Скрытый дефект (СИ)

Текст добавлен: 14 октября 2026, 11:00

Текст книги "Скрытый дефект (СИ)"

Автор книги: Александр Колючий

Жанры:

Попаданцы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Назад к карточке книги

Такие люди на умирающих площадках – это единственный признак, по которому можно ошибиться в диагнозе.

Глава 20
Отстранение

Приказ мне принесли четвёртого ноября в девять утра.

Принесла его Светочка – сама, а не через канцелярию, и стояла в дверях моего кабинета, пока я расписывался в листе ознакомления, и старательно смотрела в сторону.

Текст был короткий.

«В связи с выявленными недостатками в организации входного контроля и в целях обеспечения объективности приёмки изделий по теме… временно возложить исполнение обязанностей начальника службы входного контроля критических узлов на инженера 1 категории Красько Е. П.… Кузнецова А. М. перевести на должность слесаря механосборочных работ 5 разряда цеха 4 с сохранением… до окончания государственных испытаний».

Ниже – подпись Виктора Степановича.

Дисциплинарного взыскания в приказе не было. Формулировка «в целях обеспечения объективности» вместо «за ненадлежащее исполнение». Сохранение чего-то там.

Директор сделал для меня всё, что мог сделать, не выходя за пределы разумного.

Я расписался.

– Алексей Михайлович, – сказала Светочка от двери.

– Да?

– А вы… – она запнулась. – Вы насовсем?

– До двадцатого ноября.

Она кивнула и ушла, и я понял, что она мне не поверила.

Сдача дел заняла два часа.

Это оказалось унизительнее, чем сам приказ.

Печать. Круглую прямоугольную печать с моей фамилией – «ВХОДНОЙ КОНТРОЛЬ ПРОЙДЕН. ПРИНЯТО К ПРОИЗВОДСТВУ. Нач. СВК Кузнецов А. М.» – надо было сдать в канцелярию под акт, потому что она именная, и её полагалось уничтожить.

Я держал её в руке минуту.

Три месяца назад мне её выдали в отделе кадров вместе с должностью, и я тогда поставил ею первый оттиск на акте приёмки партии метизов – той самой, идеальной, которую привёз Резников, чтобы проверить меня на прочность.

Женщина в канцелярии положила печать в конверт, заклеила, расписалась и дала расписаться мне.

Ключи от кабинета. От лаборатории. От сейфа с эталонными образцами.

Пропуск с литерой доступа – его надо было сдать в режимный отдел и получить обычный, цеховой.

В режимном отделе меня встретил Ерёмин.

Он был исключительно вежлив.

– Алексей Михайлович, доброе утро. Вы по пропуску?

– По пропуску.

– Присаживайтесь, сейчас оформим. – Он взял бланк. – Обидно, конечно.

– Что именно?

– Да всё. – Он пожевал никотиновую жвачку. – Вы ведь, собственно, причину-то нашли. Причём сами. А получается, будто наказали.

Я смотрел на него.

Он говорил совершенно искренне – по крайней мере, выглядело это так. Сочувствие, лёгкая досада за коллегу, профессиональная вежливость.

– Не наказали, – сказал я. – Отстранили. Это правильно.

– Считаете?

– Считаю. Если партию принимает человек, который уже один раз принял решение не по физике, любая проверка это заметит.

Ерёмин поставил печать на новый пропуск и протянул мне.

– Ну, вам виднее, – сказал он. – Я в этом не разбираюсь.

Я взял пропуск.

На нём было написано: «Кузнецов А. М. Слесарь МСР 5 разр. Цех 4. Допуск: цех 4».

Первый корпус, лаборатория и административное крыло в списке доступа отсутствовали.

Женя пришла в лабораторию в одиннадцать.

Я как раз заканчивал раскладывать по папкам то, что нельзя было унести: журналы, протоколы, методики, план контроля, переписку с поставщиком.

– Я не буду это забирать, – сказала она с порога.

– Что?

– Кабинет. – Она стояла у двери и не проходила. – Я буду сидеть здесь, в лаборатории. Кабинет пусть стоит закрытый.

– Женя, вам положено.

– Мне положено принимать партии, а не сидеть в кабинете.

Она прошла наконец и села на свой табурет у стенда.

Мы помолчали.

– Как дела со сроками? – спросил я.

