я положил телефон на стол и долго сидел.
Николай Сергеевич, заводской врач, встретил меня в медпункте своим обычным способом:
– О, явился. Живой ещё?
– Живой.
– Садись. Рукав закатывай.
Он померил давление, послушал, посчитал пульс. Хмыкнул. Посмотрел в карту. Снова хмыкнул.
– Сто тридцать на восемьдесят пять, – сказал он. – Пульс семьдесят четыре. Ты, Кузнецов, за три месяца превратился из трупа в почти человека.
– Стараюсь.
– Стараешься он. – Врач захлопнул карту. – Ладно. Убираю тебе две таблетки из четырёх. Остаются утренняя и вечерняя. Через месяц посмотрим, может, и вечернюю сниму.
Он ткнул в меня пальцем.
– Но! Через месяц – это через месяц, а не через два. Придёшь. Не придёшь – я приду сам, и приду с охраной. Понял?
– Понял.
– Ничего ты не понял. – Он вздохнул. – Вас, таких правильных, потом со стендов выносят.
Петрович позвонил в субботу утром.
– Не спишь, начальник?
– Не сплю.
– Собирайся. Через час заеду. Баня.
– Петрович, у меня…
– У тебя ничего у тебя, – отрезал он. – Ты три недели с завода не вылезал. Я узнавал. Собирайся, я мясо замариновал.
«Москвич» затарахтел под окнами ровно через час.
Та же машина, тот же запах бензина, старого кожзама и «Примы», та же кепка. Дача в массиве «Вишенка», те же ворота с облупившейся синей краской, те же яблони.
Только сентябрь вместо июля: трава пожухла, парник пустой, с яблонь опало половина листьев, и в воздухе стоял тот сырой, грибной запах, который бывает только в конце сентября.
Петрович затопил баню, я занялся мангалом.
– Ты изменился, – сказал он, глядя, как я разгребаю угли.
– В смысле?
– Поправился. – Он оценивающе оглядел меня. – Килограммов на восемь, не меньше. И морда человеческая стала.
– На девять.
– Ну вот. – Он удовлетворённо кивнул. – А то в июле на тебя смотреть было страшно. Кожа да кости да глаза бешеные.
Баня была та же, что в июле: чёрный от времени полок, запах дёгтя и берёзовых веников, каменка, которая отзывалась яростным шипением на ковш травяного настоя.
Мы сидели на верхнем полке, и Петрович размахивал веником.
– Ну, рассказывай, – сказал он. – Как оно, в начальниках?
– Работаю.
– Это я вижу. Я про другое спрашиваю. – Он опустил веник. – Лёха, ты когда последний раз в цеху был?
Я задумался.
И понял, что не помню.
То есть был, конечно, – в зоне сборки, за поликарбонатной перегородкой, с Вадиком и Михалычем. А в цеху, в основном пролёте, где шестьдесят человек собирают редукторы, где Оля на реометре, где Саня Горбатый у своего стола, – там я не был, наверное, недели три.
– Давно, – признал я.
– Вот и я говорю. – Петрович плеснул на камни. – Ты в курсе, что Андрея перевели?
– Какого Андрея?
– Мастера твоего бывшего. Который тебя в июле алкашом обзывал.
Я действительно не был в курсе.
– Куда перевели?
– В седьмой, старшим мастером. С повышением, по-хорошему. Две недели как. – Петрович посмотрел на меня через пар. – А ты не знал.
– Не знал.
– Вот. А раньше бы знал в тот же день.
Он сказал это без упрёка. Просто констатировал, как метролог называет показание прибора.
– Ты не думай, я не в обиде, – добавил он. – Это нормально. Человек растёт, у него голова другими вещами забита. Я просто хочу, чтобы ты про это помнил.
– Про что?
– Про то, что завод без тебя живёт, – сказал Петрович. – Вот ты три недели в своей лаборатории сидел, а цех работал. План гнал. Мастера менялись. Кто-то женился, кто-то запил, кто-то уволился. И всё это – без тебя.
Он вытер лицо ладонью.
– Это я тебе не в укор говорю, Лёха. Это я тебе в утешение. Потому что человек, который думает, что без него всё встанет, живёт очень тяжело. И умирает рано.
Я сидел на верхнем полке в облаке пара и не знал, что ответить.
Он ведь даже не догадывался, насколько точно попал.
Именно так я и жил сорок лет. Держал цех собой, лично, каждый день, и был уверен, что иначе нельзя. И умер рано – в тринадцать тридцать две, с папкой в руках, на четвёртом этаже.
А потом оказалось, что без меня всё действительно не встало. Оно просто поехало под откос, потому что держалось на мне, а не на системе.
– Помню, – сказал я. – Я как раз про это и помню, Петрович. Постоянно.
Мясо было отличное.
Петрович выставил на стол запотевшую бутылку и два гранёных стакана – ровно как в июле, – и я ровно как в июле покачал головой.
– Квасу, – сказал я.
– Я так и думал. – Он убрал бутылку обратно, не обидевшись, и достал кувшин. – Ты вообще завязал или по случаю?
– Совсем.
– Молодец.
Он налил себе полстакана – не больше, – выпил и закусил огурцом.
– Слушай, а этот твой… Орлан, – сказал он. – Правда полетит?
– Двадцать девятого узнаем. Везём на полигон.
– И что там?
– Десять бортов. Программа лётных испытаний. Если отработают – идём в серию.
Петрович покивал.
– Ну, с богом. – Он подумал. – А ты сам-то поедешь?
– Поеду.
– Волнуешься?
Я честно прислушался к себе.
И ответил честно:
– Нет.
И вот это, если вдуматься, было самым плохим, что я сказал за всю ту осень.
Потому что я не волновался.
Совсем. Ни капли.
У меня были чистые документы, чистая геометрия, чистый материал, чистый функционал, сто двенадцать пунктов из ста двенадцати, акт с печатью военной приёмки и полсотни протоколов, где разброс параметров не выходил за процент.
Я сделал всё, что должен был сделать. Я сделал даже больше: вскрыл сто двадцать плат вместо восьмидесяти по плану.
Человек, который сделал всё правильно, не волнуется.
Обратно ехали в сумерках.
«Москвич» тарахтел, в открытую форточку тянуло холодом и дымом от костров на участках. Петрович вёл молча, объезжая выбоины.
Я смотрел в окно на пролетающие мимо чёрные тополя и думал о том, что дела идут хорошо.
Первый борт собран и принят. Вторая партия придёт двадцать шестого. Мужики в зоне сборки работают, Вадик пишет нормальный техпроцесс, Женя закрыла девять методик из двенадцати, Марк Борисович перестал читать инструкцию со словарём и начал читать её просто так.
Пятьдесят восемь суток до государственных испытаний.
Двадцать девятого – полигон.
Холодно там будет, подумал я. Конец сентября, степь, ветер. Надо взять бушлат.
И всё.
Больше я ни о чём не подумал.
