Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12
Чистые руки

Константин Борисович Ерёмин не считал себя предателем.

Он вообще не пользовался такими словами. Слова «предательство», «подлость», «совесть» принадлежали к разряду понятий, которыми удобно пользоваться в разговоре с подчинёнными и бессмысленно – наедине с собой. Наедине с собой Константин Борисович пользовался другими: риск, ресурс, позиция, горизонт планирования.

Он управлял рисками. Двадцать два года.

Из них пятнадцать – на этом заводе.

Он пришёл в службу безопасности «Металлурга» в две тысячи одиннадцатом, младшим оперуполномоченным режимного отдела, и за три года научился главному: на большом предприятии реальная власть лежит не там, где таблички. Реальная власть у того, кто знает.

Кто с кем спит. Кто берёт. У кого сын в институте на платном, а зарплата шестьдесят. Кто в прошлом месяце ездил в область не в командировку. Какой цех гонит налево, сколько и через какие ворота.

Он знал всё это не для того, чтобы шантажировать. Шантаж – грубый инструмент с коротким горизонтом. Он знал это для того, чтобы быть нужным.

И он был нужен.

Аркадий Ильич Резников заметил его в две тысячи тринадцатом. Не приблизил – Резников никого не приближал, – а просто начал иногда спрашивать. Сначала мелочи: что за человек, надёжен ли, не болтлив ли. Потом больше.

Потом – конверты.

Константин Борисович помнил первый. Тонкий, белый, без надписи, положенный на край стола в кабинете на четвёртом этаже с таким видом, будто это была служебная записка. Внутри – сорок тысяч рублей, две его тогдашних зарплаты.

Он взял. Не потому, что хотел денег, – хотя хотел, конечно. А потому, что понял: это не плата. Это приглашение.

Пятнадцать лет он прожил с ощущением, что находится внутри. Что он – часть конструкции, а не деталь. Что, когда наверху решают вопросы, его голос имеет вес. Он ходил по этому заводу и знал про каждого человека больше, чем тот знал про себя, и это чувство было слаще денег.

А потом Аркадия Ильича увели в наручниках через его, Ерёмина, проходную.

И Константин Борисович обнаружил простую вещь.

За четыре месяца, пока Резников сидел, ему не позвонил никто.

Ни адвокат, ни помощник, ни кто-либо из тех людей, с которыми он, Ерёмин, пятнадцать лет решал вопросы. Никому не понадобилось ни его знание, ни его лояльность, ни он сам.

Он был не частью конструкции. Он был расходником. Вроде шлифовального круга: пока крутится – нужен, сточился – купят новый.

А когда Резников вышел – он тоже не позвонил. Он просто вернулся в кабинет, ещё больший, чем прежде, и продолжил работать, и Константин Борисович узнал об этом из приказа по заводу.

Именно тогда Ерёмин впервые за пятнадцать лет пересмотрел свой горизонт планирования.

Человек из Екатеринбурга не представился при первой встрече и не представлялся при последующих.

Встречались они вне города, в придорожном кафе на трассе, и всегда днём, и всегда недолго. Человек был лет сорока, в хорошей куртке, с лицом, которое невозможно запомнить. Он не угрожал, не льстил и не намекал.

Он предлагал.

Предложение было простым и от этого убедительным: холдинг рассматривает возможность консолидации производственных площадок в отрасли. «Металлург» – одна из рассматриваемых. Решение будет приниматься не раньше чем через год, на основании объективных показателей. Холдингу нужен на площадке человек, который понимает внутреннюю кухню.

– Информация? – спросил тогда Ерёмин.

– Информация в том числе.

– А если не только информация?

Человек посмотрел на него без всякого выражения.

– Константин Борисович, – сказал он. – Мы не занимаемся диверсиями. Это уголовное дело и это неэффективно. Мы занимаемся тем, чтобы объективная реальность была корректно зафиксирована.

И вот эта формулировка Ерёмину понравилась.

Потому что она была правдой. Завод действительно был слабым. Завод действительно ронял изделия. Завод действительно возглавляли люди, двое из которых уже побывали в СИЗО.

Он, Ерёмин, ничего не разрушал. Он всего лишь способствовал тому, чтобы реальность была зафиксирована корректно.

