Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"
Автор книги: Александр Колючий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Глава 28
Тысяча комплектов
Третья партия пришла четырнадцатого ноября в шесть утра.
Тысяча двести плат, восемь паллет, новый поставщик – Резников нашёл его за неделю через Марата и заплатил вдвое против корейской цены, потому что брал у завода напрямую, малым лотом и срочно.
На пандусе нас было пятеро: Женя, я, Сергей, Руслан и двое новых контролёров, которых кадры оформили накануне.
Женя вскрывала пломбы.
Я стоял рядом и не лез.
Это, кстати, оказалось отдельным упражнением. Два месяца я делал это сам, и руки помнили последовательность: сверить номера, проверить целостность, вскрыть, пересчитать.
А теперь надо было стоять и смотреть, как это делает другой человек, и молчать.
– Номера тросиков совпадают, – сказала Женя. – Все восемь. Оттиски читаются. Вскрываем.
Она делала всё правильно.
Не так, как делал бы я, – иначе. Она начала не с документов, а с выборки: взяла по одной ленте с каждой паллеты и отправила в лабораторию на прогон, ещё до того, как приступила к бумагам.
Я бы так не сделал.
Я бы сначала закрыл документарную часть, чтобы иметь основание, а потом уже щупал железо.
– Почему так? – спросил я, когда она отправила Сергея с лентами.
– Потому что прогон восемь часов, – сказала Женя, не отрываясь от упаковочного листа. – Если запустить его сейчас, то к вечеру у меня будет ответ по существу. А бумаги я и так прочитаю, они никуда не денутся.
Логично.
И мне в голову не приходило.
За восемь суток до государственных испытаний завод работал так, как я за две жизни видел, наверное, раза три.
В четвёртом цеху шла переварка кронштейнов.
Извещение Рубцова пришло по спецсвязи тринадцатого числа в двенадцать сорок, согласованное с заказчиком – Дементьев подписал за сорок минут, что по меркам министерства было скоростью света.
К вечеру того же дня инструментальный цех выдал кондуктор для приварки ребра. Его сделали за девять часов по эскизу, который Вадик отрисовал прямо в цеху, с натуры, положив на верстак снятый кронштейн.
Сварщиков поставили двоих – лучших, из ремонтно-механического, – и работали они в две смены.
Четыре часа на изделие. Снять двигатели, разобрать луч, срубить старый шов, зачистить, приварить ребро, проварить контур, зачистить, проконтролировать, собрать обратно.
Двадцать бортов – три смены.
Я в это время занимался тем, что умел лучше всего: стыковал потоки.
Это скучная работа и невидная. Она состоит из телефонных звонков, из хождения по цехам, из того, чтобы за два часа до того, как участок упрётся в отсутствие какой-нибудь железки, эта железка уже лежала на участке.
Пятнадцатого числа мы чуть не встали на зачистке. Выяснилось, что абразивных кругов нужного зерна на складе четыре штуки, а нужно тридцать.
Я нашёл их в ремонтно-механическом – они лежали там с прошлого года, невостребованные.
Шестнадцатого встали на контроле: капиллярный набор кончился, а его в городе не продают.
Нашёл в испытательной лаборатории соседнего предприятия, съездил сам, привёз.
Семнадцатого чуть не встали на людях: у одного из двух сварщиков заболел ребёнок.
Тут ничего сделать было нельзя, и мы отработали смену вдвоём с оставшимся: он варил, я готовил и зачищал.
Ничего героического в этом не было. Обычная авральная работа, которую на заводах делают постоянно.
Просто раньше я думал, что это и есть управление.
А это не управление. Это затыкание дыр, которое требуется тогда, когда управление было плохим месяц назад.
Пятнадцатого числа, между двумя этими затыканиями, я поехал в ПТУ.
Поехал не потому, что было время. Времени не было совершенно.
Поехал потому, что вечером четырнадцатого Женя сказала одну вещь.
– У меня четверо, – сказала она. – Сергей, Руслан и двое новых. Двое новых не умеют ничего, я их учу третий день. Третья партия – тысяча двести плат. Сплошной прогон по новой методике – это сорок суток при восьми позициях.
– Сорок?
– Сорок. В декабре будет четвёртая партия. В январе пятая. Я физически не смогу.
Она посмотрела на меня.
