Текст книги "Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 37 страниц)

Один из недругов накинул одеяло ему на голову, а второй схватил за ноги.

– Помогите! – приглушенно завопил спросонья Юрпалов. – Спасите, прошу вас!

Двое здоровил стащили Юрпалова на пол и растянули возле койки, а Гогидзе под воздействием выпитого, решив показать свою лихость, своей толстой задницей залез на второй ярус и приготовился спрыгнуть прямо на грудь Юрпалова. В случае удачного попадания, считал он, разрыв сердца обеспечен.

На вопли Юрпалова предупрежденный надзиратель, естественно, не реагировал. Он спокойно пил бормотуху и закусывал килькой в томате.

Подрыгавшись, Юрпалов замер, собираясь с силами для нового рывка.

Обманутые его покорностью сокамерники несколько расслабились и стали наблюдать за действиями Гогидзе.

Но в ту секунду, когда Гогидзе с пьяным воплем прыгнул вниз, нацелясь пятой точкой на сердце Юрпалова, тот вдруг рванул в сторону. Гопстопники, не ожидавшие этого рывка от смирившегося, казалось бы, со своей участью человека, сплоховали и не удержали обреченного.

И Гогидзе вместо мягкой плоти Юрпалова приземлился на твердый бетонный пол. От адской боли он сильно дернулся назад и основанием черепа ударился о край железной койки.

Умер Гогидзе так мгновенно, что выражение удивления от своего промаха застыло навсегда на его лице.

Став свидетелями горькой участи Гогидзе, сокамерники бросились по койкам, оставив в покое Юрпалова. Два трупа в одной камере, по их мнению, было уже слишком. Юрпалов, еще не веря в свое спасение, лихорадочно сорвал с себя намотанное на голову одеяло и бросился к двери камеры.

Забарабанив в нее кулаками, он дико, что есть силы заорал:

– Помогите! Убивают! На помощь!

Но надзиратель по-прежнему не реагировал на его вопли.

Юрпалов в страхе обернулся, ожидая нападения, но увидел совершенно неожиданную картину. Она его так же потрясла, как и нападение на него: мертвый Гогидзе сидел на полу у койки с запрокинутой головой, тоненькая струйка крови, вытекающая из уголка его рта, уже обратилась на полу в небольшую лужицу, а двое громил делали вид, что крепко спят.

Юрпалов обессиленно опустился на корточки спиной к двери и, по-детски всхлипывая, зарыдал.

Утром в кабинете горпрокуратуры перед Оболенцевым сидел совсем другой человек – сломленный, с бледным лицом и дрожащими губами.

Оболенцев был уже проинформирован о случившемся ночью в камере, и он не был бы следователем, если бы не увидел в сложившейся ситуации возможность обработать сломленного арестованного.

– Да, Юрпалов! – глубокомысленно протянул Оболенцев. – Это же надо – с больным сердцем и такого верзилу замочить!

Юрпалов не понимал, шутит с ним следователь или говорит серьезно.

– Кирилл Владимирович! – Испуганный голос его был близок к отчаянию. – Они хотели меня убить! Что со мной будет?.. Я же защищался!

– Успокойтесь! Все зачтется. Но многое теперь будет зависеть от вас… Как появился в камере этот Гогидзе? – поинтересовался Оболенцев.

– Какой Гогидзе? – искренно удивился Юрпалов. – Первый раз слышу фамилию.

– Тот, которого вы убили! – уточнил Оболенцев.

– Я спал, в камере его не было! – воскликнул Юрпалов. – Клянусь! Живым я его не встречал!.. Я знаю, – потерянно добавил он, – Багиров подсадил ко мне в камеру этого Гориллу.

– А что полковник имеет против вас? – Оболенцев обрадовался признанию, но ничем не выдал заинтересованности. – Плохо накормили в ресторане?

Целая гамма чувств отразилась на лице бывшего директора ресторана: от обиды за профессию до насмешки над наивностью следователя.

– Багиров у нас в равной доле! – продолжил он. – А уж кормил я их… вы себе такого никогда не закажете.

– Только для избранных? – усмехнулся Оболенцев.

– Очень дорого! – пояснил Юрпалов.

В кабинет вошел озабоченный и хмурый Ярыгин. Сначала он скромно сидел в уголке, но, не поняв разговора о ресторанной пище, подошел к Оболенцеву. Присев на край стола, он грозно произнес:

– Клади, Юрпалов, язык на стол! Обратку крутить поздно. Они все равно тебя убьют.

– Они все равно меня убьют! – зарыдал Юрпалов. – Вы думаете, там один Гогидзе на них работает?

– И я тебе о том же! – напирал на него Ярыгин. – Пользуйся моментом, радуйся, что смерть довольствовалась палачом, а не жертвой. Второй раз промашки не будет. Скажешь правду, мы тебя сразу отправим в Москву.

– Точно! – подтвердил Оболенцев. – Если вы не будете менять показания, как после того нашего откровенного разговора, мои люди этапируют вас в Москву.

– Спрашивайте! – сдался Юрпалов.

– Вы лично передавали взятки Багирову? – начал допрос Оболенцев. – Из рук в руки?

– В команде есть инкассатор! – заявил Юрпалов. – Передавать лично, из рук в руки, как вы изволили выразиться, нет никакой надобности.

