Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"
Автор книги: Александр Колючий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
– Запишите в журнал, – сказал он ровно. – Тридцатое сентября, одиннадцать часов двадцать две минуты. Изделие номер десять программу испытаний не выполнило. Потеря управления на развороте, неуправляемое снижение, столкновение с землёй.
Он застегнул бушлат.
– Выезжаем. Две машины. Оцепление ставим по радиусу пятьдесят метров.
Он уже был в дверях, когда обернулся.
Он не смотрел ни на кого конкретно. Он смотрел куда-то между нами, в стену вагончика.
– Собирайте обломки, – сказал полковник Дементьев. – Все. До винта.
Глава 10
Обломки
Два километра по степи мы ехали двадцать минут.
Дороги не было. «Патриот» шёл по кочкам, подбрасывая нас на жёстких сиденьях, и за стеклом тянулась всё та же бурая трава, в которой ничего нельзя было разглядеть дальше пятидесяти метров.
Обломки нашли по дыму.
Дыма было мало – литиевая сборка горела минут десять и погасла сама, – но над степью в безветренной низине стоял тонкий чёрный столб, и мы вышли прямо на него.
Изделие лежало на склоне маленькой балки.
Я видел за свою жизнь много разбитого железа. Я видел редуктор, разорванный давлением, видел станину, треснувшую от усталости, видел, что остаётся от токарного патрона, когда в нём разрывает заготовку.
Это было другое.
«Орлан» не рассыпался. Он сложился.
Аппарат вошёл в землю носом и левым передним лучом, и от удара конструкция сработала ровно так, как её посчитали конструкторы: рама смялась, гася энергию, лучи сложились назад, композитные панели разошлись по швам. Обшивка лежала веером. Два винта из четырёх ушли в траву метров на тридцать, мы потом искали их с металлоискателем.
Аккумуляторный отсек выгорел. Чёрное пятно, оплавленный пластик, вонь.
А центральная часть – та, где под двойной композитной панелью, в отдельном отсеке на амортизаторах, сидел полётный контроллер, – была цела.
Именно так её и проектировали. Мозг защищают лучше всего.
– Оцепление по радиусу пятьдесят, – сказал Дементьев, не повышая голоса. – Никто ничего не трогает, пока я не скажу.
Он достал фотоаппарат.
Дальше было четыре часа работы, которую я бы назвал археологией, если бы археологи работали с секундомером.
Сначала съёмка. Общий план, средний, крупный, с четырёх сторон, с масштабной линейкой. Потом разметка: полигонные ребята растянули шнур и разбили участок на квадраты два на два.
Потом сбор.
Каждый фрагмент – в отдельный пакет. На пакете – номер квадрата, время, описание. Винт – пакет. Кусок панели – пакет. Оплавленный разъём – пакет. Всё, включая крепёж, включая обрывки жгута, включая то, что уже нельзя было опознать.
Я собирал вместе со всеми, на коленях, в степной пыли, и складывал в коробки.
Вадик работал молча и очень аккуратно. Михалыч тоже молчал.
Женя не собирала. Она ходила по квадратам с ноутбуком и фотоаппаратом и снимала не обломки, а картину: как легли фрагменты, куда ушли винты, под каким углом вошёл в землю нос.
– Зачем? – спросил я.
– Чтобы потом было с чем сверять, – ответила она. – Если он потерял управление, а не развалился в воздухе, то всё должно лежать компактно. Если развалился – разлёт будет другой.
Она была права, и мне это было неприятно, потому что я сам должен был об этом подумать.
Центральный отсек вскрывали последним, при Дементьеве.
Я снял четыре винта и поднял крышку.
Полётный контроллер лежал в своём ложементе на четырёх амортизаторах. Разъёмы состыкованы. Плата целая: ни трещин, ни сколов, ни отслоений маски. Только с одного края её припорошило пылью, набившейся через разошедшийся шов панели.
Я поднял её двумя пальцами за края, как поднимают шлиф.
Она выглядела абсолютно новой.
– Пакет, – сказал Дементьев.
Плату уложили в антистатический пакет, пакет – в жёсткий кейс, кейс опломбировали. Номер пломбы записали в трёх журналах: у полковника, у Щукина и у меня.
– Кузнецов, – сказал Дементьев.
– Слушаю.