– Нам нужно минимум восемь человек. И это не наладчики. Это люди, которые понимают, что они делают.
– Где взять восьмерых?
– Не знаю, – сказала Женя. – Это, вообще-то, ваша часть работы.
ПТУ номер двенадцать стояло на той же улице, что и тридцать лет назад.
Трёхэтажное здание пятьдесят восьмого года постройки, серая штукатурка, козырёк над входом, доска с расписанием.
Внутри пахло так, как пахло в этих зданиях всегда: мастикой, мелом, столовой и почему-то мокрой одеждой.
Директор встретила меня без восторга.
– С завода? – спросила она. – Опять за списками?
– В каком смысле?
– К нам с заводов раз в год приезжают, берут списки выпускников и уезжают. А потом ребята приходят на завод, и через полгода половина оттуда сбегает.
– Почему сбегает?
– А вы у них спросите, – сказала директор.
Я попросил показать мастерские.
Она посмотрела на меня подозрительно, но повела.
Слесарная мастерская была на первом этаже.
Двадцать четыре верстака с тисками. Стеллаж с заготовками. Наждак. Сверлильный станок пятьдесят какого-то года, крашенный раз восемь.
За верстаками сидели человек двадцать пацанов лет семнадцати. Пилили.
Мастер производственного обучения, мужик лет шестидесяти в синем халате, ходил между рядами.
– Пётр Николаевич, – представился он. – Вы по какому вопросу?
– По кадровому.
Он посмотрел на мои руки – не на лицо, на руки, – и что-то для себя отметил.
– Ну, смотрите, – сказал он. – Чего у нас есть.
Я походил по рядам.
Пацаны опиливали бруски. Обычное упражнение, с которого начинается слесарное дело: взять заготовку и вывести плоскость.
Восемнадцать из двадцати делали это неправильно.
Не потому, что были неспособные. Потому что их никто не поправлял: один мастер на двадцать человек физически не может подойти к каждому.
Я остановился у третьего верстака.
Парень нажимал на напильник всем корпусом и вёл его по диагонали, и у него на бруске уже был «завал» по обоим краям.
– Можно? – спросил я.
Он растерянно кивнул.
Я взял напильник.
И вот здесь произошла та самая вещь, ради которой, наверное, всё и делается.
Я не собирался проводить урок. Я приехал за восемью людьми.
Но я взял в руки напильник и услышал, как за спиной стало тихо.
Пацаны вокруг перестали пилить и повернулись.
Потому что человек, который приехал в пиджаке, а потом взял инструмент, – это единственное, что в этом возрасте работает безотказно.
– Смотрите, – сказал я.
Я положил брусок в тиски и показал.
– Опора не на кисть. Опора на плечо и на корпус. Нажим на ходе вперёд, на обратном – сброс. Если давить на обратном, вы затупите насечку за смену и завалите край.
Я провёл. Раз, другой, третий.
– И главное – не смотрите на напильник. Смотрите на деталь. Напильник вы и так знаете, где он.
Я снял брусок и положил на поверочную плиту.
Щуп ноль пять не прошёл.
– Вот, – сказал я. – Теперь вы.
И я застрял там на два часа.
Вместо получаса.
Я прошёл по всем двадцати верстакам. Поправил хват у четырнадцати. Показал, как проверять плоскость на просвет, как пользоваться поверочной линейкой, почему нельзя класть напильник на наждак.
Пётр Николаевич ходил за мной и молчал.
Когда прозвенел звонок и пацаны потянулись на улицу, он сказал:
– Вы кто по должности-то?
– Заместитель начальника службы входного контроля.
– А раньше?
– Слесарь.
Он усмехнулся.
– Оно и видно. – Он сел на табурет. – Ну, говорите, чего надо. За такое я вам чего хотите дам.
Взял я четверых.
Не восьмерых – четверых, потому что больше не было.
Двое – третьекурсники, которым до выпуска полгода, и их я оформил учениками с обучением на рабочем месте. Двое – прошлогодние выпускники, которые сейчас работали: один в автосервисе, второй в магазине.
Тех двоих я поехал уговаривать лично, по адресам, вечером.
Первого звали Денис. Работал в автосервисе на выезде из города, менял масло и колодки. Двадцать лет, живёт с девушкой, снимают комнату.
Я нашёл его в яме, под «Сантафе».
