Текст книги "Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 37 страниц)

Москва. Госпиталь имени Бурденко
3 июля 1988 года

Большая, коек на двадцать, палата была набита безрукими, безногими, перетянутыми бинтами и лежащими под капельницами людьми. Все они что-то делали, дабы скоротать тоскливое больничное существование. Одни писали письма, другие резались в домино, третьи читали или травили друг другу анекдоты. Некоторые просто лежали и смотрели в потолок. В углу, рядом с кроватью полностью замотанного в бинты человека, стояла широкая детская коляска для близнецов, внутри которой мирно посапывали два малыша; рядом прикорнула на сдвинутых стульях молодая хрупкая женщина. Человек в бинтах пришел в себя и громко застонал. Женщина мгновенно вскочила со своего импровизированного ложа и склонилась над ним.

– Я здесь, Андрюша! – сказала она. – Что тебе, родной?..

– Пить!

Она намочила в стакане воды жгут бинта и, поднеся его к потрескавшимся от жара губам, виновато сказала:

– Военврач велел только губы мочить.

К ней, опираясь, на костыль, подошел молодой раненый в наброшенном поверх пижамы кителе с сержантскими погонами на плечах:

– Везла бы ты домой сосунков, сестренка, присмотрим мы за лейтенантом!

Закусив губу, та упрямо замотала головой и, схватив стоящую в углу швабру, начала протирать пол палаты.

Сержант отошел к раскрытому окну и стал вглядываться в городскую толчею, просматривающуюся сквозь прутья забора и листву деревьев, окружающих госпиталь.

– Закурить не найдется, земеля? – дотянулся до него костылем здоровенный раненый, лежащий на высокой кровати, с подвешенными на растяжках, забинтованными ногами.

– Ожил, земеля! – улыбнулся сержант, протягивая пачку «Явы». – А вчера из тебя лишь мат с юшкой…

– Блин, я до министра обороны дойду, суки! – глубоко затягиваясь сигаретой, проскрипел зубами тот. – Нас из Герата на «тюльпане»… Ящиков пятнадцать «груза двести» и нас, тяжелораненых, больше ста, всех вперемешку, и салабонов, и «полканов»… Вместо Ташкента в Мары, в Туркмении ссадили. «Тюльпан» на крыло – и назад в Афган, а нас навалом на песок у взлетной полосы… Жара – сорок в тени, ни кустика, до стекляшки аэропорта версты две…

– Вот суки! – вырвалось у сержанта.

– Военврач бегает между нами, что делать, не знает, у самого слезы на глазах… У него ни бинтов, ни йода, блин!.. Кричит: «Погодите, не умирайте – заберут вас скоро!» Ага-а, забрали, блин! Три «газона» с туркменскими ментами подъехали. Менты сытые, из глаз масло льется!.. Смотрят они на нас, как на зверей в зоопарке, смеются: «На все воля Аллаха – вас здесь никто не ждал!» Шесть часов мы на этой полосе загорали. За это время человек пятнадцать тяжелораненых «грузом двести» стали, а остальные поползли по бетонке к стекляшке, а за ними полосы кровавые и мухи их азиатские роем…

– Возьми пачку себе! – сказал сержант и взял прислоненную к спинке кровати, видавшую виды, в солдатских наклейках гитару. Прижав ее культей левой руки к себе, он здоровой правой перебирает струны и поет хриплым голосом, не замечая вошедших в палату Толмачева, Николая Степановича, капитана-порученца и двух военврачей в белых халатах поверх армейских рубашек.

 
Грохот боя и адская сушь —
У войны лик такой некрасивый!
Белый снег на хребте Гиндукуш —
Опоздавший подарок России!
Повезет – разойдемся со смертью,
Злую память утопим в вине,
Только вы нам не верьте, не верьте —
Мы останемся здесь, на афганской войне!
 

