Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"
Автор книги: Александр Колючий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Ипотека
Будильник у Вадима Игоревича стоял на пять сорок, но просыпался он в пять тридцать две.
Каждый день. Без исключений. Восемь минут он лежал в темноте с открытыми глазами и слушал, как за стеной гудит вентиляция общего коллектора, а рядом дышит Оксана.
Эти восемь минут были единственным временем суток, когда от него никто ничего не хотел.
Квартира называлась «евродвушка», занимала тридцать четыре квадратных метра и располагалась на одиннадцатом этаже дома номер шесть в жилом комплексе «Мечта рабочего». На фасаде дома по вечерам светилась голограмма: «Стабильность. Работа. Оборонный заказ».
Голограмма была видна из окна спальни. Оксана вешала на окно два слоя штор, но синий отсвет всё равно пробивался.
Вадим Игоревич встал, стараясь не скрипнуть кроватью.
Оксана тут же проснулась.
– Сколько?
– Полшестого. Спи.
– Меня сейчас вырвет, – сказала она спокойно и встала.
Токсикоз шёл девятую неделю и был таким, что врач в женской консультации два раза заговаривал про стационар. Оксана отказывалась: в стационаре надо лежать, а если лежать, то не работать, а если не работать, то декретные будут считать по другому периоду.
Она сама всё это посчитала. Бухгалтером она работала лучше, чем он технологом.
Пока она была в ванной, Вадим Игоревич прошёл на кухню – шесть метров, стол-подоконник, холодильник в углу, – и включил чайник.
И взял телефон.
Он знал, что там. Он всё равно посмотрел.
Уведомление банка висело вторым сверху, под какой-то рекламой:
«До очередного платежа по кредитному договору 4417-И осталось 2 дня. Сумма к списанию: 48 730. Доступно на счёте: 19 214 ».
Вадим Игоревич положил телефон экраном вниз.
Он считал это в голове уже третью неделю и каждый раз получал одно и то же. Оклад приходит пятого. Аванс – двадцатого, он уже пришёл и уже разошёлся: коммуналка, продукты, витамины Оксане, тёща. До двадцать восьмого взять неоткуда.
Оставалась квартальная премия.
Квартальную начисляли в конце сентября, и она закрывала платёж целиком, с запасом на октябрь. Её начисляли всем, у кого нет дисциплинарных взысканий за квартал.
Вот в этом и была проблема.
На кухню зашла Галина Тимофеевна в халате и с полотенцем на голове.
– Доброе утро, – сказала она тоном, которым объявляют неурожай.
– Доброе.
Тёща приехала из Кургана «на недельку помочь» одиннадцатого августа. Сегодня было двадцать шестое сентября.
Она налила себе чаю, села напротив и посмотрела в окно на голограмму.
– Вадик.
– М?
– Ты Оксанке когда про квартиру скажешь?
– Что про квартиру?
– Что вы её не потянете.
Вадим Игоревич очень медленно поставил чашку.
– Галина Тимофеевна. Мы её тянем.
– Вы её тянете, пока ей двух зарплат хватает. – Тёща отпила. – А через шесть месяцев у Оксанки декрет. И будет у вас одна твоя. Сколько там у тебя?
– Семьдесят восемь.
– А платёж сорок восемь. – Она посмотрела на него поверх чашки. – Я в цифрах плохо понимаю, но тут и понимать нечего.
Он молчал.
Она была права. Вот что было самое отвратительное: она была абсолютно права, и он это считал сам, много раз, ночами, лёжа те самые восемь минут в темноте.
– Я на квартальную рассчитываю, – сказал он.
– Квартальная раз в квартал, а платёж раз в месяц.
Из ванной вышла Оксана – бледная, с мокрым лицом.
– Мам, – сказала она. – Хватит.
Автобус номер четыре шёл от «Мечты рабочего» до проходной «Металлурга» двадцать две минуты.
Вадим Игоревич стоял в проходе, держась за поручень, и смотрел в окно.
Сентябрьское утро было серое и мокрое. За стеклом проплывали одинаковые оранжевые дома нового квартала, потом стройка, потом пустырь, потом бетонный забор с выцветшими плакатами – «Точность – залог победы» – и колючка по верху.
В автобусе пахло мокрой одеждой и дешёвым кофе из автомата.