– С завода? – Он вылез, вытирая руки. – Не, спасибо.
– Даже не спросишь, сколько?
– А чего спрашивать. – Денис пожал плечами. – У меня тут семьдесят выходит с чаевыми. На заводе сколько, тридцать пять?
– Сорок две.
– Ну вот.
Я не стал спорить.
– Деня, – сказал я. – Один вопрос, и я поеду. Через десять лет ты что будешь делать?
– В смысле?
– В прямом. Тебе тридцать, ты меняешь масло. Дальше что?
Он подумал.
– Свой сервис открою, – сказал он. – Наверное.
– Открой, – сказал я. – Это нормальный план, я серьёзно.
И уехал.
Второго звали Артём. Работал в магазине электроники продавцом-консультантом, жил с матерью в двухкомнатной хрущёвке.
Он открыл дверь и сразу насторожился.
– Вы из ПТУ адрес взяли? Я никому ничего не должен.
– Я с «Металлурга». По работе.
Мы разговаривали на кухне минут сорок.
Он не спрашивал про зарплату. Он спрашивал другое: что конкретно придётся делать, чему будут учить, кто будет учить и сколько времени.
На четвёртом вопросе я понял, что он пойдёт.
– Почему из магазина хочешь? – спросил я под конец.
Артём помолчал.
– У нас там телевизоры, – сказал он. – Я их продаю. А когда их привозят, я их распаковываю и смотрю, как они сделаны внутри. Мне интересно, а там смотреть нечего, там плата на три винта.
Он поднял глаза.
– Мне в ПТУ мастер сказал: у тебя руки есть. А я два года на кассе стою.
Итого трое плюс один.
– Пётр Николаевич, – сказал я на прощание. – У меня к вам просьба. Не разовая.
– Слушаю.
– В июне у вас выпуск. Двадцать человек. Я хочу приехать в феврале и провести с ними четыре занятия. По метрологии и по культуре производства.
– Вы?
– Я. И ещё людей привезу.
Мастер посмотрел на меня.
– А вам это зачем?
– Затем, что мне через год нужно будет двадцать человек, – сказал я. – И я хочу, чтобы они пришли ко мне умеющие держать напильник.
– А если не придут? Если в другое место уйдут?
– Значит, в другом месте будет двадцать человек, умеющих держать напильник, – сказал я. – Это тоже неплохо.
Инструментальный ящик я забрал из кладовой шестнадцатого ноября.
Он пролежал там с августа – с того дня, как меня назначили начальником службы и я сдал его инженеру по инструменту под опись.
Теперь я его забирал обратно, потому что заместитель начальника службы входного контроля, в отличие от начальника, имеет право иметь личный инструмент. И потому что в ближайшую неделю мне предстояло работать руками.
Инженер по инструменту, тот же сухой старик в синих нарукавниках, вынес ящик и поставил на стойку.
– Принимайте.
Я открыл крышку.
Микрометр. Советский штангенциркуль с клеймом знака качества. Набор надфилей – старый, мой. Рядом лежала коробка с новыми швейцарскими, которые я положил туда неделю назад.
Калибры. Щупы. Индикаторная головка. Плоская отвёртка, которой я в июле разбирал разорванный редуктор при военном прокуроре.
Я провёл рукой по ложементам.
– Всё на месте? – спросил старик.
– Всё.
– Распишитесь.
Я расписался и закрыл ящик.
Он был тяжёлый – килограммов двенадцать, – и я нёс его через весь двор в первый корпус, перекладывая из руки в руку.
И думал о том, что у человека может быть должность, кабинет, печать, четыре миллиона оборудования и приказ по заводу.
А потом всё это можно отобрать за одно утро.
А ящик – нельзя.
Шестнадцатого вечером Женя подвела итог по третьей партии.
– Первая выборка прогнана, – сказала она. – Восемьдесят плат с восьми паллет. Отбраковка – одна.
– Одна из восьмидесяти?
– Одна. – Она положила протокол. – Один и двадцать пять сотых процента. Это нормальный технологический разброс.
Я взял протокол и долго смотрел на цифру.
Сентябрьская партия дала шестьдесят три процента брака в заражённой группе.
Эта – одну штуку из восьмидесяти.
– Резников заплатил за неё вдвое, – сказал я.
– Вдвое, – согласилась Женя. – Двадцать шесть миллионов сверху.