Раненый с подвешенными ногами толкнул поющего сержанта костылем, показывая ему на дверь. Однако тот, оглянувшись и увидев незваных гостей, только развернулся и еще сильнее прижал культей гитару. В его сузившихся глазах полыхнула злость, и он запел, чеканя слова:

 
Вам вовек не дождаться возврата
Наших грешных, погубленных душ —
Им блуждать и блуждать под Гератом,
За афганским хребтом Гиндукуш!
Генералам на грудь лягут Звезды,
Ну а нам – седина в двадцать лет!
Птица-юность сгорела под Хостом,
И виновных, конечно, в том нет!
 

– Уж слишком они себе позволяют! – вскинулся Николай Степанович и ястребом посмотрел на стушевавшегося военврача.

А сержант, прикрыв глаза, словно не было у него больше сил смотреть на тошные лица командиров, продолжил петь с надрывом:

 
Грохот боя и адская сушь —
У войны лик такой некрасивый!
Белый снег на хребте Гиндукуш —
Опоздавший подарок России!
 

Исподтишка погрозив раненым кулаком, военврач показал вошедшим на кровать, возле которой приткнулась детская коляска.

– Лейтенант Шальнов, товарищи! – сказал он и вздохнул: – Состояние тяжелое, сделана операция по пересадке кожи…

– У вас здесь госпиталь или детский сад? – перебил его Толмачев, показывая на коляску.

Со шваброй в руках вперед вышла измученная хрупкая женщина.

– Извините, пожалуйста! – покраснев, произнесла она. – У них здесь не хватает нянечек, так что я заодно на общественных началах!.. А их, – показывает она на посапывающих малышей, – деть некуда… Им всего по два месяца, – совсем смутившись, добавила она. – Один мальчик у нас и девочка… Тоже одна… Вот…

– А вы, собственно, кто? – спросил генерал.

– Я?.. Я Лена Шальнова, жена лейтенанта Шальнова.

– Понятно! – улыбнулся Толмачев и наклонился над кроватью: – Лейтенант? Слышь меня, лейтенант? Открой, сынок, глаза, если меня слышишь.

Шальнов открыл затянутые мутной пеленой боли глаза и, мгновенно ослепнув от яркого солнечного света, врывающегося в палату, снова закрыл их.

– Не трогайте его, товарищ генерал! – попросил врач. – Он сейчас один на один с костлявой…

– Мы вот хотели поговорить с лейтенантом! – обратился тот к Лене. – Да не вовремя, видно!.. Подарки вот хотели передать, – кивнул он нагруженному пакетами порученцу, и тот аккуратно поставил их рядом с кроватью. – И вот еще, – сказал Толмачев, вкладывая в откинутую к краю кровати забинтованную руку Шальнова орден Красной Звезды. – А это, дочка, нашьешь на его китель, – протянул он погоны с одним просветом и тремя звездами.

– Спасибо! – зардевшись, ответила она.

Наклонившись к ее лицу, Толмачев подмигнул и спросил:

– Сосунков окрестила?..

– Нет еще! – шепотом ответила она. – Ребята из их группы хотели после возвращения оттуда… – Она всхлипнула. – Они все хотели, чтобы крестным отцом был Игорь Сарматов. А о нем ничего не известно?

Толмачев нахмурился, покачал головой и, обведя взглядом палату, стремительно направился к выходу… Николай Степанович удивленно посмотрел ему вслед и, повернувшись к Лене, сказал:

– Я, собственно, тесть… э-э… капитана Савелова… У меня большие возможности, может, я могу что-нибудь сделать для вас с лейтенантом?

– Нет, нет, спасибо, у нас все есть! – торопливо ответила женщина.

– Эй ты, тыловая крыса, если у тебя большие возможности, не мог бы мне новую руку сделать?! – зло спросил лежащий у окна сержант и показал свою культю.

– Не забывайтесь, молодой человек! – вспыхнул тот и под насмешливые ухмылки раненых так же быстро покинул палату.

Ближнее Подмосковье
3 июля 1988 года

…Стремительно бегут навстречу черной «Волге» заросшие сурепкой подмосковные поля, задумчивые березовые рощи и неказистые деревеньки. Водитель Трофимыч бросил встревоженный взгляд на сидящего на соседнем сиденье, задыхающегося от жары и гнева Толмачева и участливо произнес:

– Эко вас перевернуло, Сергей Иванович!.. Мало раненых, безногих и безруких на своем веку видели, что ли?..