– Изделие на вашем заводе собирали, комплектующие вы принимали. Поэтому разбирать будете вы, у себя, в своей лаборатории. Под контролем военной приёмки.
– Понял.
– Не понял. – Полковник посмотрел на меня. – Я вам объясню, что происходит, чтобы вы не питали иллюзий. У меня программа испытаний: девять изделий выполнили, одно нет. Критерий – девять из десяти, значит, формально я могу закрыть программу и уехать.
Он застегнул планшет.
– Я её не закрою. Потому что критерий «девять из десяти» существует для случайных отказов. Не бывает случайных отказов в системе управления на развороте. Бывают неслучайные, причину которых не нашли.
Ветер гнал по земле сухую траву.
– Приказом по заводу создаётся комиссия. Срок – десять суток. К десятому октября у меня на столе должно лежать заключение с установленной причиной. Не версия. Причина.
– А если не установим?
– Тогда я остановлю приёмку по всей номенклатуре темы, – сказал Дементьев. – И это будет означать, что ваш завод изготавливает изделия, которые падают по неизвестной причине.
Он пошёл к машине.
– И, Кузнецов. Одна просьба личная, не для протокола.
– Да?
– Не ищите виноватого, – сказал полковник. – Ищите причину. Это разные занятия, и они ведут в разные стороны.
Обратно колонна шла всю ночь.
Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел в темноту, в которой ничего не было.
И думал.
Причём думал совершенно конкретно, деловито и – как мне тогда казалось – абсолютно трезво.
Что мы имеем? Изделие потеряло управление на эшелоне пять тысяч, при минус двадцати четырёх, в момент разворота. Автоматика пыталась парировать, но получала, судя по всему, неверные данные о положении. Значит, отказ в контуре: либо инерциальный блок, либо контроллер, либо связь между ними.
Что мы ещё имеем? Сборка – наша, я лично контролировал каждый борт на предполётном. Техпроцесс – Вадиков, написанный с натуры, с оснасткой и кондукторами. Антистатика – полный контур, браслеты, проверка дважды в смену.
Что мы имеем третьим? Комплектующие – покупные. Пришли одиннадцатого сентября по каналу Резникова, приняты мной.
И вот здесь моя голова сделала то, что делает голова любого нормального человека, попавшего в беду.
Она нашла ту версию, которая меня оправдывала.
Комплектующие.
Логика была безупречной. Я принял партию строго по плану контроля, утверждённому метрологической службой и согласованному военной приёмкой. Я сделал больше, чем требовалось: вскрыл сто двадцать плат вместо восьмидесяти. Документы чистые, геометрия чистая, материал чистый, функционал чистый.
Если при всём этом изделие отказало – значит, дефект был такой, который моим планом контроля не выявляется. То есть скрытый производственный дефект поставщика.
То есть виноват тот, кто продал.
Я прокрутил эту цепочку раз пять и каждый раз получал один результат.
И, честно говоря, мне стало легче.
Это очень мерзкое чувство, и я его тогда за собой не заметил. Заметил гораздо позже – когда уже нечего было исправлять.
Приказ о создании комиссии подписали первого октября в девять утра.
Председатель – главный инженер завода. Члены: начальник испытательной лаборатории, начальник ОТК, главный метролог, технолог цеха, начальник службы входного контроля. Представитель заказчика – Щукин, с правом решающего голоса по вопросам методики.
Первое заседание провели в тот же день, в кабинете главного инженера.
– Версии, – сказал председатель. – По порядку.
Иван Андреевич поднял руку.
– Первое. Отказ инерциального блока. Признаки: потеря ориентации на развороте, попытка парирования по неверным данным.
– Второе, – сказал начальник ОТК. – Сборка. Нарушение стыковки, ослабление крепежа, перетирание жгута.
– Третье, – сказал Вадик. – Программное обеспечение. Ошибка в алгоритме на определённом сочетании параметров.
Я поднял голову.
– Четвёртое. Скрытый производственный дефект покупного изделия.
Щукин посмотрел на меня.
– Обоснование?
– Обоснование такое, – сказал я. – Сборку и техпроцесс мы контролируем полностью. Программное обеспечение – заводское, от разработчика, его прошивали на всех десяти бортах одинаково. Остаётся элементная база.
– А ваш входной контроль?