Она взяла со стола карандаш и посчитала на полях.
– А один упавший борт – четырнадцать миллионов. Плюс тринадцать суток простоя приёмки. Плюс переборка двадцати изделий. Плюс перенос испытаний.
Она отложила карандаш.
– Сорок один миллион, если считать грубо. Переплата – двадцать шесть.
– То есть выгодно.
– То есть выгодно, – сказала Женя. – Только это никто никогда не посчитает, потому что первую цифру видно в платёжке, а вторую – нет.
Я посмотрел на неё.
– Посчитайте, – сказал я.
– В каком смысле?
– В прямом. Оформите служебной запиской на имя Резникова. С цифрами, со ссылками на протоколы. «Экономическая оценка сравнительной стоимости входного контроля и стоимости отказа».
Женя усмехнулась.
– Он экономист. Он это и так знает.
– Он это знает про себя, – сказал я. – А нужно, чтобы это лежало на бумаге и чтобы в декабре, когда он пойдёт торговаться за бюджет службы на следующий год, он мог эту бумагу положить на стол.
Она подумала.
Потом достала чистый лист.
Семнадцатого ноября в девять вечера последний, двадцатый борт сошёл с переварки.
Вадик принёс протоколы капиллярного контроля: все сорок узлов, по два на изделие, проверены после сварки, трещин нет.
– Готово, – сказал он.
Он выглядел так, будто неделю не спал, – впрочем, мы все так выглядели.
– Что по предъявительским?
– Иван Андреевич закрыл восемь бортов. Оставшиеся два – завтра к обеду.
– Документация?
– Паспорта готовы на все двадцать. Ведомости комплектации – готовы. Протоколы прогона – у Красько.
Он помялся.
– Алексей Михайлович. Мы успели.
Я посмотрел на цеховые часы.
Двадцать один ноль семь. Семнадцатое ноября.
До государственных испытаний – трое суток.
Десять бортов из двадцати были готовы к отправке.
– Успели, – сказал я.
И в этот момент в кармане завибрировал телефон.
Звонила Женя.
– Алексей Михайлович. Зайдите в лабораторию.
– Что случилось?
– Разъёмы, – сказала она.
Глава 29
Минус тридцать
Женя сидела за микроомметром и не обернулась, когда я вошёл.
– Смотрите, – сказала она.
На столе перед ней лежали четыре силовых разъёма – тех, которыми регулятор хода соединяется с аккумуляторной сборкой. Ток через них идёт нешуточный: в пике до девяноста ампер на четыре канала.
– Что с ними?
– Это из третьей партии, – сказала она. – Новый поставщик. Я их прогнала по методике, они чистые. Всё в норме.
– Тогда в чём вопрос?
Она наконец повернулась.
– Вопрос в том, что я их прогнала не по той методике.
Она положила передо мной протокол.
– Моя методика написана под электронные компоненты. Под то, у чего внутри кристалл. А разъём – это железка. Контакты, пружина, покрытие. Там нет кристалла.
– И?
– И я его гоняла по электронному профилю, – сказала Женя. – Проверила сопротивление перехода, проверила при температуре, проверила под нагрузкой. Всё в норме.
Она взяла один разъём и подала мне.
– А потом мне стало неспокойно, и я сделала термоцикл. Пять раз от минус сорока до плюс восьмидесяти, как делают с металлом. И померила сопротивление перехода после цикла.
Я взял протокол.
До цикла: ноль целых три десятых миллиома.
После пяти циклов: одна целая девять десятых.
Рост в шесть раз.
– Норма? – спросил я.
– Норма по ТУ – до трёх миллиом, – сказала Женя. – Формально в допуске.
Я сел.
Взял разъём и повертел в пальцах.
Корпус пластиковый. Контакты – штыревые, пружинные, с золочением.
Я достал из ящика лупу.
– Женя. Вы говорили, что я меряю корпус, а работает кристалл.
– Говорила.
– Так вот здесь наоборот. – Я поднёс контакт к свету. – Здесь работает именно металл. И вот этот металл я умею читать.
Я разобрал корпус, вынул контактную пару и положил под микроскоп.
Смотрел минут пятнадцать.
Потом позвал Марка Борисовича.
Он пришёл в одиннадцать вечера, в пальто поверх халата, потому что уже собирался домой.