Не доля, кстати, а процент от сделки. Это он тоже отметил: ему предложили не конверт, а процент. Впервые за двадцать два года ему предложили быть стороной, а не инструментом.

Звонок пришёл первого октября, в семь утра, на второй телефон.

– Константин Борисович, доброе утро. У вас вчера произошло событие.

– Произошло.

– Нас интересует не само событие, а то, как будет установлена его причина. – Голос в трубке был ровный. – У вас создана комиссия. Десять суток. Верно?

– Верно.

– Есть вероятность, что комиссия выйдет на элементную базу. Это нежелательно.

Ерёмин молчал, держа трубку у уха и глядя в окно кабинета.

– Почему нежелательно? – спросил он наконец.

Пауза.

– Константин Борисович, – сказал голос, – вы задали вопрос, который не входит в предмет нашего сотрудничества.

– Он входит в предмет моих рисков.

Ещё пауза.

– Хорошо, – сказал голос. – Коротко. Если комиссия остановится на комплектующих, завод отбракует партию, закажет новую и через полтора месяца соберёт изделия из нормальной элементной базы. Это отодвинет сроки, но не изменит ничего.

– А если не остановится?

– Если не остановится, завод продолжит сборку из того, что уже лежит у него на складе. И к государственным испытаниям выйдет с серией.

Ерёмин смотрел в окно и медленно понимал.

Одно упавшее изделие в сентябре – это неприятность. Инцидент. Комиссия, акт, оргвыводы.

А десять изделий, отказывающих на государственных испытаниях, перед представителями заказчика, – это не инцидент. Это приговор площадке. Это протокол, который зачитают на коллегии, и после которого никакие связи и никакие директора уже не помогут.

– Понял, – сказал он.

– Нам нужна версия, – продолжил голос. – Достоверная, технически непротиворечивая, закрывающая вопрос. Желательно такая, которая позволяет заводу не пересматривать входной контроль.

– Есть такая.

– Слушаю.

– Электростатика, – сказал Ерёмин.

Он узнал об этом две недели назад, совершенно случайно, и запомнил именно потому, что у него была привычка запоминать всё.

В конце сентября он подписывал справку по допускам на участок сборки и между делом послушал, как начальник службы входного контроля объясняет сборщику Степанычу, зачем нужен браслет заземления.

«Он после разряда работает, – говорил Кузнецов. – Вот в чём вся подлость. Работает неделю, месяц, два. А потом от вибрации дырка растёт, и он отказывает. В воздухе».

Константин Борисович тогда прошёл мимо, кивнув обоим.

И запомнил.

Он всегда всё запоминал. Это была его профессия.

В ночь со второго на третье октября Константин Борисович Ерёмин зашёл в четвёртый цех в двадцать три сорок.

Это не потребовало ни взлома, ни ухищрений. Начальник службы безопасности имеет право доступа в любое помещение предприятия в любое время суток. Он расписался в журнале у вахтёра – «проверка режима», как расписывался раз пятнадцать за год, – и прошёл в цех.

Ночной смены на участке сборки не было. «Орлан» собирали в одну смену, сборщики ушли в половине восьмого.

Он включил только дежурное освещение.

Работал сорок минут.

Сначала аккуратно, строительным феном на минимальной температуре, отогрел клеевой шов линолеума в углу у четвёртого стола – там, где покрытие подходило к плинтусу. Отогнул уголок.

Медная сетка лежала под покрытием ровно так, как он и предполагал, и уходила к шине заземления коротким выводом с обжатым наконечником.

Он взял бокорезы и перекусил её в двух сантиметрах от наконечника.

Развёл концы пальцами.

Потом нанёс из тюбика тот же клей – банку он взял в кладовой у ремонтников, там стояла та же марка, – прижал линолеум, накрыл куском фанеры и придавил двумя ящиками с крепежом, которые стояли рядом.

В два часа ночи он вернулся, снял груз, убрал фанеру, протёр пол и вынес ящики на место.

Шов был идеальный.

Уходя, он погасил дежурное освещение и расписался у вахтёра на выход. Общее время нахождения в цеху – три часа двадцать минут, «проверка режима, замечаний нет».

Он был доволен.

Не потому, что сделал подлость, – эту категорию, как уже сказано, Константин Борисович не использовал. А потому, что решение было изящным.