– Мой входной контроль партию принял. По утверждённому плану, с превышением объёма выборки в полтора раза.
– То есть план контроля не выявил дефект, – уточнил Щукин.
– Если дефект был – не выявил.
Я сказал это ровно, спокойно, глядя ему в глаза.
И это была правда. Чистая, стопроцентная, ни в одном слове не соврал.
Просто я произнёс её так, чтобы она звучала как оправдание системы, а не как обвинение себе. А это, оказывается, совсем разные вещи, хотя слова одни и те же.
Плату вскрывали второго октября.
В электролаборатории было четверо: я, Женя, Марк Борисович и Щукин с журналом.
Пломбу сняли под запись. Кейс открыли. Антистатический пакет вскрыли ножницами по шву.
Плата легла на антистатический стол под кольцевую подсветку.
Я начал с того, что умею.
Визуальный осмотр под микроскопом, квадрат за квадратом, при сорокакратном увеличении. Два с половиной часа.
Трещин нет. Сколов по краям нет. Маска целая. Пайка целая – все галтели, до единой, с правильным углом и блестящей поверхностью; ни одного холодного стыка, ни одной микротрещины в припое.
Разъёмы. Контакты не погнуты, покрытие не нарушено, следов перегрева нет.
Дорожки. Ни одного отгоревшего участка, ни одной электромиграции, ни одного потемнения.
Корпуса микросхем. Целые. Без вздутий, без трещин, без следов перегрева. Маркировка на месте.
– Механических повреждений нет, – продиктовал я. – Термических повреждений нет. Следов электрического пробоя визуально не обнаружено.
Марк Борисович записал.
Щукин записал.
– Подавайте питание, – сказал он.
Женя поставила плату в жгут.
Щёлкнул тумблер блока питания. На плате загорелся зелёный светодиод.
– Инициализация, – сказала Женя. – Девятьсот сорок две миллисекунды. Эталон – девятьсот тридцать восемь.
Я посмотрел на экран.
– Ток покоя – двести восемьдесят шесть миллиампер. Эталон – двести восемьдесят один.
Дальше – самодиагностика. Опрос всех каналов. Проверка шин. Ответ на тестовую команду.
– Задержка ответа сто пятнадцать микросекунд, – сказала Женя. – Эталон сто двенадцать.
Мы прогнали полный цикл.
Плата отработала его чисто. Все двадцать два параметра, которые мы умели мерить, легли в коридор эталона.
Я стоял и смотрел на экран.
Эта железка сорок восемь часов назад упала с пяти тысяч метров на скорости сто с чем-то километров в час, и до этого из-за неё разбилось изделие стоимостью в четырнадцать миллионов рублей.
А сейчас она работала.
Идеально.
– Давайте холод, – сказал я.
Женя подняла голову.
– Термокамера?
– Термокамера. Минус сорок, выдержка два часа, снимаем параметры.
– Термокамера настольная, – сказала она медленно. – Она даст холод, но не даст нагрузку. Плата в ней будет лежать и отвечать на тестовые команды. А в полёте она считает контур управления с частотой двести герц и одновременно ведёт обмен по четырём шинам.
– У нас нет другой камеры.
– Я знаю.
– Значит, делаем ту, что есть.
Мы сделали.
Два часа при минус сорока. Потом снятие параметров прямо в камере, через выведенный жгут.
Инициализация – девятьсот пятьдесят одна миллисекунда.
Ток покоя – двести девяносто четыре.
Задержка ответа – сто двадцать три микросекунды.
Всё в допуске. Все двадцать два параметра.
Потом плюс восемьдесят, выдержка два часа.
Всё в допуске.
Потом ещё три цикла подряд, до полуночи.
Всё в допуске.
Щукин закрыл журнал в час ночи.
– Итого, – сказал он. – Изделие, снятое с разбившегося аппарата, при температурах от минус сорока до плюс восьмидесяти выдаёт паспортные параметры.
– Да, – сказал я.
– Значит, версия скрытого дефекта элементной базы не подтверждается.
Я молчал.
Вот тут надо остановиться и сказать честно, что я почувствовал.
Я почувствовал облегчение.
Не досаду, что версия не подтвердилась и мы в тупике. Не тревогу, что до срока шесть суток. Облегчение – потому что если версия с комплектующими не подтвердилась, то и обвинять меня не в чем.
