Скрытый дефект (СИ)

Текст добавлен: 14 октября 2026, 11:00

Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

Жанры:

Попаданцы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 30
Ноль

Двадцать четвёртого ноября на полигоне было минус девятнадцать.

Степь за два месяца изменилась до неузнаваемости. Бурая трава легла под снегом, бетонная площадка была расчищена грейдером, и от вагончиков к ангару шла натоптанная тропа между сугробами.

Ветер был такой, что разговаривать приходилось, отворачиваясь.

Приехала комиссия: полковник Дементьев, два представителя управления, инженер-испытатель из головного НИИ и человек в гражданском, который никому не представился и которого все называли «товарищ из главка».

От завода были мы: Женя как начальник службы входного контроля, Иван Андреевич, Вадик, Михалыч с двумя сборщиками и я.

Резников не поехал. Он сказал, что его присутствие на испытаниях ничего не добавит, и был прав.

Виктор Степанович остался на заводе и, по слухам, за трое суток не вышел из кабинета ни разу.

Программа началась в восемь ноль-ноль двадцать пятого.

Первые сутки ушли на наземную отработку: осмотр, взвешивание, контроль центровки, прогон силовых установок, проверка каналов управления, работа целевой нагрузки.

Десять бортов. Сто двенадцать пунктов на каждый.

Тысяча сто двадцать отметок в журнале.

Я стоял в ангаре и смотрел, как инженер из НИИ проверяет ведомости комплектации.

Он листал паспорта медленно, сверяя серийные номера с записями.

– У вас прослеживаемость по кодам даты, – сказал он вдруг.

– Есть.

– На каждом изделии?

– На каждом.

Он поднял голову.

– Вы её сами ввели?

– С двадцатого октября, – сказала Женя. – После первого отказа.

Инженер кивнул и записал что-то себе.

Полёты начались двадцать шестого утром.

Первый борт поднялся в восемь сорок.

Я стоял в вагончике у экрана телеметрии, и мне было страшно.

Не так, как в сентябре, – в сентябре мне вообще не было страшно, и в этом заключалась вся проблема.

Сейчас было.

Я смотрел, как в строке «температура за бортом» цифры идут вниз: минус двадцать один, двадцать пять, тридцать, тридцать четыре.

На пяти тысячах было минус тридцать восемь.

И вот тут, на этой цифре, я поймал себя на том, что перестал дышать.

Потому что двадцать шестого ноября температура на эшелоне оказалась на шестнадцать градусов ниже, чем тридцатого сентября.

В сентябре было минус двадцать два, и одного этого хватило, чтобы борт упал.

– Время отклика? – спросил я.

Оператор посмотрел на свой экран.

– Сто восемнадцать микросекунд.

Я выдохнул.

– На земле?

– Сто тринадцать.

Рост четыре процента.

Первый борт отработал сорок восемь минут и сел в полутора метрах от расчётной точки.

Второй – сорок шесть.

Третий – сорок девять.

К вечеру двадцать шестого отработали пять.

Двадцать седьмого – ещё четыре.

Девять из десяти.

Вечером двадцать седьмого в вагончике было тихо.

Никто не достал термос. Никто не разговаривал громко. Даже Михалыч, который обычно травил байки, сидел молча и чистил апельсин.

Все помнили сентябрь.

Тогда тоже было девять из десяти.

– Кузнецов, – сказал Дементьев.

Он сидел у стола, в бушлате, с журналом.

– Да?

– Десятое изделие. По какой ведомости оно собрано?

Я достал документы.

– Контроллер – третья партия, новый поставщик, код даты сорок первая неделя. Прогон по методике Красько, протокол номер сто девять. Разъёмы – отобранные, все четыре, протоколы термоциклов приложены. Кронштейны – переварены по извещению восемнадцать дробь двадцать шесть.

– Кто паял силовые?

– Михалыч, – сказал я. – Двадцать второго, в первую смену, при дневном свете, с контролем каждой галтели.

Дементьев посмотрел на Михалыча.

Тот перестал чистить апельсин.

– Как паяли? – спросил полковник.

– Как положено, – сказал Михалыч. – Прогрел, флюс, припой. Галтель смотрел под лупой. Их сорок штук, я каждую по три раза глядел.

– Устали?

– Никак нет, – сказал Михалыч. – Мы в одну смену работали. Лёха не дал в две.

Дементьев записал что-то в журнал и больше ничего не спросил.

Десятый борт подняли двадцать восьмого ноября в девять двадцать.

Ветер был слабый, небо ясное, минус двадцать три у земли.

Он вышел на эшелон за восемь минут.

– Пять тысяч, – сказал оператор. – Температура за бортом минус сорок один.

Минус сорок один.

Предельная точка диапазона.

– Время отклика?

– Сто двадцать четыре микросекунды.

Рост девять процентов.

Я стоял у экрана, и мне казалось, что я слышу, как в вагончике тикают чьи-то часы.

Первый поворотный пункт.

Второй.

Целевая нагрузка на третьем участке – отработала.

Имитация потери канала связи на четвёртом – восстановление через сорок две секунды, штатно.

Разворот на возврат.