Он никого не подставил. Он никому не навредил физически. Он не подбросил улику, которая указывала бы на конкретного человека, – наоборот, он сделал ровно то, что оставляло вопрос «кто?» без ответа.

Он просто дал технической комиссии дверь, в которую ей хотелось войти.

Дальше оставалось подождать, пока они её найдут.

И вот тут Константин Борисович допустил единственную мелкую неточность, которую впоследствии сам считал досадной: он подождал четыре дня и начал нервничать.

Комиссия шла по версиям в том порядке, в котором их записал Кузнецов: софт, сборка, инерциальный блок, элементная база. Про контур заземления там не было вообще ничего – в первом протоколе про антистатику не сказали ни слова.

Шестого октября Константин Борисович, пользуясь служебным положением, снял копию с рабочих материалов комиссии. Он имел на это право: режимная тема, служба безопасности обязана контролировать обращение документов.

И нашёл там список.

Двадцать девять пунктов, составленный лично Кузнецовым. Порядок проверки при разборе отказа электронного изделия.

Двадцать девятым пунктом, последним в списке, стояло: «Система защиты от электростатического разряда на участке сборки».

Константин Борисович хмыкнул.

Двадцать девятый из двадцати девяти. То есть он бы дошёл. Просто дошёл бы восьмого-девятого октября, впритык к сроку.

Человек, который составляет такой список и идёт по нему до конца, не пропуская ничего, вызывал у Ерёмина то сложное чувство, которое он не позволял себе называть уважением.

Восьмого октября в восемнадцать сорок ему позвонил главный инженер и коротко сообщил, что на участке сборки обнаружено умышленное повреждение контура заземления и что материалы передаются в службу безопасности.

– Понял, – сказал Константин Борисович. – Выезжаю.

Он положил трубку, посидел секунду и удовлетворённо кивнул.

Дальше было даже смешно.

Он лично возглавил внутреннюю проверку по факту повреждения контура. Опросил сборщиков. Изъял журналы доступа за август и сентябрь – все, включая собственный, где чёрным по белому стояла его же подпись за ночь со второго на третье октября, «проверка режима».

Никому не пришло в голову посмотреть журнал службы безопасности. Журнал службы безопасности проверяет служба безопасности.

Он составил справку на четырёх листах, в которой добросовестно перечислил всех, кто имел доступ на участок, и честно констатировал, что установить виновное лицо по имеющимся данным не представляется возможным, в связи с чем рекомендуется усилить пропускной режим и установить дополнительные средства видеофиксации.

Справку подписали без вопросов.

Вечером девятого октября, дома, Константин Борисович достал из сейфа вторую папку.

Эту папку он вёл для себя.

Она была тонкая – гораздо тоньше, чем ему бы хотелось, – и лежала в ней подборка, которую он собирал с августа.

Первым листом – копия личного дела 4815. Кузнецов Алексей Михайлович, 1996 года рождения. ПТУ 12, слесарь механосборочных работ, четвёртый разряд.

Вторым – выписка из медицинской карты заводского здравпункта. Диагноз: хронический алкоголизм первой стадии. Три обращения в состоянии абстиненции. Запись врача Николая Сергеевича от июля: «Тяжёлый абстинентный синдром. Назначен курс».

Третьим – характеристики и взыскания. Выговор за появление на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения. Лишение премии за систематические опоздания. Предупреждение о неполном служебном соответствии.

Четвёртым – служебная записка мастера участка Андрея от апреля: «Кузнецов А. М. профессионально непригоден, не способен выполнять операции, требующие точности».

Пятым – распечатка стенограммы технического совещания от сентября, где слесарь-сборщик четвёртого разряда употреблял термины «частота дискретизации», «полоса пропускания», «компланарность выводов» и «металлография подслоя».

Шестым – копия техпроцесса на изделие пятисотой серии, разработанного в марте тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. В графе «Разработал» стояло: «А. Кузнецов».

Седьмым – объяснительная технолога Кусакина В. И. от июля, где тот описывал разговор с Кузнецовым и почему-то счёл нужным упомянуть, что «Алексей Михайлович постукивал штангенциркулем по столу и сказал фразу про материал, который не прощает трусости».

Константин Борисович разложил листы на столе и долго смотрел.

Он не верил в мистику.