Сел к микроскопу.
– Ну-ка… – Он подкрутил винт. – Ага. Вижу.
– Что видите?
– Посадку вижу. – Метролог выпрямился. – Лёша, у них пружинящий элемент не из того материала. По чертежу должна быть бериллиевая бронза, а тут, судя по цвету под золотом и по тому, как она себя ведёт, – обычная латунь.
– Что это меняет?
– Релаксацию, – сказал Марк Борисович. – Бериллиевая бронза держит упругость. Латунь при термоциклах садится. То есть пружина постепенно теряет усилие прижима, а раз усилие падает, растёт сопротивление перехода.
Он снял очки.
– Через сколько циклов она сядет совсем – не скажу. Но тенденция у тебя в протоколе: шесть раз за пять циклов.
Я сидел и считал.
Разъём с растущим сопротивлением – это не отказ. Это хуже.
При токе девяносто ампер и сопротивлении два миллиома на контакте выделяется шестнадцать ватт тепла. При пяти миллиомах – сорок. Контакт греется, от нагрева пружина садится ещё быстрее, сопротивление растёт, нагрев увеличивается.
Лавина.
И заканчивается она обычно не отказом, а оплавлением корпуса и обрывом цепи питания регулятора хода в полёте.
– Сколько таких разъёмов в третьей партии? – спросил я.
– Три тысячи двести, – сказала Женя. – Четыре на борт.
– А в наших десяти бортах?
Она посмотрела на меня.
– В наших бортах стоят разъёмы из первой партии, – сказала она. – Сентябрьской.
Мы проверяли до четырёх утра.
Вынули из складского остатка сентябрьской партии двенадцать разъёмов – тех самых, которые я принимал одиннадцатого сентября по своей двадцатидвухлистовой методике.
Прогнали пять термоциклов.
Рост сопротивления: от четырёх до семи раз.
Те же самые.
Тот же поставщик, тот же канал, та же история: изделие в допуске, документы чистые, а внутри не тот материал.
– Значит, во всех сорока разъёмах на десяти бортах, – сказала Женя.
– Значит, во всех сорока.
Мы сидели в лаборатории.
За окном была ноябрьская ночь, часы показывали десять минут пятого, и до государственных испытаний оставалось двое суток и восемь часов.
– Сколько на замену? – спросил я.
– Разъёмы есть на складе, из третьей партии. Но они такие же.
– Значит, надо отбирать. Прогнать всю третью партию термоциклами и отобрать годные.
– Три тысячи двести штук по пять циклов, – сказала Женя. – Камера берёт восемьдесят разъёмов за раз, цикл шесть часов. Это восемь суток.
– Нам нужно сорок штук. Плюс запас – шестьдесят.
– Шестьдесят – это один заход. Шесть часов.
– Значит, шесть часов на отбор и потом замена.
– Замена – это разобрать десять бортов, вынуть четыре разъёма из каждого, перепаять силовые жгуты, собрать, проконтролировать. – Женя посчитала на полях. – Три часа на борт, если в две смены – пятнадцать часов.
Она подняла голову.
– Шесть плюс пятнадцать – двадцать один час. Плюс предъявительские заново, потому что мы лезем в силовой контур. Это ещё тридцать часов на десять бортов.
– Итого пятьдесят один час.
– А у нас пятьдесят шесть.
Мы посмотрели друг на друга.
– Успеваем, – сказала Женя.
– В теории.
– Алексей Михайлович, я посчитала правильно.
– Вы посчитали правильно, – сказал я. – Вопрос не в арифметике.
В шесть утра восемнадцатого ноября в цеху собрались все.
Я их не собирал – они пришли сами, потому что заводской телеграф работает быстрее любого селектора.
Михалыч. Саня. Степаныч. Оба сварщика. Вадик. Иван Андреевич. Сергей и Руслан из лаборатории. Мастер участка. Человек двадцать.
Михалыч сказал за всех:
– Лёх. Говори, чего делать.
И вот тут наступил момент, ради которого, если честно, я и живу вторую жизнь.
Потому что я знал, чего делать.
Я знал это до последней операции: отобрать шестьдесят разъёмов, разобрать десять бортов, перепаять сорок соединений, собрать, прогнать предъявительские. Пятьдесят один час при пятидесяти шести имеющихся.
Мы могли это сделать.