– Много, Трофимыч, ох, много! – закашлялся тот. – А теперь вот сам вроде бы как подбитый!..

– Сердце прихватило?

– Хуже! – обронил Толмачев и отвернулся к открытому окну машины.

Павел Иванович Толмачев встречал брата у ворот двухэтажной, обнесенной бетонным забором дачи в компании красавца-сеттера и угрюмого бладхаунда.

– Это, брат, ко мне! – бросил он начальнику охраны и под локоть повел генерала в стоящую на отшибе оранжерею.

Среди экзотических деревьев в кадках и не менее разнообразных дивного вида цветов был сервирован небольшой стол. Сергей Иванович взял с него графин с коричневой жидкостью и, понюхав ее, спросил:

– А у тебя «шила» не найдется, брат?

– Чего? – удивленно вскинул тот брови.

– Спирта. Чистого, как слеза ребенка, спирта, брат!

– Понесло! – усмехнулся Павел Иванович и снял трубку с примостившегося на столике телефона.

– Ага, понесло. С утра еще! – криво усмехнулся генерал. – В госпитале погоны и Звезду Савелову вручал. Тесть его был, Николай Степанович.

– Ну и что? Клюнул Николай Степанович?

– Еще как!..

– А Савелов, этот зять его?

– Поперхнулся было, но проглотил… Правда, он малый с мозгами, что к чему, просек сразу, но принял погоны и Звезду.

– Слава богу, что не дурак! – удовлетворенно заметил Павел Иванович. – Дело-то у тебя какое?

Генерал протянул ему три паспорта с готическими буквами на корочках.

– Ксивы, как ты просил, готовы! – сказал он. – Все подлинные! Можешь выбрать любой, но лучше возьми все три, мало ли что…

Павел Иванович раскрыл паспорта, некоторое время внимательно их разглядывал, удовлетворенно улыбаясь.

– Ни одна спецслужба не подкопается! – гордо заявил Сергей Иванович и продолжил: – По поводу забугорной собственности я ввел в курс моих людей, и они готовы приступить к ее выявлению – ждут приказа. Сначала займутся Европой, а потом всем остальным…

– На днях дам я тебе наводку, и отдавай приказ. Думаю, что, чем раньше мы легализуем своих людей за бугром и развернемся, тем быстрее будет отдача и для государства, как говорится, и для человека. Так что с богом!

– Еще… мои люди подобрали на твой выбор несколько замков и вилл. Теперь дело только за тобой. Может, посмотришь?

– На твое усмотрение. Ты ведь все в лучшем виде сделаешь, я знаю!

– Хорошо, тогда в Баварии… Не поверишь! – возбужденно сказал Толмачев-младший, протягивая ему цветную фотографию старинного замка с тяжелыми каменными стенами, уходящими в вышину, и грозными бойницами. – Эта крепость продается за одну дойчмарку, каково?! Но, разумеется, на определенных условиях…

– Разумно! – пожал плечами Павел Иванович. – В ремонт этих камней надо вложить несколько миллионов марок, а уж отремонтированный замок сохранится для истории их фатерланда! Ну что ж, коли свою историю растоптали, давай позаботимся о немецкой.

– Человек для этого у меня уже есть. И в экономике разбирается, и по-немецки от рождения говорит…

– Ладно, хватит дифирамбы петь! Кто он?

– Герой Советского Союза подполковник Савелов, – сказал Сергей Иванович, наблюдая за реакцией брата.

– Разумно! – кивнул Павел Иванович. – Державник. Из прекрасной семьи: отец – виднейший философ-марксист, ты его наверняка знаешь, с немецким языком и немецкой жизнью знаком от рождения, а на радиоразведке собаку съел. С какой стороны ни смотри – все «за»!

– Ты уже ознакомился с его делом? – поинтересовался Сергей Иванович. – Как оно к тебе попало?