Он знал в лицо половину этих людей. Слесари, наладчики, кладовщицы, две девочки из бухгалтерии. Они здоровались с ним кивком – не как с начальством, потому что он не был начальством, но и не как со своим, потому что он ходил в белой рубашке.
Такая была у него позиция. Между.
Турникет пикнул.
«Кусакин Вадим Игоревич. Инженер-технолог 1 кат. Цех 4. Допуск разрешён».
Первое, что он сделал, придя в бюро, – открыл почту.
Второе письмо сверху было от начальника производства. Тема: «Объяснительная».
Вадим Игоревич закрыл глаза на секунду.
История была дурацкая и давняя. В середине августа, когда завод разворачивал участок под «Орлан», ему на согласование пришла карта раскроя композитных панелей. Карту прислали из КБ с ошибкой в размере – семь миллиметров, не критично для конструкции, но критично для раскладки на листе: при таком размере из листа выходило одиннадцать заготовок вместо двенадцати.
Он это заметил. Он был этим горд.
И отправил запрос в КБ, а карту не подписал – потому что подписывать заведомо неправильную карту нельзя.
КБ ответило через одиннадцать дней.
За эти одиннадцать дней участок раскроя простоял два с половиной дня, потому что у него не было утверждённой карты, а месячный график сдвинулся.
Начальник производства потребовал объяснительную.
Вадим Игоревич открыл чистый лист.
«Начальнику производства…»
Он написал три строчки и остановился.
Он знал, как надо написать. Надо написать: «признаю, что не проявил достаточной настойчивости в согласовании, впредь обязуюсь». Тогда будет устное замечание, и всё закончится.
А если написать как было – «карта содержала ошибку, подписывать её я не имел права», – то это будет спор. А спор с начальником производства – это дисциплинарка. А дисциплинарка – это минус квартальная.
А квартальная – это сорок восемь тысяч семьсот тридцать рублей двадцать восьмого числа.
Он сидел над чистым листом восемь минут.
Потом сходил за чаем.
Потом вернулся и посмотрел на стену.
На стене его бюро – того самого, где он сидел с февраля, – висел плакат. Выцветший, ещё советский: суровый рабочий перечёркивает бракованную деталь, красным рубленым шрифтом «БРАКУ – НЕТ!».
Вадим Игоревич сам его сорвал в феврале, когда получил кабинет. Ему тогда казалось, что это старьё и что оно портит вид.
А в августе Кузнецов нашёл его в архиве и повесил обратно. Не сказав ни слова.
Вадим Игоревич смотрел на плакат.
Потом придвинул лист и написал:
'Карта раскроя КР-4412–18, поступившая из ОКБ 14.08, содержала ошибку в размере по позиции 3 (указано 318 мм, по сборочному чертежу – 311 мм). Подписание карты в представленном виде означало бы утверждение технологического процесса, не соответствующего конструкторской документации. Карта была возвращена разработчику с запросом от 14.08 (исх. 772). Ответ получен 25.08. Утверждённая карта выдана в производство 25.08.
Считаю, что в данной ситуации действовал в соответствии с должностной инструкцией. Готов обсудить механизм ускорения согласований с ОКБ, поскольку срок в одиннадцать суток является неприемлемым и повторится.'
Он перечитал.
Руки были мокрые.
Он подписал и отнёс в приёмную начальника производства, пока не передумал.
В обед он позвонил Оксане.
– Как ты?
– Нормально. – Голос у неё был усталый. – В одиннадцать было плохо, сейчас нормально.
– Ты поела?
– Поела.
– Что?
– Вадь.
– Что?
– Я поела, – сказала она. – Отстань.
Он помолчал.
– Я объяснительную написал.
– И?
– Как было написал. Не как надо.
Пауза.
– Ну и правильно, – сказала Оксана.
– Могут квартальную срезать.
– Могут.
– Тогда двадцать восьмого не закроем.
– Тогда возьмём у мамы, – сказала она ровно. – У неё есть, она просто говорить об этом не будет, пока ты сам не попросишь. Она любит, чтобы просили.
Вадим Игоревич закрыл глаза и прислонился лбом к холодному оконному стеклу в коридоре.
– Я не хочу просить.
– Я знаю. – Она помолчала. – Вадь. Ты в четверг со мной на УЗИ идёшь?