Я тогда даже сформулировал это про себя очень удобно: «Значит, не мы».
– Алексей Михайлович.
Я обернулся. Женя стояла у камеры и разматывала жгут.
– Одного прогона мало.
– Мы сделали пять.
– Пять прогонов без нагрузки. – Она смотала провод и повесила на крюк. – Ей в полёте плохо было не от холода. Ей плохо было от холода плюс полная вычислительная загрузка плюс пульсации по питанию от четырёх регуляторов. Три фактора вместе.
– И как вы предлагаете это воспроизвести?
– Собрать стенд. Камера, полная имитация нагрузки, генератор пульсаций в шине питания. Неделя работы.
– У нас шесть суток на всю комиссию.
– Значит, надо начинать сегодня.
Я потёр лицо ладонями.
Был час ночи. Я не спал сорок часов. У меня перед глазами всё ещё стояла балка в степи и чёрное выгоревшее пятно на траве.
– Женя, – сказал я. – Мы проверили. Пять циклов, двадцать два параметра, всё в допуске, всё под протокол, при военпреде. Если я сейчас пойду к комиссии и скажу «а давайте проверим ещё раз, но по-другому», меня спросят: на каком основании. И я отвечу: на основании того, что моему инженеру не нравится.
– А этого мало?
– Этого мало.
Она посмотрела на меня.
В четвёртый раз за месяц.
И в четвёртый раз сказала:
– Ладно.
Я лёг в четвёртом часу и проснулся в семь с ощущением, что чего-то не сделал.
Такое бывает: спишь и во сне держишь в руках незакрытую операцию.
Я лежал и раскладывал по полочкам.
Плата целая. Плата работает. Плата держит холод и жару. Пайка идеальная, сборка идеальная, техпроцесс с оснасткой, антистатика с контуром, документы чистые.
И при этом аппарат упал.
Оба факта были стопроцентно достоверными. Оба подтверждены протоколами, подписаны военпредом, занесены в журнал.
И вместе они не складывались никак.
Это как если бы мне принесли редуктор, у которого все параметры в норме, все допуски выдержаны, металл по ГОСТу, сборка безупречна, – и при этом он разрывается на стенде.
Такого не бывает.
Значит, где-то в цепочке есть звено, которого я не вижу.
Я лежал, смотрел в жёлтый потолок и впервые за месяц почувствовал не усталость, а холодок под рёбрами.
Потому что за сорок лет я привык, что не вижу звена ровно в одном случае – когда смотрю не туда.
Пятьдесят суток до государственных испытаний.
Шесть – до срока комиссии.
Глава 11
Удобная версия
Семь суток комиссия работала и не находила ничего.
Это были плохие семь суток.
Разработчик прислал из КБ полный анализ бортового журнала – двести страниц логов, разобранных по миллисекундам. Вывод был категоричным: программное обеспечение отработало штатно. Контур управления получал данные о положении и добросовестно пытался по ним работать. Данные были неверными.
То есть софт не виноват. Виновато то, что стояло перед софтом.
Сборку проверяли трое суток.
Мы разобрали до винта второй борт из той же партии – тот, который отлетал программу чисто, – и сравнили с картой. Все сорок семь операций. Момент затяжки на каждом резьбовом соединении, полнота стыковки каждого разъёма, укладка каждого жгута, контровка, пломбировка.
Замечаний – два. Оба мелкие, оба не имеющие отношения к делу.
Вадик держался хорошо. Он ходил за комиссией со своим техпроцессом, и на каждый вопрос у него был ответ с номером операции, хронометражем и эскизом оснастки. Начальник ОТК под конец сказал: «Слушай, а карта-то у тебя грамотная» – и Вадик покраснел.
Инерциальный блок проверили в лаборатории от и до. Работает.
Жгуты – прозвонили, просмотрели, обмерили. Целы.
Шестого октября вечером главный инженер собрал комиссию и сказал вслух то, что все понимали.
– Мы в тупике. Четверо суток осталось.
В кабинете было душно.
– Излагайте по версиям, – сказал он. – Что закрыто, что открыто.
– Программа закрыта, – сказал Вадик. – Заключение разработчика на руках.
– Сборка закрыта, – сказал начальник ОТК.
– Инерциальный блок закрыт, – сказал Иван Андреевич. – Работает в полном диапазоне.