– Позволь уж мне не отвечать на твой вопрос! – вертя в руках рюмку, промолвил Павел Иванович. – Но скажу, что мне не нравится… По моему мнению, есть в нем, этом Савелове, какая-то червоточина, но по делу его, по оперативной информации стукачей, я ее так и не нащупал…

– Тогда с этим к старому еврею Фрейду! – усмехнулся Сергей Иванович. – Копаться в их семейных простынях не стоит, тем более Николай Степанович сегодня мне уже звонил и предлагал дружить…

– Против кого?..

– Чует, старый лис, откуда ветер дует…

Сергей Иванович некоторое время разглядывал массивную фигуру брата, всматривался в его стальные непроницаемые глаза и неожиданно спросил:

– Брат, как ты думаешь, дьявол в аду – фигура положительная?

– Безусловно! – отрезал тот. – Скажи только, с чего это вдруг тебя такие вопросы волновать стали?

– Хочу разобраться, что в нас с тобой от бога, а что от него – лукавого.

– Зачем? – удивился Павел Иванович.

– Может, ты прав, брат! – подумав, кивнул Толмачев-младший. – В каждом из смертных столько всего намешано, что и старик Фрейд не разобрался бы…

В ответ на его слова Павел Иванович саркастически усмехнулся и неожиданно спросил:

– С шефом своим по поводу наших планов разговора не имел?

– Нет, а что?

– Да так просто. Какой-то он странный в последнее время…

После несколько затянувшейся паузы первым нарушил молчание Сергей Иванович:

– Кстати, в Пешаваре, в офисе ЦРУ, объявился полковник «X», но вначале он засветился у Хекматиара вместе с каким-то пехотным майором.

– С каким майором?

– Личность не установлена пока, к тому же есть сведения, что тот майор к этому времени уже мог скончаться от ран.

– Тогда к чему мне твоя информация?

– Так, брат, на всякий случай…

Пакистан
5 июля 1988 года

Солнце поднимается над заснеженными горными вершинами огромным огненным диском. Высоко в небе кружит ястреб, высматривая добычу. Несколько десятков мохнатых верблюдов нехотя шаркают по извилистой горной тропе, распугивая выбравшихся змей и ящериц, вылезших погреться на раскалившуюся тропку. Погонщики нехотя понукают верблюдов. Кто-то протяжно напевает тоскливую песню. Эта безыскусная колыбельная, жара и выкуренный гашиш действуют на моджахедов убаюкивающе. Почти все они, кроме дозорных, дремлют. А кое-кто и вообще спит, громко храпя.

Спал и старик Мутталиб-ака, уронив голову на впалую грудь. Он что-то бормотал во сне, то и дело вздрагивая и тяжело вздыхая.

Сарматов лежал на повозке и наблюдал за происходящим. Его верблюд шел в караване четвертым. Десять спереди и еще три сзади. Всего на верблюдах ехало двенадцать человек плюс один верблюд для поклажи. Тихо, стараясь не шуметь, Сарматов достал из-за пазухи пистолет и, вынув из него обойму, пересчитал патроны.

– Десять, – вздохнул он, вставив обойму обратно. – Плюс один в стволе. Даже если каждого с первого выстрела, все равно не хватит… Интересно, а что же все-таки за птица этот их начальник?..

И вдруг Сарматов вздрогнул оттого, что над самым ухом услышал ломаную английскую речь.

– Как ты себя чувствуешь, шурави?

С трудом повернув голову, Сарматов увидел, что рядом с ним на своем вороном жеребце едет сам Али-хан.

– А как может себя чувствовать человек в моей ситуации? – вопросом на вопрос ответил Сарматов. – Хуже некуда.

– Хуже как раз есть куда… – ухмыльнулся пакистанец. – Хуже, когда уже ничего не чувствуешь.

– Ты уверен, что это хуже? – Сарматов за пазухой сжал рукоятку пистолета.

– Не знаю. Пока не пробовал! – Али-хан вдруг засмеялся. – А когда попробую, вряд ли смогу кому-нибудь рассказать.

Смеялся Али-хан громко и заразительно. Только глаза его оставались холодными и колючими. И это не ускользнуло от внимания Сарматова.

– Куда меня везут? – слабым голосом спросил майор.