– Иду.
– Точно?
– Точно.
– Ты в прошлый раз тоже говорил «точно».
– В прошлый раз у нас военпред был на предъявлении, – сказал он. – Оксан, я в четверг приду.
– Ладно, – сказала она. – Ты не нервничай там.
Во второй половине дня он пошёл на участок.
В основном пролёте цеха шла обычная жизнь: гудела вентиляция, шипела пневматика, у конторки мастер раздавал сменные задания. Пахло спиртом и СОЖ.
Через прозрачную перегородку было видно зону сборки: светлый линолеум, белые халаты, люди в браслетах.
Вадим Игоревич переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью, приложил палец к контрольной площадке. Зелёный.
Михалыч и Саня стояли у стапеля.
– О, – сказал Михалыч. – Технолог пришёл. Слушай, Вадь, у меня к тебе вопрос.
– Давай.
– Вот эта хреновина. – Михалыч поднял с верстака дюралевый кондуктор, который они сделали неделю назад для стыковки разъёма инерциального блока. – Она хорошая, я не спорю. Но она мне обзор закрывает. Я в неё разъём завожу и не вижу, дошёл он или нет. На ощупь чувствую, а глазом не вижу.
– И что предлагаешь?
– А ты окошко в ней прорежь. Вот тут, сбоку. Миллиметров восемь на двадцать. Тогда я и видеть буду, и упор останется.
Вадим Игоревич взял кондуктор, повертел, посмотрел на просвет.
Потом достал блокнот и нарисовал.
– Так?
– Ага. И фаску сними, а то я об неё уже палец рассадил.
– Записал.
Он записал: «КНД-4412–31, доработка: окно контроля 8×20, фаска 0,5×45° по кромке 4. Причина – невозможность визуального контроля полноты стыковки».
И, дописывая, вдруг поймал себя на том, что ему интересно.
Не страшно. Не тревожно. Не «как бы не влететь».
Интересно.
Он постоял секунду, прислушиваясь к этому ощущению как к чему-то незнакомому.
Последний раз ему было интересно на работе, кажется, на четвёртом курсе, когда он делал диплом. А потом было распределение, потом Самохин, потом полтора года, за которые он научился одному: смотреть, что хочет услышать начальство, и говорить именно это.
Он вспомнил, как в марте стоял в кабинете Главного технолога и Самохин через стол двигал ему извещение об изменении допусков на морозостойкость резины.
«Подпиши, Вадим. Здесь всего-навсего температурный коридор расширяем. Изделие от этого хуже не станет. Зато экономия по фонду, а из фонда, между прочим, твоя премия».
И он подписал.
И через четыре месяца стоял в климатической лаборатории и смотрел, как начальник ОТК ломает пальцами задубевшую мембрану, а старший лейтенант Щукин говорит, что вся месячная партия уходит в изолятор.
И как на него смотрели.
Вадим Игоревич убрал блокнот.
– Сделаю к четвергу, – сказал он Михалычу. – Сам в инструменталку отнесу.
В четыре часа мимо зоны сборки провезли паллету.
Он выглянул через перегородку. Погрузчик катил её со стороны склада, на боку жёлтым мелом было написано «4 ц.», а на упаковочном листе, приколотом к стрейч-плёнке, виднелся красный прямоугольный оттиск.
Значит, вторую фуру приняли.
Вадим Игоревич знал, что Кузнецов вторые сутки сидит на приёмке – это все знали, потому что начальник службы входного контроля вторые сутки не появлялся нигде, кроме карантинной зоны и лаборатории.
Он посмотрел на паллету и подумал только одно: «Хорошо, значит, участок не встанет».
И пошёл обратно к стапелю.
В шесть вечера начальник производства вызвал его к себе.
Вадим Игоревич шёл по коридору и чувствовал, как у него холодеют пальцы.
– Садись, – сказал начальник производства, не поднимая головы от бумаг.
Грузный, седой, с тяжёлыми руками. Он проработал на заводе тридцать четыре года и разговаривал со всеми одинаково – как с виноватыми.
Он дочитал, отодвинул листы и взял объяснительную Вадика.
– Это что? – спросил он.
– Объяснительная.