– Элементная база, – главный инженер посмотрел на меня.
– Плата снята с разбившегося изделия, прогнана пять циклов от минус сорока до плюс восьмидесяти, все двадцать два параметра в допуске, – сказал я. – Протокол подписан представителем заказчика.
– То есть тоже закрыта.
– По имеющейся методике – да.
Главный инженер откинулся на спинку.
– Закрыто всё, – сказал он. – А изделие лежит в степи.
Виктор Степанович вызвал меня к себе восьмого утром.
Генеральный директор был серый.
– Кузнецов. Мне вчера звонили из главка. Ты знаешь, что там говорят?
– Догадываюсь.
– Там говорят, что «Металлург» получил тему, которую у Урала забрали за срыв, и за месяц уронил изделие. – Он потёр лицо. – И что если причина не будет установлена, то это уже не случайность, а показатель зрелости площадки.
Он посмотрел на меня.
– Найди причину, Алексей. Любую. Только настоящую.
В приёмной меня ждал Резников.
Он не пошёл к директору – он ждал в приёмной, стоя у окна, и это само по себе было признаком: первый заместитель генерального не ждёт в приёмных.
– Две минуты, – сказал он.
Мы вышли в коридор.
– Алексей Михайлович. Я задам вам один вопрос и хочу услышать прямой ответ.
– Задавайте.
– Это комплектующие?
Он смотрел мне в лицо. Очень внимательно.
Я понимал, о чём он спрашивает на самом деле. Он спрашивал, не сгорит ли он.
– Не знаю, – сказал я.
– Мне нужно знать.
– Мне тоже. – Я выдержал его взгляд. – Плата держит весь температурный диапазон. Параметры в коридоре эталона. Если там дефект, то он не выявляется ничем из того, что у меня есть.
Резников медленно кивнул.
– Вы помните, что я вам сказал в ресторане?
– Помню.
– Я вам поверил, – сказал он ровно. – Я по вашей рекомендации не стал менять канал поставки и отказался от варианта дешевле на сорок процентов. Если выяснится, что дело в железе, объясняться с министерством буду я.
– Я знаю.
– Хорошо, что знаете.
Он ушёл.
И я, стоя в коридоре четвёртого этажа, вдруг понял очень отчётливо, до озноба: если причиной окажутся комплектующие, полетят двое. Он и я.
Это была правильная мысль, и она пришла в правильный момент.
Только работать она стала не в ту сторону.
Контур заземления я проверил восьмого числа, во второй половине дня.
Не по наитию. По списку.
У меня был список – обычный технологический список того, что должно быть проверено при разборе отказа электронного изделия. Я составлял его две недели, выписывая из справочников, из мануалов, из всего, что успел прочитать.
Двадцать девять пунктов.
Двадцать восемь были закрыты. Двадцать девятым стояло: «Система защиты от электростатического разряда на участке сборки. Проверка целостности контура, сопротивления растеканию, исправности браслетов и контрольных площадок».
Дежурная позиция. Я поставил её в конец именно потому, что считал формальностью: контур мы строили два месяца назад, своими руками, с отдельной шиной и штырями в грунт. Я лично стоял над электриками.
Я позвонил в службу главного энергетика и попросил прислать человека с измерителем.
Пришли двое. Серёга Кулик, старший электрик, – тот самый, который летом резал мне стены штроборезом, – и молодой парень с прибором.
– Лёха, чего меряем?
– Контур антистатики на сборочном участке. Сопротивление каждой рабочей точки до шины заземления.
– Так там же всё свежее.
– Вот и посмотрим.
Мы начали с дальнего стола.
Парень прицепил один щуп к шине, второй – к контактной площадке стола.
– Ноль девять ома, – прочитал он. – Норма.
Второй стол. Один и два.
Третий. Ноль восемь.
Четвёртый стол – тот, который стоял у самого стапеля и за которым работал Михалыч.
Парень посмотрел на прибор, постучал по нему пальцем, переключил предел.
– Обрыв, – сказал он.
Я подошёл.
На дисплее стояло: «OL». Бесконечность.
– Щупы проверь.
– Проверил.
– Перецепи.
Он перецепил. «OL».
Серёга Кулик присел на корточки и потрогал угол линолеума.
– Лёх, – сказал он. – А ну, давай нож.