– Как, разве твой американский друг не сказал тебе, куда вы направляетесь?

– Когда мы виделись с ним в последний раз, нас сильно достали русские вертолеты, от которых мы и пытались отстреляться, – ответил Сарматов.

– Русские вертолеты… – Али-хан удивленно вскинул брови. – А сам-то ты кто? Может, ты таджик? Или афганец? Но, знаешь, что я скажу, не похож ты ни на того, ни на другого.

– Я русский, если ты об этом хотел спросить, – ответил Сарматов.

– Как раз не об этом, – снова засмеялся Али-хан. – Я хотел спросить тебя: как случилось, что ты, русский, оказался на другой стороне? Только не говори, что заблудился, все равно не поверю.

– Нет, не заблудился, – Сарматов тихо, чтобы не услышал Али-хан, снял пистолет с предохранителя. – Разве американец не рассказал тебе, как это произошло?

– Рассказал. Но я хотел бы услышать эту историю еще раз из твоих уст. Знаешь, у нас не очень-то любят людей, которые меняют хозяев.

– Ну, во-первых, у меня никогда не было хозяев. А во-вторых, я думал, что у вас на Востоке… – Сарматов попытался подобрать нужные слова. – Ну, что Восток…

– Дело тонкое? – ухмыльнулся Али-хан. – Да-да, нам этот фильм специально показывали во время учебы для того, чтоб мы представляли, что вы о нас думаете. Только тут вы как раз немного ошибаетесь. Даже на Востоке никто не хочет иметь дела с людьми вроде тебя. Кстати, группой, которая похитила американца, тоже командовал майор. Тебе не кажется это странным?

Сказав это, Али-хан медленно достал из ножен длинный, блестящий на солнце кинжал. Любуясь вязью, оплетающей отполированное лезвие, он тихо проговорил:

– Американец заплатил мне десять тысяч долларов за то, чтобы я довез тебя до госпиталя в целости и сохранности. И обещал еще дать, если ты останешься жив. Но мне кажется, ты стоишь дорого. Почему этот янки так заботится о тебе? Сомневаюсь, что он так дорожил бы твоей жизнью только из-за того, что ты помог ему бежать. Скажи, может, мне отвезти тебя в контрразведку, и мне заплатят больше?

Сарматов молчал, пристально глядя в глаза Али-хану.

– А может, я ошибаюсь, и ты ничего не стоишь? – продолжил тот. – Тогда мне легче убить тебя, как собаку, прямо здесь.

Где-то вдалеке, за горами, послышался шум вертолетных винтов.

– Да, сейчас ты в моих руках, – кивнул Али-хан. – И только поэтому ты еще жив. У меня пока есть время, чтобы решить…

– Что решить? – вдруг спросил Сарматов. – Кто больше заплатит?

– Что ты сказал? – вздрогнул Али-хан.

– Тс-с-с, не кричи… – Сарматов приложил палец к губам. – Еще хоть звук, и я вышибу тебе мозги.

И только тут Али-хан заметил, что из-за пазухи майора прямо ему в переносицу глядит пистолетное дуло.

– Я, конечно, могу не попасть, – продолжил Сарматов. – Но ты ведь не будешь рисковать, правда?..

– Только попробуй выстрелить… – лоб пакистанца покрылся испариной. – Тебя разорвут на куски.

– Конечно, разорвут, не сомневаюсь, – улыбнулся Сарматов. – Только ты этого уже не увидишь.

– Ну и что ты хочешь, чтоб я сделал? – тихо спросил Али-хан, стараясь незаметно расстегнуть кобуру.

– Ну, для начала… – Сарматов приподнялся на носилках. – Для начала постарайся достать свой пистолет как можно медленнее. Двумя пальцами, как в кино. Договорились?

Али-хан тихо зарычал от злости, но послушно достал пистолет.

– Вот, молодец… – майор отнял у Али-хана оружие и спрятал его за пазуху. – А теперь то же самое сделай со своим ножом. Очень уж он мне понравился.

Разоружив Али-хана, Сарматов быстро перебрался из носилок на спину верблюда.

– А теперь я попросил бы тебя пересесть ко мне. Я думаю, что на верблюде тебе будет удобнее, чем на коне.