– Это не объяснительная. Объяснительная – это когда человек объясняет, почему он виноват. А тут ты мне объясняешь, почему виновато КБ.
– Я написал, как было.
Начальник производства поднял на него глаза.
Они смотрели друг на друга секунд пять.
– Одиннадцать суток, – сказал начальник производства. – КБ отвечало на твой запрос одиннадцать суток.
– Да.
– И ты всё это время не подписывал карту.
– Я не имел права подписать карту с ошибкой.
– А производство должно было стоять.
– Да, – сказал Вадим Игоревич. – Должно было. Потому что если бы я подписал, участок раскроил бы триста листов по неправильному размеру, и мы бы встали не на два дня, а на две недели. И списали бы триста листов композита по двенадцать тысяч.
Он сам не понял, откуда у него взялся голос.
Начальник производства медленно откинулся на спинку стула.
– Ты это посчитал? – спросил он.
– Посчитал.
– Где?
Вадим Игоревич достал из папки второй лист и положил на стол. Там была таблица: расход материала по правильному и неправильному размеру, стоимость листа, объём партии, итог.
Три миллиона шестьсот тысяч.
Начальник производства долго смотрел на таблицу.
Потом взял ручку и наискось, через угол объяснительной, написал: «К дисциплинарному взысканию не привлекать. Ускорить регламент согласования с ОКБ. Срок – 10.10».
И расписался.
– Свободен, – сказал он.
Вадим Игоревич встал.
– Кусакин.
– Да?
– Ты давно так научился?
Вадим Игоревич подумал.
– Летом, – сказал он.
Начальник производства хмыкнул и вернулся к бумагам.
В половине восьмого бюро опустело.
Ушла Люся из нормировщиков, ушёл Сергей Палыч, погасли лампы в соседней комнате. Вадим Игоревич сидел за своим столом один.
Он собирался домой. Честно собирался: убрал папки в шкаф, выключил компьютер, даже надел куртку.
А потом посмотрел на стопку миллиметровки.
Там лежал техпроцесс. Сорок семь операций, из которых расписано тридцать восемь. Хронометраж, эскизы, требования к оснастке, отметки «здесь матерится Михалыч».
Он думал об этом весь день кусками – на участке, в автобусе, даже в кабинете начальника производства, – и мысль, которая пришла ему в обед, никуда не делась.
Операция сорок первая. Установка аккумуляторной сборки в отсек.
По его карте она занимала две минуты десять секунд и состояла из восьми переходов. Аккумулятор тяжёлый, четыре с лишним килограмма, отсек глубокий, и сборщик заводил его туда двумя руками сверху, удерживая на весу.
А потом подключал силовой разъём. Одной рукой. Держа аккумулятор второй.
Вадим Игоревич снял куртку и сел.
Он взял чистый лист и нарисовал отсек в разрезе. Потом нарисовал аккумулятор. Потом – руки сборщика.
И увидел.
Если сделать ложемент – простую П-образную подставку, которая встаёт в отсек и держит аккумулятор на три сантиметра выше посадочного места, – то сборщик кладёт на неё блок, освобождает обе руки, спокойно стыкует разъём, вынимает ложемент и опускает аккумулятор.
Он посчитал время. Получилось минута сорок.
А главное – обе руки. Значит, разъём заводится по оси, а не под углом. Значит, нет риски на контакте.
Вадим Игоревич начал чертить ложемент.
Он забыл про время примерно на третьей минуте.
Считал углы гиба, подбирал толщину листа, прикидывал, как сделать ручку, чтобы вынимать одним движением. Перечертил дважды: первый вариант цеплялся за кромку отсека.
Когда он поднял голову, часы показывали двадцать два семнадцать.
Телефон лежал на краю стола. Два пропущенных от Оксаны.
Он набрал сразу.
– Ты где? – спросила она без злости, просто устало.
– На работе. Оксан, прости. Я засиделся.
– Опять карты?
– Оснастка. – Он посмотрел на чертёж. – Оксан, я тут штуку одну придумал.
И вдруг, неожиданно для себя, начал рассказывать.
Про отсек, про четыре килограмма на весу, про одну руку и про то, что риска на контакте – это не царапина, а окисел, который через полгода начнёт врать.
Оксана слушала молча.
– Вадь, – сказала она, когда он закончил.
– Что?
– У тебя голос нормальный стал.