Антистатический линолеум мы резали двадцать минут.
Он был приклеен по всей площади, и под ним, как положено, лежала медная сетка – тонкая, мелкоячеистая, с шагом в пять сантиметров, которая должна была принимать на себя любой случайный заряд и уводить его в контур.
Мы вскрыли квадрат метр на метр вокруг четвёртого стола.
Сетка была на месте.
Я провёл по ней пальцами, и Серёга светил фонариком, и мы прошли так метр за метром, пока не дошли до места, где сетка подходила к шине.
Она была перекушена.
Аккуратно. Бокорезами. Одним резом, в двух сантиметрах от точки присоединения к шине, там, где медь уходила под плинтус.
Концы разведены в стороны на палец.
Сверху всё было закрыто линолеумом, приклеенным намертво.
Мы стояли втроём и молчали.
– Это не порвалось, – сказал Серёга наконец.
– Нет, – сказал я.
– Это кусачками.
– Да.
Он выпрямился и вытер руки о штаны.
– Лёха, – сказал он тихо. – Я контур делал. Своими руками. И присоединение к шине я сам обжимал и сам протягивал. Я тебе за него отвечаю.
– Я знаю, Серёга.
– Нет, ты не знаешь. – Он смотрел на меня. – Я его ещё и проверил, когда сдавал. Восьмого августа, при тебе. Мы с тобой вдвоём мерили, помнишь? Ноль семь ома.
Я помнил.
Дальше события пошли с такой скоростью, какой на заводе не бывает никогда.
К шести вечера на участке работала служба безопасности. К семи приехал Щукин. В восемь собралась комиссия в полном составе, плюс главный инженер, плюс Резников, плюс Виктор Степанович лично.
Я докладывал стоя, с куском медной сетки в пакете на столе.
– Механизм следующий, – говорил я. – Электростатический разряд при отсутствии заземления. Человек накапливает на себе потенциал до нескольких киловольт, берёт в руки плату – и разряд проходит через полупроводниковую структуру.
Я положил на стол распечатку.
– Ключевая особенность в том, что изделие после такого разряда чаще всего продолжает работать. В кристалле образуется микроскопический канал пробоя, который не выявляется ни визуально, ни по электрическим параметрам. Изделие проходит все проверки. А потом, под воздействием вибрации и термоциклирования, дефект развивается, и наступает отказ. Через неделю, через месяц, через два.
– Через сколько конкретно? – спросил главный инженер.
– От нескольких суток до нескольких месяцев. Точный срок непредсказуем.
В кабинете было очень тихо.
– Подытоживаю, – сказал я. – Мы имеем повреждённый контур защиты на рабочем месте сборщика. Мы имеем механизм скрытого повреждения, который объясняет, почему плата проходит любой входной контроль и все заводские испытания, а отказывает в полёте. Мы имеем факт отказа.
Я замолчал.
И вот здесь произошло то, что я запомнил лучше всего.
По кабинету прошло облегчение.
Я видел его физически. Я видел, как начальник производства выдохнул и откинулся на спинку. Как у Ивана Андреевича разгладился лоб. Как Виктор Степанович впервые за неделю взял стакан с водой не как лекарство.
Потому что эта версия закрывала всё.
Для завода – это не системный провал качества, а единичное вредительство. Для входного контроля – это не дыра в методике, а внешний фактор. Для снабжения – это вообще не они. Для директора – это разговор с главком в совершенно другой тональности: не «мы не умеем делать», а «на нас напали».
Все выигрывали. Абсолютно все, включая меня.
Особенно меня.
– Товарищ старший лейтенант? – спросил главный инженер.
Щукин не торопился.
Он взял со стола пакет с куском сетки, поднёс к свету, посмотрел на срез.
– Механизм убедительный, – сказал он наконец. – Повреждение – факт. Умышленность повреждения – тоже, с таким срезом иначе не бывает.
Он положил пакет.
– Но у меня два вопроса, и оба неудобные.
– Слушаем.
– Первый. Почему упал именно десятый?
Он обвёл взглядом комиссию.
– На этом участке собирали все десять изделий. Контур был перекушен, судя по всему, давно – линолеум приклеен, шов не свежий. Значит, статический риск был одинаковым для всех десяти бортов. Почему девять отлетали программу без единого замечания, а десятый упал?