Он не верил в переселение душ, в чудесные исцеления и в моральные перерождения. За двадцать два года работы он видел, как люди меняются, и знал точную цену этим изменениям: человек бросает пить на полгода, а потом уходит в запой и вылетает. Человек берётся за ум перед аттестацией и расслабляется после. Человек перестаёт воровать, когда его один раз поймали, и начинает снова через год.

Так – не бывает.

Спившийся слесарь четвёртого разряда с диагнозом в карте не становится за три месяца человеком, который в одиночку строит службу входного контроля, ломает через колено начальника СБ и получает от военпреда эталонный образец под честное слово.

Он не менялся. Он сбросил маску.

Значит, вопрос один: кто он был до того, как её надел.

Константин Борисович перебрал версии.

Внедрённый сотрудник службы экономической безопасности министерства – правдоподобно, но тогда его бы прикрывали сверху, а его не прикрывают, ему всё приходится выгрызать самому.

Человек конкурентов – но конкуренты не строят входной контроль, они его ломают.

Аудитор головного института под легендой – слишком сложно и слишком долго.

Оставалось четвёртое, и оно было самым неприятным, потому что было самым простым.

Оставалось, что этот человек действительно то, чем кажется.

И вот этого Константин Борисович принять не мог никак. Потому что если это правда, то вся его, Ерёмина, картина мира – картина, в которой любой человек есть сумма своих слабостей, а вопрос лишь в цене и в сроке, – оказывалась неполной.

Он сложил листы обратно в папку.

Потом достал телефон и набрал номер.

– Слушаю, – сказал голос.

– Константин Борисович. Версия закреплена, акт подписан вчера, замечаний нет. Комиссия закрыта досрочно.

– Хорошая работа.

– Сборку продолжают?

– Продолжают. – Пауза. – Константин Борисович, есть ещё один вопрос, и он теперь для нас основной.

– Слушаю.

– Начальник службы входного контроля. Нам нужно понимать, насколько он опасен.

Ерёмин посмотрел на закрытую папку.

– У меня есть материалы, – сказал он. – Но они странные.

– В каком смысле странные?

– В том смысле, что если их прочитать как есть, вывод получается неправдоподобный.

– Присылайте, – сказал голос. – Неправдоподобные выводы бывают верными.

Константин Борисович положил трубку и некоторое время сидел неподвижно.

Потом встал, включил сканер и начал класть листы на стекло один за другим.

Сканер загудел, и по краям крышки пошла белая полоса света.

Глава 13
Охота

Справка службы безопасности лежала у меня на столе четыре листа.

Я прочитал её трижды.

Всё было правильно. Перечислены все, кто имел доступ на участок в период с августа по октябрь: тридцать один человек, включая уборщиц, электриков и наладчиков вентиляции. Указано, что система видеонаблюдения в четвёртом цеху охватывает основные проходы и не охватывает зону сборки, поскольку зона оборудована перегородкой и отдельного контура камер в проекте не предусматривалось. Отмечено, что архив записей с камеры центрального прохода сохраняется тридцать суток, и часть записей за сентябрь утрачена по причине сбоя регистратора.

Вывод: установить виновное лицо по имеющимся данным не представляется возможным.

Рекомендация: усилить пропускной режим, установить дополнительные средства видеофиксации.

Идеальная справка.

Я подписал лист ознакомления и отложил папку.

А потом достал чистый лист и начал всё заново.

Не из недоверия к Ерёмину – я тогда о нём вообще не думал. Из простой производственной логики: кто-то на моём участке перекусил защитный контур. Если этого человека не найти, он сделает это снова. Или сделает что-нибудь другое.

Дыру я заткнул. Того, кто её проделал, – нет.

И я взялся за это так, как брался за всё в обеих своих жизнях. Методично.

Первым делом – матрица.

Я расчертил ватман на два поля: возможность и мотив. По вертикали выписал тридцать одну фамилию из справки. По горизонтали – даты с первого августа по восьмое октября.

Дальше начал заполнять.

Журналы доступа в цех – из бюро пропусков. Табели рабочего времени – из отдела кадров. Наряды на ремонтные и уборочные работы – у энергетика и у хозяйственной службы. График ночных обходов – у дежурного по заводу.

На это ушло четыре дня.

Я сидел ночами в своём кабинете на третьем этаже, обложившись копиями, и переносил в матрицу крестики. Кто, когда, на сколько.