– Плохо. – Она взяла карандаш и начала вертеть. – Сортировка склада – двое суток, это реально. Переборка двадцати бортов – механическая работа, цех сделает за семь, если в две смены.

– Сплошной прогон?

– Вот с ним беда. Четыре позиции на стенде, цикл шесть часов, в сутки – шестнадцать плат. Нужно проверить около двухсот двадцати. Четырнадцать суток.

– А второй стенд?

– Резников дал добро вчера вечером. Комплектующие едут из Екатеринбурга, будут завтра. Собирать – трое суток.

Она посчитала на полях.

– Если второй стенд встанет седьмого, то с восьмого у нас восемь позиций. Тридцать две платы в сутки. Успеваем к семнадцатому.

– К двадцатому испытания.

– Успеваем, – сказала она. – Впритык.

Я кивнул.

– Люди?

– Резников дал двоих. Из четвёртого цеха, наладчики. Учу с сегодняшнего дня.

– Двоих мало. Нужно минимум четверо на две смены.

– Мало, – согласилась она. – Но больше нет.

Она положила карандаш.

– Алексей Михайлович.

– Просто Алексей.

– Не буду, – сказала она. – Не хочу привыкать.

Она посмотрела на меня.

– Я вчера ходила к директору. Просила не отстранять.

Я поднял голову.

– Зачем?

– Затем, что снимать человека, который нашёл причину, – это идиотизм, – сказала она. – Я ему так и сказала.

– И что он?

– Он сказал, что это решение заказчика, а не его. И что если бы это зависело от него, он бы этого не делал. – Она пожала плечами. – Потом он сказал ещё одну вещь, которую я не поняла.

– Какую?

– Что вы третий человек на этом заводе за полгода, которого он подписывает, и что первые двое сидели.

В четвёртый цех я пришёл в час дня.

Пришёл через общий вход, переобулся в общем тамбуре, надел обычный белый халат – без токопроводящей нити, потому что в основной пролёт с ней не пускали, там другая зона.

Мастер участка меня уже ждал.

– Кузнецов? – он посмотрел в наряд, потом на меня. – Пятый разряд. Куда тебя, на клапаны?

– Куда скажете.

Он помялся.

Ему было неудобно. Мужику лет сорок пять, он меня знал полгода как человека, который заходит в цех с папкой и с которым разговаривают начальники.

– Слушай, Алексей Михайлович…

– Просто Алексей.

– Ну… ладно. – Он выдохнул. – В общем, на клапаны вдоха. Десятый стол. Там Оля сидела, она в отпуске.

– Понял.

– Ты это… – он ещё помялся. – Ты если чего надо, ты говори.

– Мне ничего не надо. Наряд давайте.

Десятый стол стоял во втором ряду, от прохода третий.

Зелёный пластик, бестеневая лампа, лоток с деталями, ящик с инструментом, реометр на испытательной стойке в конце ряда.

Я сел.

И вот тут со мной случилась странная вещь.

Я сел на жёсткий табурет, подвинул лоток, взял первое литое основание клапана вдоха – и у меня отпустило что-то в затылке.

Впервые за три месяца.

Не потому, что мне стало хорошо. Мне было очень плохо, и я это понимал.

А потому, что здесь всё было понятно.

Вот деталь. Вот наждачная бумага. Вот спирт и марля. Вот слюдяная пластинка, капризная и ломкая. Вот момент затяжки, который надо чувствовать кончиками пальцев.

Здесь не было ни одного вопроса, на который я не знал бы ответа.

Это была моя территория. Сорок лет.

Я разложил лист восьмисотки, протёр поверхность стола марлей со спиртом и начал выводить плоскость.

Движения пошли сами: скупые, круговые, строго по вектору восьмёрки. Вращение – лёгкий нажим – отпуск.

Сначала пошёл неприятный царапающий звук – ступенька на седле цепляла абразив. Через минуту он сменился ровным монотонным шипением.

Я сдул пыль, поднёс к свету.

Зеркало.

– Ну, здравствуйте, – сказал кто-то над ухом.

Я поднял голову.

Рядом стоял Степаныч.

Старый сборщик смотрел на меня сверху вниз, держа в руках свой лоток, и лицо у него было непроницаемое.

– Здравствуй, Степаныч.