Я ответил сразу, потому что думал об этом ещё на пандусе.
– Потому что электростатическое повреждение – вероятностный процесс, товарищ старший лейтенант. Оно зависит от того, накопил ли конкретный человек заряд в конкретную минуту, в какой точке коснулся, какая была влажность. Из десяти плат могло получить повреждение одна. Могло три. Могло ни одной.
Щукин помолчал.
– Принимается, – сказал он. – Второй вопрос. Кто перекусил?
– Это вопрос не к технической комиссии, – сказал главный инженер. – Это вопрос к службе безопасности и, возможно, к правоохранительным органам.
– Согласен. – Щукин закрыл планшет. – Тогда у меня замечаний к формулировке нет.
Акт подписали девятого октября.
Формулировка была осторожная и профессионально безупречная:
«Установлено нарушение целостности системы защиты от электростатических разрядов на участке сборки изделия, носящее признаки умышленного повреждения. Наиболее вероятной причиной отказа изделия 10 является скрытое повреждение полупроводниковых структур полётного контроллера электростатическим разрядом в процессе сборки. Рекомендовано: восстановить контур; ввести ежесменный инструментальный контроль сопротивления рабочих мест; провести проверку изделий текущей сборки; материалы по факту повреждения контура передать в службу безопасности предприятия».
Шесть подписей. И печать военной приёмки.
Я расписался третьим.
И, расписываясь, почувствовал то, чего не чувствовал уже десять суток.
Почву под ногами.
Понимаете, это очень трудно объяснить человеку, который не проходил через отказ.
Когда изделие падает и ты не знаешь почему – ты не спишь. Не потому, что боишься наказания, а потому, что у тебя в голове висит незакрытая операция, и она висит там круглые сутки, и ты просыпаешься в четыре утра и продолжаешь её крутить.
А когда причина найдена – она закрывается. Щёлкает замок. И ты впервые за десять суток спишь.
Я подписал акт и почувствовал этот щелчок.
И не насторожился.
Вечером я зашёл в лабораторию.
Женя сидела за своим столом и что-то считала в тетради – в обычной бумажной тетради в клетку, она всегда сначала считала на бумаге.
– Подписали, – сказал я.
– Знаю.
– Причина установлена. Контур восстанавливаем завтра с утра, Серёга уже наряд выписал. Плюс вводим ежесменный контроль каждого рабочего места, с записью в журнал.
– Хорошо.
– Плюс мы теперь обязаны проверить все изделия текущей сборки, – я сел на соседний стул. – Это четыре борта. Их надо разобрать, снять платы, прогнать по расширенной программе и собрать обратно.
Женя не подняла головы.
– Вы что считаете? – спросил я.
– Ничего, – она закрыла тетрадь. – Так.
– Женя.
– Что?
– Вас в акте нет, – сказал я. – Я посмотрел список подписей. Вы в комиссию не входили.
– Не входила.
– Почему?
– Потому что в комиссию включают по должностям, – она пожала плечами. – Начальник службы, начальник лаборатории, начальник ОТК, главный метролог, технолог цеха. Инженер первой категории туда не входит. Всё правильно.
Она встала, взяла с крючка бушлат.
– Я домой. Двое суток не спала.
– Женя.
Она остановилась в дверях.
– Вы согласны с версией? – спросил я.
Она стояла ко мне спиной.
– Я согласна, что контур перекусили, – сказала она. – Это факт, я сама видела срез.
– А с остальным?
Она повернулась.
– Алексей Михайлович, вам правда интересно, что я думаю? Или вам нужно, чтобы я сказала «согласна», и вы пошли домой спокойно?
Я не ответил.
– Вот, – сказала она. – Спокойной ночи.
Дверь закрылась.
Я сидел в пустой лаборатории и смотрел на её закрытую тетрадь в клетку.
Можно было открыть.
Я этого не сделал – не из деликатности, а потому, что мне не приходило в голову, что там может быть что-то важное. Там были её расчёты. Она всё время что-то считала.
Сорок три дня до государственных испытаний.
Контур заземления на участке восстановили десятого октября в девять утра. Сопротивление рабочих мест – от ноль семи до одного и одного ома. Все браслеты проверены, журнал заведён, ответственный назначен.
Дыра была найдена и заткнута.
Просто это была не та дыра.