Двадцать три фамилии отпали сразу: они физически не могли быть на участке в нерабочее время.

Осталось восемь.

Из восьми пятеро – сборщики самого участка, которые бывали там каждый день и которым перекусывать контур не было ни малейшего смысла: они на этом участке работали, они этими руками собирали.

Оставалось трое.

Уборщица Валентина Сергеевна, шестьдесят один год, убирала участок по вечерам. Наладчик вентиляции, который приходил дважды в сентябре. И сборщик Олег Ветров, двадцать три года, принятый на участок в августе.

Ветров дважды в конце сентября выходил из цеха позже всех.

Двадцать третьего – в двадцать один сорок. Двадцать седьмого – в двадцать два пятнадцать.

При том что смена заканчивалась в девятнадцать тридцать и никаких нарядов на сверхурочные ему не выписывали.

Я смотрел на эти две строчки в табеле и чувствовал, как внутри включается то, что включалось у меня всегда, когда след становился горячим.

Я тогда назвал это профессиональным чутьём.

На самом деле это был азарт.

Ветрова я вызвал в свой кабинет шестнадцатого октября, в конце смены.

Он вошёл, и я сразу увидел: боится.

Двадцать три года, худой, длинная шея, дешёвая стрижка, руки в мелких порезах. Белый халат сидел на нём как на вешалке. Он остановился у двери и не знал, куда деть руки.

– Садись, Олег.

Он сел на край стула.

– Ты на участке с августа?

– С шестого.

– Как работа?

– Нормально.

Я открыл папку.

– В августе у тебя был разговор со мной. Помнишь?

Он кивнул.

Я помнил тоже. Двенадцатого августа я зашёл в зону сборки и увидел, что Ветров работает без браслета: снял и положил на стол, потому что провод цеплялся за край панели. Я тогда остановил всю бригаду и минут пятнадцать объяснял на пальцах, что такое латентный дефект. Ветрову при всех сказал отдельно.

– Помню, – сказал он.

– Хорошо. Теперь второй вопрос. – Я развернул к нему табель. – Двадцать третьего сентября ты вышел из цеха в двадцать один сорок. Двадцать седьмого – в двадцать два пятнадцать. Смена в девятнадцать тридцать. Сверхурочные тебе не выписывались.

Он смотрел на табель.

– Что ты делал в цеху эти два с половиной часа?

Пауза.

– Работал, – сказал он.

– Над чем?

Молчание.

– Олег.

– Я… доделывал.

– Что доделывал?

Он опустил голову.

И вот здесь, если бы я в ту секунду смотрел не на бумагу, а на парня, я бы всё понял.

Потому что человек, который врёт, ведёт себя не так. Человек, который врёт, начинает говорить больше, а не меньше.

Но я смотрел на бумагу.

– Олег, – сказал я. – Я задам прямой вопрос, и ты ответишь прямо. Ты знаешь, что на участке был перекушен контур заземления?

Он поднял голову. Лицо стало белым.

– Я… нет… мне сказали, что нашли что-то…

– Кто-то из наших, – сказал я. – Кто-то из тех, кто имел доступ. И у кого была возможность находиться на участке в нерабочее время.

До него дошло.

Я увидел, как до него дошло: глаза расширились, кадык дёрнулся, и он начал очень быстро мотать головой.

– Алексей Михайлович, нет! Я не… я даже не знаю, где он, этот контур, я вообще…

– Тогда объясни, что ты делал в цеху до десяти вечера.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что мне попадёт!

Он выкрикнул это, и тут же испугался, что выкрикнул.

Я откинулся на спинку.

– Олег. Тебе уже попало. Ты сейчас сидишь в кабинете начальника службы входного контроля по делу об умышленном повреждении защитных систем на режимном предприятии. Хуже уже не будет. Говори.

Он молчал секунд десять.

Потом сказал, глядя в пол:

– Я норму не выполнял.

– Что?

– Норму. По операциям. – Он говорил очень быстро, не поднимая головы, и голос у него ломался. – Я в августе пришёл, я до этого на механике работал, у меня руки не под эту работу. Мне карту дали, там на операцию по времени написано, а я не успеваю. Все успевают, а я нет. У меня по хронометражу на укладке жгута четыре минуты вместо двух десяти.

Он сглотнул.