– Здравствуй-здравствуй.

Он поставил лоток на соседний стол и сел.

Некоторое время молчал. Потом сказал, не поворачиваясь:

– Мужики спорили.

– О чём?

– Придёшь ты или не придёшь.

– И как ставки?

– Пять к одному, что не придёшь, – сказал Степаныч. – Все думали, ты больничный возьмёшь. Или отпуск.

Он взял деталь и начал её осматривать.

– Я за тебя поставил, – добавил он.

– Спасибо.

– Да не за что. Я тебя в июле видел, как ты тут клапана вытягивал. Я тогда подумал: этот не сбежит.

Он покрутил деталь в пальцах.

– Ты, Лёха, на нас не обижайся.

– За что?

– За то, что мы тебе сейчас в глаза смотреть не будем. – Степаныч сказал это просто, без всякого нажима. – Не потому, что осуждаем. А потому, что не знаем, как с тобой разговаривать. Ты же три месяца был начальство, а теперь за столом сидишь.

Он положил деталь.

– Пройдёт, – сказал он. – Недели за две пройдёт. Ты просто работай.

Вадик пришёл к десятому столу около трёх.

Он подошёл и встал рядом, и было видно, что он шёл сюда через весь цех и всю дорогу думал, что скажет.

– Алексей Михайлович.

– Просто Алексей. Садись, чего стоишь.

Он сел на табурет у соседнего стола, боком, не снимая халата.

– Я хотел сказать… – он запнулся. – Я вчера на совещании сидел и молчал.

– Правильно делал.

– Нет, неправильно. – Он смотрел в пол. – Я ведь знал про температуру. Вы мне в сентябре говорили, что климатику изделие увидит только в полёте. Я тогда записал и не подумал.

– Вадим.

– Я технолог, – сказал он упрямо. – Я обязан был подумать. У меня в техпроцессе сорок семь операций, и ни в одной нет проверки при отрицательной температуре. Ни в одной.

Я отложил деталь.

– Слушай меня внимательно, – сказал я. – Ты сейчас делаешь то, что делал я весь октябрь, только наоборот. Я искал, кого обвинить снаружи, а ты ищешь, за что обвинить себя. Обе операции одинаково бесполезные.

– Но я же…

– Ты написал техпроцесс сборки. В техпроцессе сборки нет и не должно быть климатических испытаний – они в программе предъявительских, а её пишет испытательная лаборатория. Ты сделал свою работу, и сделал хорошо. Я свою – плохо. Это разные вещи, не путай.

Вадик помолчал.

– А что мне тогда делать?

– Взять карту операции тридцать четыре, – сказал я, – и переписать её так, чтобы в неё вошёл пункт про сверку кода даты установленного изделия с ведомостью. Чтобы сборщик физически не мог поставить плату, не записав, откуда она. Вот твоя работа.

Он вытащил блокнот.

– Это реально сделать до восемнадцатого?

– Это надо сделать до восьмого, потому что восьмого начнётся обратная сборка.

Он записал.

Потом поднял глаза.

– Алексей. А почему вы сюда пришли?

– В смысле?

– Ну… – он повёл рукой. – Вам приказ. Вы могли больничный взять, у вас с сердцем история была, вам бы дали. Все бы поняли.

Я взял со стола следующее основание клапана и посмотрел его на свет.

Облой по краю, ступенька на седле – то же самое литьё, та же вечная история.

– Вадим, – сказал я. – Я три месяца ходил по этому цеху с папкой и считал, что знаю, как здесь работают. А сегодня утром Михалыч при мне расписался в журнале проверки браслетов за всю бригаду.

– За всю?

– За восьмерых. Потому что проверка сорок секунд на человека, а смена начинается по гудку, и за задержку спрашивают с него.

Я положил деталь.

– Я эту систему придумал. Я её сам написал и сам утвердил. И три месяца был уверен, что она работает, потому что видел заполненный журнал.

Вадик медленно кивнул.

– А отсюда видно, – сказал он.

– Отсюда видно.

Смена кончилась в половине четвёртого.

Я сдал двадцать два клапана. Норма была восемнадцать.

Руки гудели непривычно – тело за три месяца кабинетной работы отвыкло от восьми часов на одной операции. В пояснице тянуло.

Я переоделся, вышел за проходную и пошёл к остановке.