– В смысле?
– Ты весь август со мной как покойник разговаривал. – Она помолчала. – А сейчас нормальный. Доделывай и приезжай. Я тебе картошку оставила.
Он выключил свет в бюро в двадцать три сорок и пошёл к проходной.
Двор был пустой и мокрый. Светили два фонаря из четырёх, над трубами висело низкое оранжевое от города небо.
Цеха стояли тёмные – ночную смену на «Орлане» ещё не вводили.
Вадим Игоревич шёл по бетонке, прижимая к груди папку со свёрнутым чертежом, и на ходу обернулся.
В первом корпусе, на первом этаже, горело одно окно.
Электролаборатория входного контроля.
«Сидят», – подумал он.
И пошёл на автобус.
Глава 9
Полигон
Степь начиналась сразу за последним посёлком и дальше не кончалась.
Колонна шла с четырёх утра: два тентованных «КамАЗа» с бортами в транспортной таре, фургон испытательной лаборатории, микроавтобус с людьми и «Патриот» сопровождения. Триста сорок километров по дороге, которая первые сто была асфальтом, следующие сто – направлением, а последние сто сорок – просто накатанной колеёй в пожухлой траве.
Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел, как встаёт солнце.
Степь в конце сентября – это не степь из песен. Это бурая, выгоревшая, плоская земля до горизонта, по которой ходит ветер. Ни дерева, ни столба, ничего вертикального. Только один раз мелькнул вдалеке скелет какой-то мачты.
– Красиво, – сказала Женя.
Она сидела через проход, в бушлате, с термосом на коленях, и на плече у неё висела сумка с инструментом, которую она не отдала в фургон.
– Пусто, – сказал я.
– Одно другому не мешает.
Полигон обнаружился к полудню.
Он выглядел так, как выглядят все подобные места: бетонная площадка посреди ничего, четыре вагончика на сваях, мачта связи, ангар из профнастила, ветроуказатель на шесте. По периметру – столбы с колючкой, которая в трёх местах уже легла.
И ветер. Ровный, непрерывный, с запахом полыни и пыли, от которого через час начинает болеть голова.
Дементьева я узнал сразу, хотя видел до этого только раз, на селекторе, и то не видел, а слышал.
Полковник стоял у крайнего вагончика в бушлате без знаков различия и смотрел, как разгружаются машины. Невысокий, сухой, лет пятидесяти пяти, с лицом человека, который двадцать лет проводит на таких вот площадках.
Он подошёл, когда мы вылезли из микроавтобуса.
– Кузнецов?
– Так точно.
– Дементьев. – Рукопожатие было коротким и сухим. – Разгружайтесь. Предполётный контроль – до темноты. Первые полёты завтра с восьми.
Он посмотрел на небо.
– Погода даёт три дня. Дальше идёт фронт, и мы отсюда неделю не улетим.
Вечером, в вагончике, за железным столом, он разложил перед нами циклограмму.
– Программа, – сказал полковник. – Десять изделий. Десять полётов. Каждый по одной и той же схеме: взлёт, набор пяти тысяч, выход на маршрут по четырём поворотным пунктам, работа целевой нагрузки на третьем участке, имитация потери канала связи на четвёртом, возврат, посадка. Время полёта – от сорока до пятидесяти минут в зависимости от ветра.
Он постучал карандашом по бумаге.
– Критерий: девять из десяти. Если хоть два изделия не отработают программу – тема на доработку.
– А если одно? – спросил Иван Андреевич.
– Если одно – разбираемся с причиной. – Дементьев поднял глаза. – И от причины зависит всё. Отказ отказу рознь.
Он свернул циклограмму.
– И ещё. Товарищи с завода. Я вас предупреждаю сразу, чтобы потом не было обид. Я здесь не для того, чтобы вам помогать. Я здесь для того, чтобы получить достоверный результат. Если ваше изделие хорошее – я это запишу. Если плохое – тоже запишу.
Он встал.
– Ужин в восемнадцать тридцать. Свою еду можете не доставать, у нас нормально кормят. Я, правда, свою достану.
Он действительно достал свою.
Я потом узнал, что он всегда так делает: ест только то, что привёз, и никогда не пьёт чай, предложенный на объекте.