– Мне Михалыч два раза показывал. Я всё равно не успеваю. А если в табеле выработка не закрыта, то мастер докладную пишет, а у меня испытательный срок до ноября. Меня выгонят.

– И что ты делал?

– Я оставался, – сказал Ветров. – После смены. Брал свои узлы и доделывал, чтобы утром выработка сходилась. Два раза оставался. Больше не рисковал, потому что если бы поймали, что я один в зоне работаю без допуска на сверхурочные, – тоже выгнали бы.

Он поднял на меня глаза.

– Алексей Михайлович, я сетку не резал. Я вообще не знал, что там сетка.

Я сидел и смотрел на него.

И вот тут во мне поднялось то, чего я от себя не ожидал.

Раздражение.

Не облегчение, что парень не виноват. Не сочувствие. Раздражение – потому что версия не сходилась, потому что след обрывался, потому что четыре ночи работы над матрицей уходили в ноль.

– Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? – сказал я. – Ты признаёшься в том, что дважды находился в режимной зоне один, без наряда, без ведома мастера, в нерабочее время. Ровно в те сутки, когда мог быть повреждён контур.

– Но я его не…

– Ты понимаешь, как это выглядит?

Он заплакал.

Не всхлипывая – просто сидел прямо, и по лицу шли слёзы, и он их не вытирал, потому что не знал, можно ли.

– Алексей Михайлович, – сказал он. – Я не могу это потерять. У меня мать одна, у неё пенсия, я кредит брал на зубы ей. Я не вредитель. Я просто медленный.

Дверь открылась без стука.

Зинаида Петровна стояла на пороге в своём безупречно синем халате, с клеймом на цепочке и папкой под мышкой.

– Кузнецов, – сказала она своим скрипучим голосом. – Мне на подпись протокол предъявления надо. Я у тебя его оставлю.

Она прошла к столу, положила папку.

Посмотрела на Ветрова. Потом на меня.

– Олег, – сказала она. – Выйди в коридор, подожди.

Парень встал и вышел.

Зинаида Петровна закрыла за ним дверь.

Потом подошла к моему столу, посмотрела на ватман с матрицей, на стопку копий табелей, на журналы доступа.

И сказала тихо, без всякого скрипа:

– Кузнецов. Ты сейчас Самохин.

Я поднял голову.

– Что?

– Что слышал. – Она села на тот стул, где только что сидел Ветров. – Ты сейчас делаешь ровно то, что Борис Аркадьевич делал в июле. У тебя случилась беда, ты не понимаешь причину, и ты ищешь, на кого её повесить.

– Я не вешаю. Я устанавливаю факты.

– Ты сидел в этом кабинете и доводил пацана до слёз, – сказала она. – По журналу учёта рабочего времени. Ты в нём дырку нашёл и давишь, пока он не сознается. Я это тридцать лет вижу, я знаю, как это выглядит.

– Зинаида Петровна, у него объективно была возможность.

– У уборщицы Вали тоже была возможность. – Она смотрела на меня в упор. – Почему ты её не вызвал?

Я открыл рот и закрыл.

Потому что я думал об этом. Я действительно думал: шестьдесят один год, уборщица, ей это зачем? И отложил.

А Ветров был молодой, с испытательным сроком, с выговором за браслет – то есть с готовым мотивом.

Я выбрал удобного.

– Ты меня извини, – продолжала Петровна, – я в твои дела не лезу. Но я тебе одну вещь скажу, а ты подумай.

Она поправила очки.

– В июле ты у меня на участке стоял и Вадику объяснял, что он не инженер, а перепуганный человек, который ищет, чем прикрыться. Помнишь?

– Помню.

– Ну вот. – Она встала. – А сейчас ты чем занимаешься?

Она забрала свою папку.

– Протокол подпишешь и пришлёшь. И парня отпусти, он второй час в коридоре стоит, у него смена кончилась.

В дверях обернулась.

– И вот ещё. Норма на укладке жгута – два десять. Это с кондуктором, который Кусакин сделал. А Ветрову на участке кондуктор не выдали, у них их четыре на восемь человек. Это в наряде видно, если посмотреть.

Она вышла.

Я сидел в кабинете один и смотрел на ватман.

Тридцать одна фамилия. Крестики по датам. Четыре ночи работы.