– Что ты делаешь? Зачем? – Али-хан начал осторожно перебираться на спину верблюда, то и дело косясь на пистолет в руке Сарматова.

Тем временем издалека донесся нарастающий гул приближающегося вертолета.

– Хорошо, а теперь мы возле вон того кустика просто свернем с тропинки и зайдем с нашим верблюдиком вон за тот камень, – спокойно сказал Сарматов, уткнув дуло пистолета в затылок Али-хана. – Хорошо?

– Хорошо, – тихо ответил пакистанец. – А дальше?

– А дальше посмотрим.

Поравнявшись с большим высохшим кустом, Али-хан остановил своего верблюда. Остальные мирно продолжали следовать за вожаком. Когда они скрылись за поворотом, Сарматов облегченно вздохнул:

– Ну вот, около получаса я уже выиграл. Теперь нужно наращивать преимущество.

– И как ты собираешься это делать? – угрюмо бросил Али-хан.

Но ответить Сарматов не успел, потому что из-за скалистого выступа, за которым только что скрылся караван, раздались возбужденные голоса.

Сарматов резко ударил Али-хана по шее, и тот, обмякнув, повалился на землю.

– Ох, помоги, господи… – морщась от боли, майор сполз со спины верблюда и, схватив Али-хана за ноги, потащил за камни.

Как только он успел спрятать потерявшего сознание Али-хана и укрыться за камнями сам, на тропинке показались люди…

Москва
5 июля 1988 года

Сидя за своим столом, генерал Толмачев перелистывал бумаги в толстой папке. Внимательно вчитываясь в каждый листок, он то ухмылялся, то вдруг становился чрезвычайно серьезным. Рядом с ним на столе стоял в подстаканнике стакан крепкого чая и лежала начатая плитка шоколада.

– Да-а, майор, если бы ты из этой проклятой заварухи живым вернулся, быть бы тебе «полканом», не меньше. И Героя бы схлопотал. А теперь…

Вздохнув, Толмачев захлопнул папку и швырнул ее в нижний ящик стола. Отпив несколько глотков чая, он отломил было кусочек шоколада, но, подумав, бросил его обратно.

Перед ним на столе лежала еще одна папка, намного тоньше. Это было дело Савелова. Толмачев нехотя взял ее и начал в который раз просматривать. Теперь лицо его уже не выражало ничего, кроме скуки.

– Да… Это не Сармат…

Долистав папку до конца, генерал аккуратно отодвинул ее на край стола.

Часы на стене показывали половину восьмого вечера.

Сняв с вешалки плащ, Толмачев нажал на кнопку селектора и усталым голосом произнес:

– Машину к подъезду.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – откликнулся вечно бодрый адъютант.

Накинув плащ, генерал уже открыл дверь, чтобы выйти, как вдруг тихую скрипучую тишину кабинета разорвал звонок телефона.

Толмачев вздрогнул от этого зуммера и застыл на пороге кабинета. Какая-то невидимая сила удерживала его, не подпуская к телефону.

Наконец генерал взял себя в руки, решительным шагом вернулся к столу и резко сорвал трубку:

– Толмачев слушает!

– Сергей Иванович, это вы? – спросил глухой женский голос.

– Да, это я. А кто беспокоит?

– Это из госпиталя, – ответили на том конце провода.

– Из госпиталя? – Толмачев удивленно вскинул кустистые брови. – Что-нибудь случилось? Или, может, требуется что-нибудь?

– Нет, ничего не требуется, – холодным голосом ответила женщина. – Но вы, когда у нас были, просили держать с вами связь напрямую…

– Ну, не тяните, – генерал нервно схватил со стола кусок шоколада и стал вертеть его в руках, не замечая, что шоколад начинает таять. – Что-нибудь серьезное?

– Товарищ генерал, двадцать минут назад в душевой комнате пытался покончить с собой капитан Савелов.

– Подполковник… – машинально поправил генерал, еще не до конца осознав смысл услышанного. – Что сделал?..