Не из брезгливости. Просто человек двадцать лет работал приёмщиком и за это время научился не создавать ситуаций, в которых кто-то мог бы потом сказать, что полковника напоили.
Предполётный контроль мы делали до одиннадцати вечера.
В ангаре горели три переноски. Десять «Орланов» стояли на низких стапелях в ряд, и вокруг них ходили люди с фонариками.
Я лазил по каждому лично.
Крепёж – по контрольным точкам красной эмали. Разъёмы – на полноту стыковки. Винты – на биение и трещины. Жгуты – на перетирание в местах прохода. Аккумуляторные сборки – на просадку под нагрузкой.
Женя сидела в углу с ноутбуком и гоняла каждый борт по самодиагностике: инициализация, опрос датчиков, калибровка магнитометра, проверка каналов связи.
– Седьмой, – сказала она около девяти. – Смотрите.
Я подошёл.
На экране был лог загрузки. В одной строке стояла ошибка – и тут же, следующей строкой, повторная удачная инициализация.
– Что это?
– Инерциальный блок не ответил с первого раза. Со второго ответил.
– Разъём?
– Может, разъём. Может, задержка на старте.
Мы вскрыли седьмой борт, вынули блок, осмотрели разъём под лупой, прозвонили, поставили обратно.
Перезагрузили восемь раз подряд.
Восемь раз чисто.
– Ну? – спросил я.
Женя смотрела на экран.
– Мне это не нравится, – сказала она.
– Что конкретно не нравится?
– Не знаю, – честно ответила она. – Вот это и не нравится.
Я взял планшет и записал в журнал предполётной подготовки: «Изд. 7. Однократная ошибка инициализации ИБ при первом включении. При восьмикратной проверке не повторилась. Разъём проверен, замечаний нет. Допущено».
И расписался.
Подчеркну: это было правильное решение.
По всем правилам, по всем регламентам, по здравому смыслу – однократный сбой, который не повторяется при восьмикратной проверке, считается случайным и не является основанием для отстранения изделия.
Правильное решение.
Я его принял, и седьмой борт на следующий день отработал программу идеально.
А упал десятый.
Двадцать девятого сентября в восемь ноль-ноль первый «Орлан» поднялся в воздух.
Я не ожидал, что это будет так тихо.
В кино такие вещи взлетают с рёвом. А он просто раскрутил четыре винта – звук был высокий, злой, похожий на большую бормашину, – оторвался от бетона, завис на полуметре, покачался, выравниваясь по ветру, и пошёл вверх.
Через сорок секунд он был точкой.
Через две минуты точка исчезла.
Мы стояли в вагончике у двух экранов. На одном – карта с меткой и маршрутом. На другом – таблица телеметрии: высота, скорость, крен, тангаж, обороты четырёх двигателей, ток, напряжение, температура ключей, уровень сигнала.
Строки обновлялись раз в секунду.
– Три тысячи, – читал оператор. – Три двести. Три пятьсот.
– Температура за бортом? – спросил Дементьев.
– Минус одиннадцать.
– Четыре тысячи.
– Минус семнадцать.
– Пять тысяч. Вышел на эшелон.
– Минус двадцать два, – сказал оператор.
Я смотрел на эту цифру на экране и не почувствовал ничего.
Абсолютно ничего.
Минус двадцать два – это штатный диапазон изделия. Минус двадцать два – это норма, это записано в технических условиях, это то, на что оно рассчитано.
Я даже про себя отметил: вот, началось, первый раз в мороз. И отвернулся к карте.
Первый борт отработал сорок семь минут и сел в двух метрах от точки старта.
Второй – сорок четыре.
Третий – сорок девять.
К обеду второго дня отработали шесть бортов. К вечеру – восемь.
Программа шла по циклограмме, без единого замечания. Дементьев записывал в журнал сухие строчки: «Изд. 4. Программа выполнена полностью. Замечаний нет».
Вечером второго дня в вагончике стало весело.
Это было понятное веселье – усталое, на второй день, на ветру, когда уже видно, что получается. Михалыч рассказывал, как в девяносто восьмом их цех собирал изделие из деталей, которых не было. Иван Андреевич смеялся. Вадик что-то чертил в блокноте и тоже смеялся, не поднимая головы.
Кто-то достал термос.