И остановился.

Круглосуточный ларёк стоял на перекрёстке, в ста метрах от проходной. Тот самый, мимо которого я ходил каждый день с июля.

За стеклом горела лампочка, освещая полки.

Я стоял в двадцати шагах и смотрел на него.

Дальше надо описывать точно, потому что неточно будет враньё.

Это началось не в голове. Голова была совершенно ясная и знала всё, что надо знать: что этого делать нельзя, что три месяца работы уйдут за час, что назавтра я не выйду на смену, что всё, что я построил, держится на том, что я не подхожу к этому ларьку.

Голова знала.

А началось в животе.

Внутри всё подобралось и потянулось вперёд, к свету за стеклом. Во рту появилась слюна – много, сразу, как будто я увидел еду после суток голода. По рукам прошла мелкая дрожь, и я почувствовал вкус, которого там не было, и тепло под рёбрами, которое приходит на две секунды раньше первого глотка.

Тело помнило.

Тело помнило лучше, чем я.

И у тела был очень хороший аргумент, и звучал он примерно так: а зачем теперь?

Три месяца я не пил, потому что держал службу. Потому что от меня зависело. Потому что если бы я сорвался, всё рухнуло бы.

А теперь не зависит.

Теперь есть Женя, которая справится. Есть Резников, который даст людей и оборудование. Есть приказ, по которому я слесарь пятого разряда на десятом столе.

Двадцать два клапана в смену. Кто заметит?

Я стоял двадцать шагов от ларька примерно четыре минуты.

Потом развернулся и пошёл к остановке.

Не героически. Я не придумал никакой мысли, которая меня спасла бы. Никакого озарения, никакого лица матери перед глазами.

Просто в какой-то момент я понял, что если сейчас куплю – то завтра утром не смогу посмотреть в глаза женщине, которая четыре раза говорила мне правильные вещи и четыре раза получала «ладно».

Этого хватило.

Иногда хватает очень мелкой вещи.

В автобусе я достал блокнот.

Это была привычка – всегда носить блокнот, – и в тот день она оказалась важнее, чем я думал.

Я открыл чистую страницу и написал сверху:

«Замечания к системе входного контроля. Взгляд снизу».

И первым пунктом:

«1. Журнал ежесменной проверки рабочих мест подписывает бригадир за всех восьмерых. Физически он проверяет два-три браслета. Причина: проверка занимает 40 сек на человека, а смена начинается по гудку, и за задержку у него спрашивают. Решение: вынести контрольные площадки в тамбур, на проход, чтобы проверка шла автоматически при входе».

Я написал это, потому что сам сегодня утром увидел, как Михалыч расписывается в журнале за всю бригаду.

С кабинетного этажа этого не видно.

Оттуда видно, что журнал ведётся.

Двадцать три дня до государственных испытаний.

У меня был десятый стол во втором ряду, норма восемнадцать клапанов в смену и блокнот, в котором к концу недели стало девятнадцать пунктов.

Глава 21
Верстак

К третьему дню тело вспомнило всё.

Это удивительная вещь. Голова может сколько угодно заниматься чем-то другим – кабинетами, протоколами, совещаниями, – а руки помнят.

На третий день я перестал думать о том, что делаю. Взял деталь, осмотрел, разложил наждачку, протёр марлей, вывел плоскость, сменил лист, довёл, сдул пыль, проверил на свет, поставил слюду, затянул, проверил на реометре, отложил.

Двадцать шесть штук в смену при норме восемнадцать.

Пальцы к вечеру сводило, поясница тянула, и это была честная, понятная усталость, после которой спишь.

А голова в это время работала.

Вот чего я не ожидал совершенно: что стоя – точнее, сидя – за десятым столом во втором ряду, я за неделю увижу про свою собственную систему контроля больше, чем за три месяца из кабинета.

Пункт первый я записал в первый же день, в автобусе.

Журнал ежесменной проверки браслетов заземления подписывает бригадир за всех восьмерых.

Я это увидел утром. Просто сидел за своим столом в основном пролёте, а через прозрачную перегородку было видно тамбур зоны сборки, и там в семь ноль-ноль, по гудку, восемь человек в халатах с токопроводящей нитью стояли в очереди к одной контрольной площадке.