– Перерезал вены бритвой… – пояснила женщина. – Его обнаружил дежурный врач. Очень большая потеря крови, но есть надежда…

– Как? Как это надежда?! Постойте, тут какая-то ошибка! – генерал вскочил со стула. – Этого не может быть. Я же с ним только вчера…

– В тумбочке нашли записку, – спокойно, будто описывая нечто совершенно обыденное, продолжала женщина. – Вам прочесть?..

– Читайте, – генерала охватила безумная нервная дрожь.

– «Не хочу больше занимать его место», – тихо начала читать женщина.

– Это все?

– Да, все.

– …Родственников оповестили? – упавшим голосом спросил генерал после длинной паузы.

– Так точно.

– Дурак! – вырвалось у генерала.

Помолчав еще немного, он положил трубку и только после заметил, что пальцы у него испачканы растаявшим шоколадом…

– Дерьмо! – со злостью пробормотал он, вытирая руки носовым платком. – Вся жизнь – дерьмо!..

* * *

Руки дрожали и не хотели слушаться. Мушка пистолета гуляла так, что почти невозможно было поймать на прицел белую чалму одного из моджахедов. Сарматов на мгновение закрыл глаза, стараясь собраться, выровнять дыхание.

Вертолет гудел уже совсем рядом.

Моджахеды еще ни о чем не подозревали. Глазели по сторонам, громко переговариваясь о чем-то на фарси.

Потом один из них нехотя слез с верблюда и направился за камни, расстегивая на ходу штаны.

– Ну, иди, иди, дорогой… – прошептал майор, доставая из-за пазухи отобранный у Али-хана кинжал.

Все произошло почти мгновенно: «дух» повалился на землю, даже не успев вскрикнуть. Зажав ему рот ладонью, Сарматов выдернул кинжал из залитой кровью шеи, и моджахед, два раза дернув ногой, затих навсегда.

Майор аккуратно вытер нож о его потрепанный халат и снял с плеча убитого автомат Калашникова:

– Вот теперь повоюем! Теперь…

Но майор осекся на полуслове, потому что, подняв глаза, он наткнулся на взгляд старика, того самого, что кормил его вчера, рассказывая о каких-то своих бедах.

Мутталиб смотрел на раненого даже не с испугом, а с каким-то удивлением. А рука его тем временем машинально тянулась к притороченному к седлу карабину.

– Не надо, дед… – прошептал Сарматов, завороженно наблюдая за рукой старика.

Выстрел, повторенный тысячу раз горным эхом, поднял в небо сотни птиц. Старик вздрогнул, будто пугаясь чего-то в последний раз в жизни, и, успев бросить удивленный взгляд на неугомонного раненого человека, так похожего на его сына, медленно осел на землю. Губы его что-то шептали: быть может, молитву, а может, он просто хотел спросить этого чужого человека, которому он не сделал ничего дурного, зачем он отнял у него жизнь?

А дальше начался ад. Стреляли со всех сторон. Пули крошили камень и, звонко отскакивая от алмазно-твердых скал, высекали искры. Сарматову только изредка удавалось высунуться и пустить очередь в ответ.

– Шурави, сдавай! – кричали моджахеды, коверкая русские слова. – Быстра сдавай!

– Ага, сейчас! – высунувшись на мгновение, Сарматов выпустил короткую кинжальную очередь, которая вышибла мозги из головы одного из нападавших. – За всех получите! За Сашку Громыхалу получите!.. А это за Аланчика! За всех угощу!

Ярость переполняла майора, удваивала, утраивала, удесятеряла его силы. Сарматов встал в полный рост и повел прицельный огонь, даже не пригибаясь, когда стреляли по нему.

И пули странным образом обходили этого человека, словно боялись его. Моджахеды испуганно переговаривались между собой, видимо, посчитав странного человека шайтаном.

Тут автомат, выплюнув последние патроны, затих в руках майора. Сарматов отбросил его в сторону и выхватил пистолеты.

– Давай выходи, померяемся, чья кишка тоньше!