Не чайный термос. Литровый, армейский, в чехле, и когда его открыли, по вагончику пошёл тот самый запах.
– Мужики, по чуть-чуть, – сказал водитель фургона. – За завтрашний день.
Мне налили в пластиковый стаканчик и подвинули по столу.
И вот здесь со мной случилось то, чего я не ждал совершенно.
За три месяца в этом теле я не выпил ни грамма. Ни разу. Я прошёл через абстинентный синдром с капельницами, через ночи, когда трясло, через ларёк на углу, мимо которого шёл каждый день.
И всё это время я держался на злости и на страхе. Я знал совершенно точно: один глоток – и всё, что я построил, рухнет.
А сейчас не было ни злости, ни страха.
Было хорошо.
Восемь бортов из десяти. Ветер снаружи, тепло внутри, люди, с которыми сделано дело. Полковник Дементьев ушёл к себе, и никто не смотрит. Тридцать граммов. Просто тридцать граммов за то, что получилось.
Вот так это и работает. Не через беду. Через радость.
Я посмотрел на стаканчик.
Тело внутри подобралось всё целиком – мгновенно, жадно, как собака на цепи, когда звякнула миска. Я физически почувствовал во рту вкус, которого там не было. Слюна. Тепло под рёбрами заранее, авансом, за две секунды до глотка.
– Лёха? – сказал Михалыч.
Я взял стаканчик и вылил его в пустую банку из-под кофе, стоявшую на краю стола.
– Не пью, мужики.
В вагончике стало тихо.
– Совсем? – спросил водитель.
– Совсем.
Михалыч посмотрел на меня, потом на банку, потом снова на меня.
– Ну и правильно, – сказал он и убрал термос в сумку. – Давайте чаю тогда. Женька, ты чай варишь?
– Заварю.
Я вышел покурить – хотя не курил – просто чтобы постоять на воздухе.
Женя вышла через минуту и встала рядом.
Ветер гнал по бетону сухую траву. Над степью стояли крупные, яркие, злые звёзды, какие бывают только там, где на двести километров нет ни одного фонаря.
– Тяжело? – спросила она.
– Тяжело.
– Вы молодец.
– Я не молодец, – сказал я. – Я просто знаю, чем кончается.
Она помолчала.
– Алексей Михайлович.
– М?
– Мне не нравится седьмой.
– Он отработал сегодня. Сорок девять минут, ни одного замечания.
– Я знаю. – Она смотрела в темноту. – Мне всё равно не нравится.
Утром третьего дня Женя перехватила меня у ангара.
Было семь двадцать, ещё не рассвело как следует, и ветер шёл уже такой, что приходилось наклоняться.
– Алексей Михайлович. Пять минут.
– Говорите.
Она сунула мне под нос ноутбук, придерживая крышку обеими руками, чтобы не вырвало ветром.
– Я всю ночь разбирала телеметрию по девяти бортам. Смотрите на эту колонку.
На экране была таблица. Восемь строк.
– Это время отклика системы управления на команду, – сказала она. – Усреднённое за полёт. Вот на земле, перед взлётом. А вот на эшелоне.
Я посмотрел.
На земле – от ста десяти до ста пятнадцати микросекунд. На эшелоне – от ста двенадцати до ста двадцати одной.
– И что?
– А вот эти три. – Она подсветила курсором. – Второй, шестой и седьмой. На земле сто двенадцать. На эшелоне сто тридцать восемь, сто сорок один, сто сорок четыре.
– В допуске?
– В допуске, – сказала она. – Верхняя граница по ТУ – двести. Всё в допуске, всё нормально, ни одного замечания.
– Тогда в чём вопрос?
– В том, что у пяти бортов рост на семь процентов, а у трёх – на двадцать пять. – Она подняла на меня глаза. – Это одна партия. Это изделия с соседних лент. Они не должны себя вести по-разному.
Ветер рвал крышку ноутбука.
Я стоял и смотрел на цифры, и вот что я хочу сказать сейчас, задним числом.
Я всё понял.
Я понял её ровно, с первого раза, всей своей сорокалетней головой: одинаковые изделия из одной партии, которые по-разному реагируют на одно и то же воздействие, – это не одинаковые изделия. Это две разные группы, лежащие в одной коробке.
Я двадцать лет орал это литейщикам про разброс по плавкам.