Один прикладывает палец, ждёт, пока загорится зелёный, идёт дальше. Сорок секунд на человека. Восемь человек – пять с половиной минут.

Гудок в семь ноль-ноль. Мастер требует, чтобы в семь ноль-ноль люди были на местах.

Из восьми проверились трое. Остальные пять пошли мимо, а Михалыч подошёл к журналу и расписался за всю бригаду.

Он не жулик. Он бригадир, с которого спросят за то, что бригада начала смену в семь ноль шесть.

Я эту процедуру придумал сам. В августе. Сидя в кабинете и считая, что сорок секунд – это ничто.

Сорок секунд на восьмерых – это пять минут, а пять минут в производстве – это очень много.

Решение я записал тут же: вынести контрольные площадки в проход тамбура, чтобы проверка шла на ходу, при переобувании, а не отдельной очередью. И сделать не одну площадку, а три.

Пункт второй я увидел на четвёртый день.

Лоток с деталями, который мне приносил кладовщик участка, был обычный алюминиевый лоток. Детали в нём лежали навалом.

Я протирал каждую спиртом перед обработкой – потому что знал, зачем. Сосед за одиннадцатым столом, парень лет двадцати пяти, не протирал.

Я посмотрел, как он работает, минут десять.

Он не халтурил. Он делал ровно то, что написано в его технологической карте: «взять деталь из тары, установить в приспособление». Про протирку в карте не было, потому что предполагалось, что детали приходят с участка промывки чистыми.

Они и приходили чистыми.

А потом ехали через полцеха в открытом алюминиевом лотке.

Я поднялся и прошёл по маршруту: участок промывки – центральный проход – склад промежуточного хранения – наш пролёт.

Сто двадцать метров. Мимо участка, где точат латунь. Мимо места, где раз в смену проезжает погрузчик, поднимая пыль.

Пункт второй: тара для деталей, прошедших обезжиривание, должна быть закрытой. Стоимость вопроса – крышки на сорок лотков.

Пункт седьмой был самый неприятный.

На шестой день я задержался после смены, чтобы доделать свои четыре клапана, и сидел один в опустевшем ряду.

Мимо прошёл наладчик из соседнего пролёта – с ящиком, с отвёрткой в кармане, – открыл дверь в зону сборки «Орлана», зашёл и через минуту вышел.

Без халата с токопроводящей нитью. Без спецобуви. Не приложив палец к контрольной площадке.

Он не заходил в рабочую зону – он взял со стеллажа у входа какую-то коробку и вышел.

Формально нарушения не было: контроль доступа у нас был прописан для работающих на участке, а не для тех, кто зашёл на минуту.

Фактически он прошёл по антистатическому линолеуму в обычных ботинках и наклонился над стеллажом, на котором лежали распакованные платы.

Я написал этот пункт и долго на него смотрел.

Потому что регламент писал я. И я его писал, думая про сборщиков, а не про человека, который зашёл на минуту.

Парня с одиннадцатого стола звали Костя.

Двадцать пять лет, на заводе третий год, четвёртый разряд. Работал быстро и неаккуратно – не от лени, а от того, как его учили: показали один раз и отпустили.

На пятый день я не выдержал.

Он собирал клапан и затягивал фиксирующую гайку на слюде – той самой, которая ломается, если пережать на четверть оборота.

Он тянул её ключом. С рычагом.

– Кость.

– А?

– Дай сюда.

Он отдал, с тем выражением лица, с каким отдают инструмент человеку, который сейчас начнёт учить жизни.

Я снял гайку, вынул слюду и поднёс к свету.

По краю шла тонкая паутина – не трещина ещё, но начало.

– Смотри.

Он посмотрел.

– И чего? Она целая.

– Она целая сейчас, – сказал я. – На стенде она тоже будет целая. Ты её сдашь, Петровна примет, и всё будет хорошо. А потом эта маска поедет на высоту, и там перепад, и вот по этой паутине она треснет.

– Так мне ж её тянуть надо.

– Тянуть надо не ключом.

Я взял новую слюдяную пластинку, накинул на штифт и затянул гайку пальцами.

– Вот так. До касания, потом ещё чуть – и всё. Ты момент должен почувствовать, а не выкрутить.

– А если недотяну?

– Недотянешь – засвистит на реометре, и ты переделаешь. А пережмёшь – не засвистит, и никто никогда не узнает. Вот в чём разница.