Из-за валуна высунулся совсем молодой «дух», глядя на майора переполненными ужасом глазами, он выпустил по нему очередь. Одна из пуль все же обожгла плечо Сарматова, но майор даже не заметил этого. Он стрелял с двух рук, и «дух» полетел на землю. Пуля попала ему в живот, и парень корчился на земле в страшных муках.

– Давайте, давайте, где же вы?! – кричал Сарматов.

Он даже не заметил, что пистолеты уже не стреляли, а лишь щелкали, как игрушечные. Майор видел только, что из-за камней один за другим начали вылезать душманы.

– Сдавай, шурави… – громко прокричал кто-то. – Патроны йок.

– Ну, давай подходи, кто смелый… – уже выбиваясь из сил, прохрипел Сарматов и бухнулся на колени. Пистолеты выпали из его дрожащих от напряжения рук. – Давайте подходите, занимайте очередь… – Сарматов медленно вынул из-за голенища тот самый узорчатый нож. – Ну, кто первый кишки наружу будет выпускать?..

Сначала раздался один робкий смешок. Потом второй, потом третий, четвертый… Через минуту хохотали уже все моджахеды. Они покатывались со смеху, тыча пальцами в Сарматова.

– Шурави аскер! – кричали они. – Урус аскер!

– Ну, что же вы?! – продолжал хрипеть Сарматов. – Давайте берите меня! Что же вы, сволочи?!

* * *

И вдруг земля вокруг Сарматова словно ожила. Взлетает в воздух, гудит, полыхает пламенем, поглощая душманов одного за другим. Начинается огненная буря. И только один маленький островок в самом центре этого урагана остается спокойным – там, где стоит на коленях оглушенный, истекающий кровью русский майор.

Сарматов не верит своим глазам. А потом его глаза застилает кровавый туман, и он, потеряв сознание, валится на землю.

Последнее, что он видит, так это месящие маслянистый полуденный воздух лопасти краснозвездного советского вертолета, который, выпустив свой смертоносный заряд, скрывается за вершинами охристых гор и, описав круг, возвращается обратно…

* * *

…А в бездонно-голубом небе величаво плывут облака, похожие на сказочные белопарусные фрегаты. И кажется Сарматову, будто с древнего оплывшего кургана строго смотрит на него странная скифская баба и над старым, поросшим травой степным шляхом пластается в неукротимом беге темно-гнедой аргамак с пацаненком на спине, вцепившимся в белую развевающуюся гриву. Пестрым ковром стелется, летит под копыта степное буйное разнотравье, свистит настоянный на емшан-зелье хмельной весенний ветер, высекая слезы из глаз мальчишки.

– Быстре-е-е, Че-ортушка-а-а!.. Еще-о-о шибче-е! А-а-а! – в ошалелом восторге кричит мальчуган.

Пущенной из тугого лука стрелой летит над степью белохвостый, белогривый аргамак, сечет копытами мокрые от утренней росы ковыльные космы…

– Чьи вы?.. Чьи вы? Чьи вы? – тревожно вопрошает из поднебесья чибис.

Без ответа остается его вопрос.

А Чертушка птицей выносится на древний курган, и открывается пацаненку излучина Дона-батюшки, вековечной реки казацкой радости и печали.

– Чертушка! – задыхаясь от несказанного счастья, кричит мальчонка и направляет коня к речной крутояри.

И несется над Доном Чертушка, и сливаются в одно-единое бешеный степной аргамак и прильнувший к его гриве маленький всадник.

Торопливо уводит свой выводок с их пути пестрая перепелка. Хлопая крыльями, с шумом взлетает цветастая дрофа и, приземлившись в траву, в панике мчится прочь. А торчащий столбиком суслик, растерявшись при виде летящего на него вихря, едва успевает юркнуть в свою нору.

И тотчас ее накрывает копыто Чертушки… Конь с размаху опрокидывается через голову, но тут же вскакивает и, дрожа крупной дрожью, виновато косит фиолетовым глазом в сторону отлетевшего вперед мальчугана. На смятой постели из духмяных трав лежит тот без единой кровиночки в лице. Склонив к нему лебединую шею, гордый аргамак тычется в лицо мальчишки мягкими бархатными губами, слизывая шершавым языком соленые слезы с его щек…