Эти двадцать человек в шесть утра стояли и ждали команды, и если бы я её дал, они бы работали двое суток без сна и сделали бы.
В июле я бы дал.
Я в июле ровно так и сделал: остался ночью в пустом цеху и собрал пять редукторов до утра, и это спасло завод.
Я открыл рот.
И закрыл.
Потому что посчитал не время, а другое.
Пятьдесят один час работы при пятидесяти шести имеющихся – это запас в пять часов. Пять часов на двадцать человек, которые уже неделю работают в две смены и из которых половина спала сегодня три часа.
Перепайка силового жгута – операция на девяносто ампер. Там каждая галтель должна быть идеальной, потому что плохая пайка на таком токе – это пожар в воздухе.
И делать её будут люди, которые к концу вторых суток будут держаться на кофе.
А предъявительские испытания – тридцать часов – будет принимать испытательная лаборатория, у которой тоже будут красные глаза.
Я посчитал вероятность того, что в этом марафоне мы допустим хотя бы одну ошибку.
И получил, что она близка к единице.
– Нет, – сказал я.
В цеху стало тихо.
– Чего нет? – не понял Михалыч.
– Мы этого делать не будем.
Я посмотрел на них.
– Мужики. Я сейчас объясню, а потом пойду объясняться наверх, так что слушайте внимательно.
Я показал на стапеля.
– Мы можем это сделать. Я посчитал, время есть – впритык, с запасом в пять часов. Если мы сейчас навалимся и двое суток не будем спать, мы двадцатого выставим десять бортов.
– Ну так и давай.
– И один из них упадёт, – сказал я.
Тишина стала другой.
– Не потому, что мы плохие, – сказал я. – А потому, что сорок силовых паек на девяносто ампер, сделанных за пятнадцать часов людьми на вторые сутки без сна, – это гарантированный брак. Не вероятный. Гарантированный. Я не знаю, в каком именно борту, но он там будет.
Я обвёл их взглядом.
– А испытания принимают генералы. И если борт упадёт при них, то это уже не «перенесли срок». Это конец темы и конец завода.
Михалыч медленно кивнул.
– Тогда чего? – спросил Степаныч.
– Я иду просить перенос, – сказал я.
К Дементьеву я поехал сам.
Полковник был в городе – он приехал накануне, готовиться к испытаниям, и остановился в гарнизонной гостинице.
Я приехал туда в восемь утра и сидел в холле сорок минут, пока он не спустился.
– Кузнецов? – он остановился. – Вы что здесь делаете?
– Товарищ полковник, у меня к вам разговор. Пятнадцать минут.
Он посмотрел на меня.
– Вы спали сегодня?
– Нет.
– Пойдёмте.
Мы сели в холле, у окна.
Я разложил на столике протоколы, микрофотографии контактов, расчёт нагрева и график по срокам.
И доложил.
Сухо, по фактам, не оправдываясь и не эмоционируя. Что нашли, как нашли, почему это критично, сколько нужно времени, почему работа в аврале недопустима.
И в конце:
– Товарищ полковник. Я прошу перенести государственные испытания на четверо суток.
Дементьев слушал не перебивая.
Потом взял микрофотографию и долго на неё смотрел.
– Кузнецов, – сказал он. – Вы понимаете, что вы просите?
– Понимаю.
– Не понимаете. – Он отложил фотографию. – Дата государственных испытаний утверждена планом-графиком министерства. Её перенос – это моя служебная записка, обоснование, согласование с двумя управлениями и доклад заместителю министра. И в этой записке я должен написать причину.
– Напишите причину.
– Причина будет звучать так: завод-изготовитель не готов, – сказал полковник. – Это ляжет в дело. И когда через месяц на коллегии будут рассматривать вопрос о площадке, эта запись будет одной из трёх.
Я молчал.
– Вы это понимаете? – спросил Дементьев.
– Понимаю. Поэтому и прошу.
– Объясните.
Я сцепил пальцы.
– Товарищ полковник, у меня два варианта. Первый: молчать и выставить десять бортов двадцатого числа. Вероятность того, что они отлетают программу, – процентов шестьдесят. Вероятность того, что один упадёт, – сорок.
– Вы это посчитали?
– Посчитал. Сорок пайковых соединений на девяносто ампер, выполненных в аврале. Это не гадание, это статистика по браку от усталости, она есть в справочниках.