Костя взял ключ, повертел его и положил на стол.

– Мне так никто не говорил, – сказал он.

– Теперь сказали.

Он помолчал.

– Слышь. А ты правда начальником был?

– Был.

– А чего тогда мне объясняешь? Ты ж теперь такой же, как я.

Я подумал, как ответить.

– Потому и объясняю, – сказал я. – Когда я был начальником, я бы тебе выговор написал. И ты бы всё равно тянул ключом, только осторожнее, чтобы я не видел.

Костя усмехнулся.

– Это да, – сказал он. – Это точно.

С того дня он затягивал пальцами. Я проверял – незаметно, краем глаза, потому что проверять в открытую было уже не моё дело.

Затягивал пальцами.

И это, если считать по-честному, было самое полезное, что я сделал за ту неделю. Полезнее девятнадцати пунктов в блокноте.

К концу недели в блокноте было девятнадцать пунктов.

Из них пять – про антистатику. Четыре – про тару и транспортировку. Три – про оснастку, которой не хватает. Три – про журналы, которые ведутся формально, потому что физически невозможно вести их честно. И четыре – про то, что операции написаны без учёта того, сколько времени на них реально уходит.

Ни один из этих девятнадцати пунктов не был виден из кабинета.

Ни один.

Все они были видны из-за стола во втором ряду, за неделю, человеку, у которого руки заняты, а голова свободна.

Я сидел с этим блокнотом и думал об одной вещи, от которой было нехорошо.

В прошлой жизни я сорок лет ходил по цехам. Я был старшим технологом и считал, что знаю производство изнутри, потому что каждый день бывал в цеху.

Бывал.

Заходил, смотрел, разговаривал, уходил.

А сидел за столом восемь часов в смену последний раз… когда? В восемьдесят четвёртом? Восемьдесят пятом?

Сорок лет я строил технологию для людей, которые работают восемь часов подряд, ни разу за эти сорок лет не отработав восьми часов подряд сам.

С этим надо было что-то делать, и я не знал что.

Отдать список было некому.

Вот это оказалось самое смешное и самое унизительное.

У меня в кармане лежал пропуск: «Кузнецов А. М. Слесарь МСР 5 разр. Цех 4. Допуск: цех 4».

Первый корпус в списке доступа отсутствовал.

Я дошёл до него в среду, после смены, – просто по привычке, ноги сами привели. Встал у входа. Приложил пропуск к считывателю.

Красный.

Охранник за стеклом поднял голову.

– Алексей Михайлович, – сказал он виновато. – У вас четвёртый цех только.

– Да, я знаю. Извините.

Я развернулся и пошёл обратно.

Двести метров по мокрому асфальту. Ноябрьские сумерки, фонари через один, ветер с крупой.

Я шёл и держал в кармане блокнот с девятнадцатью пунктами, каждый из которых мог бы прямо сейчас улучшить систему, которую я сам построил.

И не мог его никому отдать, потому что у меня не было допуска в помещение, где эта система работает.

Ирония была такая густая, что можно было ножом резать.

Петрович нашёл меня в пятницу.

Начальник четвёртого цеха подошёл к десятому столу в конце смены, когда народ уже потянулся в раздевалку, придвинул табурет от соседнего стола и сел.

Сел тяжело, по-хозяйски, как садятся люди, которые собираются говорить долго.

Некоторое время молчал, глядя, как я довожу последний клапан.

– Двадцать шесть в смену, – сказал он наконец.

– Двадцать четыре сегодня.

– При норме восемнадцать. – Он хмыкнул. – Лёха, я тебя очень прошу: сбавь.

Я поднял голову.

– Почему?

– Потому что мне нормировщики через неделю норму поднимут, – спокойно сказал Петрович. – Они же смотрят выработку. Увидят, что человек двадцать шесть даёт, – скажут: значит, восемнадцать было занижено. И поставят двадцать два всем.

Он кивнул на ряд.

– А тут Оля, которой пятьдесят восемь, и Гена, у которого руки после операции. Они двадцать два не дадут.

Я отложил деталь.

Вот про это я тоже не думал.

Никогда. Ни в одной из двух жизней.