– Что вы предлагаете? – спросил я.
– Снять десятый с программы. Отвезти на завод и прогнать по температуре на моём боксе.
– Десятый – последний. Если мы его снимем, программа не закрыта.
– Девять из десяти – критерий выполнен.
– Критерий выполнен, если десятый отлетал, – сказал я. – Если мы его снимаем, у нас девять полётов из десяти запланированных, и это не «девять из десяти», а «не выполнили программу». Полковник это запишет именно так.
– Пусть запишет.
– Женя. – Я закрыл ноутбук, чтобы не вырвало. – Фронт подходит. Если мы сегодня не поднимем десятый, мы застрянем здесь на неделю, и это будет срыв графика перед министерством.
– А если он упадёт?
– С чего ему упасть? Девять отлетали.
Она молчала. Ветер трепал ей волосы.
– Ладно, – сказала она.
Третий раз.
Я тогда услышал в этом согласие.
Десятый борт подняли в десять сорок утра третьего дня.
Погода портилась. Ветер за ночь усилился до восьми метров в секунду, небо затянуло, и Дементьев торопился: фронт подходил, и, если бы мы не закрыли программу до вечера, пришлось бы ждать неделю.
Девятый сел в девять пятьдесят. Программа выполнена, замечаний нет.
Девять из десяти.
Оставался последний.
– Готовность? – спросил Дементьев.
– Изделие десять к полёту готово, – доложил Иван Андреевич.
– Запускайте.
Он поднялся нормально. Вышел на эшелон за семь минут – быстрее остальных, потому что ветер был попутный на наборе. Прошёл первый поворотный пункт, второй, отработал целевую нагрузку на третьем участке.
Строки телеметрии шли ровно.
– Пять тысяч сорок, – читал оператор. – Скорость девяносто два. Крен ноль два. Обороты в норме. Температура за бортом минус двадцать четыре.
Всё было хорошо.
Я стоял у второго экрана, смотрел на таблицу и думал про то, что через час мы начнём грузиться и к ночи будем дома.
– Подходит к четвёртому пункту, – сказал оператор. – Начинает разворот на возврат.
И вот здесь.
Я смотрел прямо на экран, и я это увидел.
В строке «крен» цифра дёрнулась.
Не поползла. Дёрнулась – как стрелка манометра, когда в магистраль дают удар. Два градуса, потом сразу одиннадцать, потом обратно три.
– Что это? – сказал я.
– Ветровой порыв, – ответил оператор, не отрываясь.
Он мог быть прав. На пяти тысячах бывает и не такое.
Следующая строка пришла через секунду.
Крен – двадцать семь. Тангаж – минус девятнадцать. Высота – четыре девятьсот двадцать.
– Уходит, – сказал оператор другим голосом.
Дементьев сделал два шага и встал за его спиной.
– Оператор, что у вас?
– Изделие не выдерживает параметры разворота. Автоматика пытается парировать.
На экране цифры прыгали. Обороты двигателей разбежались: первый и третий на максимуме, второй и четвёртый просели. Так ведёт себя система управления, которая пытается удержать аппарат, получая при этом неверные данные.
Высота – четыре пятьсот.
Четыре двести.
Три девятьсот.
– Аварийный режим! – сказал оператор. – Перешёл на резервный контур.
– Связь есть?
– Связь есть. Пакеты идут.
Три четыреста.
Две девятьсот.
И вот это было самое страшное – что связь была. Что телеметрия шла ровно, по строчке в секунду, и мы в тёплом вагончике в реальном времени читали, как машина падает.
Две двести.
Тысяча семьсот.
– Изделие не отвечает на команды, – сказал оператор.
Тысяча.
Шестьсот.
Двести.
Строки кончились.
В вагончике было слышно, как снаружи ветер дёргает брезент на растяжках.
Никто не двигался.
Иван Андреевич стоял с открытым ртом. Вадик держался обеими руками за спинку стула. Михалыч смотрел в пол.
Женя не смотрела на экран. Она смотрела на меня.
Дементьев медленно выпрямился.
– Координаты последней точки, – сказал он.
– Есть координаты, – оператор застучал по клавишам. – Два километра сто по азимуту сто семьдесят три от точки старта.
Полковник посмотрел на часы. Потом в окно, на низкое серое небо.