Я подвинул к нему график.
– Второй вариант: четверо суток. Мы делаем всё в нормальном режиме, в одну смену, с полным контролем каждой пайки. Вероятность отказа – меньше двух процентов.
Дементьев смотрел на график.
– А почему вы вообще мне это принесли? – спросил он вдруг. – Вы сейчас могли молчать. Разъёмы в допуске по ТУ. Вы прогнали их по своей методике и получили норму. Никто на свете – ни я, ни Щукин, ни ваш директор – не узнал бы.
– Узнали бы, – сказал я. – Через полгода. В войсках.
– Через полгода вы были бы уже начальником службы, с восстановленной репутацией.
– Товарищ полковник. – Я посмотрел ему в лицо. – Я в сентябре один раз посчитал так. Чем кончилось, вы знаете.
Дементьев долго молчал.
Потом собрал бумаги в стопку и выровнял.
– Хорошо, – сказал он. – Записку я напишу.
Он встал.
– Но, Кузнецов, я вам скажу одну вещь, чтобы вы не питали иллюзий. Я эту записку пишу не потому, что вы меня убедили расчётом. Расчёт у вас неплохой, но я такие расчёты вижу каждый месяц, и половина из них – манипуляция.
Он застегнул китель.
– Я её пишу потому, что третьего ноября вы встали и сказали: причина – я. После такого человеку верят один раз.
Он пошёл к выходу.
– Один раз, Кузнецов. Не два.
Служебная записка ушла в министерство восемнадцатого ноября в четырнадцать ноль-ноль.
Решение пришло девятнадцатого в одиннадцать утра.
Государственные испытания изделия «Орлан-Т» переносились с двадцатого на двадцать четвёртое ноября.
Основание: «в связи с необходимостью завершения корректирующих мероприятий по результатам входного контроля комплектующих изделий».
Виктор Степанович читал эту бумагу в своём кабинете и был очень бледен.
– Ты понимаешь, что ты сделал? – спросил он.
– Понимаю.
– Это третья запись, Алексей. Первая – упавший борт. Вторая – приостановка приёмки. Третья – перенос испытаний по неготовности.
– Виктор Степанович. Третья запись звучит не «по неготовности». Она звучит «по результатам входного контроля комплектующих». Это разные вещи.
Директор посмотрел на меня.
– Формально разные, – сказал он.
– Не формально, – сказал я. – По существу. Первые две записи – это про то, что завод пропустил брак. Третья – про то, что завод его поймал. На коллегии это придётся читать вслух, и кто-нибудь заметит разницу.
Резников, сидевший сбоку, впервые за разговор подал голос.
– Я замечу, – сказал он. – Я буду на этой коллегии.
Отбор шестидесяти разъёмов мы закончили девятнадцатого в восемь вечера.
Из ста двадцати прогнанных по термоциклам годными оказались двадцать три.
Двадцать три из ста двадцати.
Пришлось прогнать ещё двести сорок.
К двадцать первому набрали шестьдесят один.
Перепайку делали в одну смену, по три борта в день, с контролем каждого соединения: визуально, потом прозвонка, потом измерение сопротивления перехода, потом термоцикл на собранном узле.
Никто не спешил.
Двадцать третьего ноября в шестнадцать сорок Иван Андреевич закрыл последние предъявительские испытания.
Десять бортов стояли в цеху, укрытые чехлами, с паспортами, ведомостями комплектации и полным комплектом протоколов.
Одни сутки до государственных испытаний.
Женя вечером принесла в лабораторию чайник и две кружки.
– Знаете, что самое смешное? – сказала она.
– Что?
– Если бы вы не полезли в эти разъёмы, мы бы сдали двадцатого. И, скорее всего, успешно – вероятность-то шестьдесят процентов.
– Скорее всего.
– И были бы героями.
– Были бы.
Она налила чай.
– А теперь у нас в деле три записи, – сказала Женя. – И перенос испытаний.
– И сорок разъёмов, которые не оплавятся в воздухе.
Она подняла кружку.
– За разъёмы, – сказала она.
И мы чокнулись кружками с чаем, в лаборатории, в половине двенадцатого ночи, за сутки до государственных испытаний изделия, которое мы четыре месяца собирали, роняли, разбирали и собирали заново.