Вот он. Тот самый разворот, на котором тридцатого сентября у борта номер десять цифра в строке «крен» дёрнулась с двух градусов на одиннадцать.

– Начинает разворот, – сказал оператор.

Крен ноль один.

Ноль три.

Ноль семь.

Один и два.

Ровно. Плавно. Как по линейке.

– Разворот выполнен, – сказал оператор. – Идёт на возврат.

Я обнаружил, что у меня свело пальцы, – оказывается, я всё это время держался за край стола.

Десятый борт сел в девять минут одиннадцатого, в двух метрах от точки старта.

Наработка – сорок семь минут.

Замечаний нет.

В вагончике никто не закричал.

Так не бывает, как в кино. Никто не обнимался и не подбрасывал шапки.

Просто Иван Андреевич очень медленно положил на стол карандаш. Вадик снял очки и начал их протирать, хотя они были чистые. Михалыч сказал: «Ну», – и больше ничего.

Женя сидела и смотрела в одну точку.

Полковник Дементьев дописал строчку в журнале, закрыл его и встал.

– Программа государственных испытаний изделия «Орлан-Т» выполнена, – сказал он. – Десять изделий из десяти. Отказов ноль.

Он посмотрел на нас.

– Ноль, товарищи.

Акт подписывали в вагончике, на том же железном столе.

Четырнадцать листов. Протоколы по каждому изделию, ведомости, сводная таблица.

Расписались все. Дементьев последним, и рядом с подписью поставил номерную печать управления заказчика.

– Изделие рекомендовано к принятию на снабжение, – сказал он. – Серийное производство на площадке завода «Металлург».

Он убрал перо.

– Красько.

– Я.

– Вы начальник службы входного контроля?

– Так точно.

– Я вашу методику читал, – сказал Дементьев. – Всю, тридцать четыре листа, в поезде. Скажите честно: вы её писали или вам помогали?

Женя посмотрела на него.

– Писала я, – сказала она. – Структуру мне не помогал никто. А четыре пункта в разделе шесть – это замечания Кузнецова, из цеха. Они подписаны его фамилией, там указано.

– Я видел, что указано, – сказал полковник. – Спасибо.

Он повернулся ко мне.

– Кузнецов. Приказ о вашем отстранении действовал до окончания государственных испытаний. Испытания окончены восемь минут назад. Больше я в ваши кадровые вопросы не вмешиваюсь.

Он застегнул бушлат.

– И ещё. Вы помните, что я вам сказал третьего ноября?

– Что через год вспомните про мой доклад.

– Раньше вспомнил, – сказал Дементьев.

Обратно колонна шла всю ночь.

Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел в темноту, в которой ничего не было, – ровно так же, как двадцать девятого сентября, только тогда за спиной оставался упавший борт, а сейчас – десять отлетавших.

Женя дремала через проход, уткнувшись в воротник бушлата.

Я думал.

Я думал о том, что за четыре месяца этот завод прошёл путь от «мы ничего не умеем» до «десять из десяти, отказов ноль», и что в этом пути моя роль была очень странная.

Я построил службу – и завалил первую партию.

Я нашёл причину – и до этого три недели искал виноватого.

Я написал методику – и её пришлось выбросить и заменить чужой.

Я собрал стенд – своими руками, как подсобник, по чужим эскизам.

Я попросил перенос испытаний – и этим вписал третью запись в дело о неготовности площадки.

И при этом без меня ничего бы этого не было. Я это понимал совершенно трезво, без ложной скромности.

Просто мой вклад оказался не тем, каким я его планировал.

Я думал, что принесу заводу экспертизу.

А принёс, кажется, что-то другое.

На завод мы приехали двадцать девятого в шесть утра.

В цеху нас ждали.

Я этого не ожидал совершенно. Шесть утра, смена начинается в семь, а в четвёртом пролёте стояли человек сорок – почти весь дневной состав плюс те, кто приехал раньше.

Они не кричали «ура» и не хлопали. Они просто стояли.

Михалыч вылез из микроавтобуса первым, увидел их и остановился.

– Ну чего? – сказал Степаныч из толпы.

– Десять из десяти, – сказал Михалыч. – Отказов ноль.

И вот тут они загудели.

Не «ура» – просто загудели, как гудит цех, когда все разом заговорили. Кто-то хлопнул Михалыча по спине так, что он чуть не сел.

Я стоял у автобуса с сумкой и смотрел.

Ко мне подошла Зинаида Петровна.

Она была в пальто поверх халата и, судя по всему, пришла на завод к шести специально.

– Кузнецов.

– Здравствуйте, Зинаида Петровна.

– Десять из десяти, – сказала она.

– Десять.

Она помолчала, глядя на гудящий цех.

– Я тридцать один год тут, – сказала она. – Ноль отказов на государственных испытаниях было два раза. В восемьдесят седьмом и в девяносто первом.

Она повернулась ко мне.

– Ты, между прочим, в октябре мне в кабинете сказал, что моё замечание в журнале двенадцать суток пролежало.

– Сказал.

– Так вот. – Она поправила очки на цепочке. – Я его не в журнал писала. Я его писала на всякий случай. Тридцать один год пишу на всякий случай, и один раз из ста оно кому-то нужно.