Дементьев в степи сказал мне ровно одну фразу личного характера, не для протокола: «Не ищите виноватого. Ищите причину. Это разные занятия, и они ведут в разные стороны».

Я вспомнил это только сейчас.

Три недели я занимался вторым, будучи совершенно уверен, что занимаюсь первым.

Ветрова я нашёл в тамбуре.

Он сидел на лавке, уже переодетый, в куртке, и держал шапку в руках.

– Олег.

Он вскочил.

– Сядь. – Я сел рядом. – Я тебе должен сказать две вещи. Первая: по контуру у меня к тебе вопросов нет.

Он выдохнул так, что было слышно.

– Вторая, – сказал я. – Я с тобой сегодня разговаривал неправильно. Я тебя два часа держал на подозрении, которого у меня не было. Это моя ошибка, и я перед тобой за неё извиняюсь.

Он смотрел на меня, как на говорящий шкаф.

– Да ладно, Алексей Михайлович…

– Не ладно. – Я достал блокнот. – Теперь по делу. Сколько кондукторов для укладки жгута на участке?

– Четыре.

– А людей?

– Восемь.

– То есть половина смены работает по старой схеме и не укладывается в норму.

– Ну… да.

– Почему не сказали?

Ветров помолчал.

– А кому, Алексей Михайлович? – сказал он наконец. – Мастеру скажешь – он ответит: «Всем хватает, а тебе не хватает». Технологу – он в бюро сидит. Вам…

Он замялся.

– Договаривай.

– Вам не ходят говорить, – сказал Ветров. – Вы же начальство.

Я записал: «Кондукторы КНД-31 – изготовить ещё 6 шт. Срок 20.10».

И под этим второй строкой: «Проверить обеспеченность оснасткой по всем операциям, где хронометраж расходится больше чем на 20%».

– Иди домой, – сказал я. – И ещё. Если у тебя не выходит по времени – приходи и говори. Не досиживай по ночам. Человек, который два часа после смены делает точную работу один, усталый и с мыслью, что его выгонят, – это готовый брак. Ты сам себе яму роешь и мне заодно.

– Понял.

Он ушёл.

А я остался сидеть в тамбуре на лавке, между шкафчиками, в чужом уже цеху.

Из-за перегородки доносился гул вентиляции и звон ключей, кто-то смеялся у конторки.

На меня оттуда никто не смотрел. И это было хуже, чем если бы смотрели.

Михалыч нашёл меня через полчаса, в зоне сборки.

– Лёх.

– Да.

Он потоптался.

– Мужики спрашивают, – сказал он наконец. – Ты Олежку-то чего? Правда его шерстишь?

– Уже нет.

– Ну и хорошо. – Михалыч помолчал. – Ты, это… Лёха. Ты не обижайся, но я тебе скажу.

– Говори.

– Ты раньше приходил – спрашивал, что неудобно. А теперь приходишь – спрашиваешь, кто где был.

Он поскрёб щетину.

– Это разные вещи, понимаешь? На первое тебе все расскажут. А на второе никто ничего не скажет. Даже если знает.

Вечером я зашёл в лабораторию.

Женя сидела за столом и разбирала какой-то узел, и рядом лежала всё та же тетрадь в клетку, исписанная до середины.

– Я закрыл линию с Ветровым, – сказал я. – Он ни при чём.

– Я знаю.

– Откуда?

– Потому что я с ним в августе разговаривала, – она не подняла головы. – Он у меня спрашивал, почему нельзя браслет на халат цеплять, а надо на кожу. Человек, который такие вопросы задаёт, контур не режет.

Я сел.

– Женя. Скажите прямо. Что вы считаете в своей тетради?

Она наконец подняла глаза.

– Вы правда хотите знать?

– Хочу.

Она посмотрела на меня секунды три.

Потом закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.

– Нет, – сказала она. – Не сейчас.

– Почему?

– Потому что вы сейчас третью неделю ищете диверсанта, – сказала Женя. – А если я сейчас положу перед вами то, что у меня здесь, вы прочтёте это как ещё одну улику против кого-нибудь.

Она встала и убрала тетрадь в ящик.

– Я досчитаю. Тогда принесу.

Сорок один день до государственных испытаний.

Вторая партия к этому моменту была полностью разобрана по участкам, и из неё собирали борта с одиннадцатого по двадцать второй.