Я всегда считал, что человек, который делает больше нормы, – молодец, и что это надо поощрять. И мне ни разу не приходило в голову, что этот молодец своими руками поднимает норму тем, кто рядом и кто не может.

– Понял, – сказал я. – Буду давать двадцать.

– Двадцать можно, – согласился Петрович. – Двадцать – это в допуске.

Он достал пачку сигарет, вспомнил, что в цеху нельзя, помял её и убрал.

– Ты как вообще?

– Работаю.

– Я не про работу.

Я посмотрел на него.

– Паршиво, Петрович.

– Ну вот, – удовлетворённо сказал он. – А то ходишь как железный.

Он поёрзал на табурете.

– Лёх, я тебе одну вещь скажу. Я тут двадцать с лишним лет начальником цеха. Через меня знаешь сколько народу прошло? И вот я тебе скажу про то, что бывает, когда человека сверху вниз спускают.

Он показал ладонью.

– Бывает три варианта. Первый: человек ломается. Запивает, сачкует, через месяц пишет заявление. Таких большинство.

– Второй?

– Второй – человек озлобляется. Работает, но со злобой. Всё делает правильно, а сам каждый день считает, кому он этого не простит. Такие потом, когда обратно наверх попадают, страшные становятся.

– А третий?

Петрович помолчал.

– А третий я видел два раза за двадцать два года, – сказал он. – Это когда человек начинает работать лучше, чем работал наверху.

Он встал.

– Ты, Лёха, вроде по третьему идёшь. Я на тебя смотрю всю неделю.

Он взялся за табурет, чтобы отнести на место.

– Только ты учти: третий вариант – самый тяжёлый. Потому что первые два хотя бы быстро кончаются.

Щукин пришёл в цех в понедельник.

Я его не ожидал. Военная приёмка в основной пролёт четвёртого цеха вообще заходила редко: кислородная аппаратура сдавалась на участке предъявления, туда он и ходил.

А тут он прошёл через весь ряд, в кителе, с планшетом под мышкой, и остановился у десятого стола.

Соседи по ряду притихли.

– Кузнецов.

– Товарищ старший лейтенант.

– Работайте, не вставайте. – Он посмотрел на лоток. – Клапаны вдоха?

– Они.

– Сколько за смену?

– Двадцать.

Он кивнул.

Постоял.

Я продолжал выводить плоскость – вращение, лёгкий нажим, отпуск, – потому что деталь была уже на чистовой, и останавливаться на середине было нельзя.

– Я по вашу душу, – сказал Щукин. – Неофициально.

– Слушаю.

– Красько вчера представила мне на согласование новую редакцию методики входного контроля. Тридцать четыре листа.

– И?

– Хорошая методика, – сказал военпред. – Я такой на заводе не видел ни разу за пять лет. Я её завтра согласую.

Он переложил планшет под другую руку.

– А теперь неофициальная часть. Кузнецов, я двое суток думал и всё-таки решил вам сказать.

Я поднял голову.

– Третьего ноября, на совещании, вы сделали доклад, – сказал Щукин. – Я тогда высказался по технической части и добавил фразу про то, что за пять лет мне ни один руководитель не докладывал о собственной ошибке без принуждения.

– Помню.

– Я не сказал вторую половину этой фразы, потому что она не для протокола. – Он смотрел на меня сверху вниз, и лицо у него было такое же непроницаемое, как всегда. – Вторая половина такая: я в сентябре выдал вам эталонный образец заказчика под честное слово. Мне за это, между прочим, могли оторвать голову.

– Знаю.

– Так вот. – Щукин поправил планшет. – Я тогда рискнул, потому что вы сказали простую вещь: мне не с чем сравнить. Обычно мне говорят, что всё в порядке. Вы сказали, что у вас ничего нет.

Он помолчал.

– И третьего ноября вы сказали ровно то же самое, только про себя.

Он развернулся.

– Кузнецов. Когда вернётесь – а вы вернётесь, – приходите ко мне за образцом ещё раз. Я дам.

И пошёл по ряду обратно.

Когда он скрылся за поворотом, сосед с одиннадцатого стола – тот самый парень, который не протирал детали, – наклонился ко мне.

– Слышь. Это чего было?

– Военпред приходил.

– Я вижу, что военпред. Он к тебе приходил.

– Ко мне.

Парень посмотрел на меня с новым интересом.

– А ты кто?