Она поплотнее запахнула пальто.

– В этот раз пригодилось, – сказала Зинаида Петровна. – Первый раз за одиннадцать лет.

И пошла к проходной.

Щукин нашёл меня в тот же день, ближе к вечеру.

Он не стал ничего говорить про испытания.

Он просто подошёл в коридоре первого корпуса, остановился и достал из планшета сложенный вдвое лист.

– Кузнецов. Расписка.

– Какая расписка?

– Ваша. От восьмого сентября. О получении эталонного образца заказчика под личную ответственность.

Он развернул лист.

– Я её три месяца держал в сейфе. По регламенту она хранится год.

Он разорвал лист пополам. Потом ещё пополам.

– Закрыто, – сказал военпред. – Образец возвращён в срок и в состоянии, соответствующем описи.

Он убрал обрывки в карман.

– И, Кузнецов. Вы в сентябре не стали просить у меня разрешение на температурный цикл. Сослались на условия выдачи.

– Было.

– Я тогда записал в журнал, что вы поступили правильно, – сказал Щукин. – Я хочу, чтобы вы знали: я эту запись в ноябре перечитал и понял, что она неверная.

– Почему неверная?

– Потому что вы имели полное право попросить, – сказал он. – А я имел полное право дать. У меня для этого есть механизм: согласование расширенной программы испытаний образца. Я им пользовался дважды за пять лет.

Он застегнул планшет.

– Вы не спросили. Я не предложил. Это, Кузнецов, было наше общее решение, а в акте оно записано как ваше.

Он пошёл по коридору.

– Больше так не делайте. Оба.

Приказа о моём восстановлении не было.

Ни двадцать девятого, ни тридцатого, ни первого декабря.

Я ходил на работу заместителем начальника службы входного контроля, принимал третью партию под руководством Жени, ставил партии в изолятор без права выпуска и получал восемьдесят две тысячи.

Первого декабря я зашёл к Резникову.

– Аркадий Ильич. Вопрос по штатному расписанию.

– Слушаю.

– Приказ о моём отстранении действовал до окончания государственных испытаний. Испытания окончены.

Резников отложил перо.

– Алексей Михайлович, – сказал он. – Красько – начальник службы. Приказ постоянный, я его подписывал десятого ноября.

– Я знаю.

– Хотите, чтобы я её снял?

Я молчал.

– Вот и я не хочу, – сказал Резников. – Она за два месяца сделала то, чего вы за два месяца не сделали. Это не упрёк, это констатация. Она лучше вас в том, для чего эта служба существует.

Он сцепил пальцы.

– Вы лучше её в организации. Это тоже констатация. Поэтому вы остаётесь заместителем.

– Понял.

– Не поняли, – сказал он. – Вы сейчас думаете, что это наказание. А это не наказание, это конструкция. Она смотрит в железо, вы строите поток. По отдельности вы двое работаете хуже, чем вместе.

Он взял перо.

– Через полгода, когда серия встанет на поток, я вас подниму. Но не на её место.

– А на какое?

– На то, которого пока нет, – сказал Резников. – Свободны.

Ерёмина взяли второго декабря.

Взяли тихо, в восемь утра, прямо на проходной, двое в гражданском. Без спецназа, без масок, без криков.

Я в это время шёл на смену и видел всё с расстояния метров в тридцать.

Его не заламывали. Ему что-то сказали, показали документ, и он кивнул и пошёл.

На полпути к машине он обернулся.

И увидел меня.

Он остановился – конвоир не стал его дёргать – и несколько секунд смотрел.

Потом сказал.

Он был метрах в двадцати, и ветер, но я услышал отчётливо, потому что он не кричал – он просто громко и очень раздельно произнёс:

– Ты следующий, покойник.

И пошёл к машине.

Следователь Воронов приехал в тот же день и объяснил, что Ерёмина взяли не за контур.

Контур доказать не удалось – нет прямых улик, а журнал прохода через служебные входы он вёл сам и мог в нём написать что угодно.

Его взяли за передачу сведений, составляющих коммерческую тайну и содержащих данные по теме гособоронзаказа, третьему лицу. С этим было проще: канал нашли по деньгам.

– Он выведет на холдинг? – спросил Резников.

– Не выведет, – сказал Воронов. – Он выведет на посредника, посредник выведет на другого посредника, и там всё закончится. Юридические лица в этой схеме чистые, я такое видел десять раз.

Он посмотрел на меня.

– Кузнецов, а вам он что сказал на прощание?

– Ничего существенного.

Воронов хмыкнул.

– Ну-ну.

Третьего декабря вечером я задержался в лаборатории.

Женя ушла в семь, наладчики в восемь, и я один заканчивал сводную ведомость по третьей партии.

В двадцать три сорок я выключил свет и пошёл домой.

Общага. Двенадцать метров. Банки, привезённые матерью, стояли на полке, и половину я так и не открыл.

Я лёг в двенадцать и уснул мгновенно.

Телефон зазвонил в три часа сорок минут.

Номер был заводской, дежурного по предприятию.