– Фамилия инкассатора? – спросил Оболенцев. – Или их несколько?

– Капитан Цвях! Но прошу вас отметить, что моей инициативы здесь не было. Эти порядки они установили еще при Майере…

– Майер? – удивился Оболенцев. – Это тот, в отношении которого мы раньше расследовали дело?

– Да. Он знает все, – заявил Юрпалов. – И если расколется, то многим здесь не поздоровится.

– Он больше не может расколоться, как вы выражаетесь, – продолжал игру Оболенцев. – Года два тому назад он умер. Разве вы не знали?

Юрпалов нервно рассмеялся.

– Кирилл Владимирович, наивный вы человек! – произнес он несколько покровительственно. – Такие, как Майер, не умирают. В Америку удрал… Другое дело, что ввязываться в эту историю вряд ли станет. Он-то знает, что у местной коза ностры руки длинные и там достанут. Ради чего рисковать?.. Но если вы захотите найти его, труда не составит. Сейчас связи с бывшими поддерживают многие. Родственников полно, только все скрывают.

– Давайте лучше вернемся к Борзовым! – предложил Оболенцев. – В прошлый раз вы усердно приделывали им крылышки, еще немного, и они ангелами вспорхнули бы. Брал Борзов взятки или нет?

– Но Борзов, я говорил правду, деньгами не брал, – продолжил Юрпалов, – зачем ему деньги, когда все платили ему дорогими услугами. Мелочами он тоже не брезговал: коньяки и деликатесы брал, это было… А вот Тамара Романовна, – Юрпалов тяжело вздохнул, – брала исключительно деньгами и драгоценностями. Затрудняюсь даже сказать, что она больше любила.

Ярыгина стала раздражать тягомотина, которую затянул Юрпалов, и он решил вмешаться.

– Давай конкретно! – раздраженно проговорил он. – У кого брала, когда и сколько? А главное, кому передавала! Куда деньги шли дальше?

Юрпалов стал белым как мел.

– Сколько брала, один бог знает, но много! – сказал он и замолчал.

– И все себе брала? – решил помочь Оболенцев.

– Нет, – с трудом выдавил из себя Юрпалов. – Но вам лучше не знать про этих людей!

– Почему?

– Не только меня уничтожат, но и вас! Это у меня выбора нет, а у вас пока…

И он сделал многозначительную паузу.

– Ты за нас не беспокойся! – опять вмешался Ярыгин. – Опять юлишь? Рассказывай все, что знаешь! И подробней о «Белой даче» и обо всех этих приятелях по захребетничеству!

Юрпалов замешкался.

– Можно закурить?

Ярыгин протянул Юрпалову свои сигареты. Тот жадно затянулся и предложил:

– Разрешите, я сам напишу вам все, что знаю? Мне так легче будет сосредоточиться.

Оболенцев переглянулся с Ярыгиным, а затем достал из стола листы чистой бумаги и авторучку. И хотя он хорошо знал, что после этого сочинения на уголовную тему Юрпалова придется еще не раз передопрашивать, но возражать не стал. Оболенцеву важно было войти с ним в контакт и зацепиться за факты.

– Садитесь за стол и пишите.

Юрпалов погрузился в сочинительство, а Оболенцев с Ярыгиным отошли к окну. Ярыгин закурил и достал из кармана фотографии.

Оболенцев увидел на них утопленника с проломленной головой. И сразу же понял, кто на фотографиях.

– Демиденко? Грубая работа, – нахмурился он.

– Слежки я не заметил за собой! – виновато пояснил Ярыгин. – Надо было забрать. Будь осторожен! – шепнул он Оболенцеву. – Эти ребята, как видишь, не шутят! Они решили защищаться всеми силами. И не на жизнь, а на смерть.

– Поздно! – усмехнулся Оболенцев. – Материалов в деле для арестов уже более чем достаточно. Завтра я улетаю в Москву! – сообщил Оболенцев. – А ты продолжай работать по плану…

Юрпалов довольно поздно закончил писанину и все еще дрожащим голоском позвал:

– Гражданин следователь, я все написал…

Оболенцев подошел к нему, взял стопку листков с признаниями и стал читать.

– Очень хорошо! – сказал он, думая о предстоящем разговоре с Надеиновым: «Хватит ли улик для того, чтобы арестовать Борзова, и даст ли «добро» сессия депутатов горсобрания?»

– Неужели вы меня отправите обратно в эту камеру? – испуганно спросил Юрпалов. – Вы же обещали защитить меня.

Оболенцев тоже вспомнил об этом и поспешил позвонить в Управление КГБ, чтобы те подержали Юрпалова немного у себя.

Договорившись, он составил необходимые документы о переводе подследственного из одного изолятора в другой.

– Там они вас не достанут! – успокоил его Оболенцев.

Когда Юрпалова увезли, он позвонил Ольге.

– Оленька, я с работы, – сказал он ей со всей нежностью, на какую был способен. – Завтра я улетаю в Москву на несколько дней. Сегодня зайти не смогу – работа! Будь умницей! Я скоро вернусь!

– Я тебя буду очень ждать! Целую, милый! – коротко попрощалась она, зная, что с Оболенцевым по служебному телефону лучше говорить лаконично.

Провокация

Ольга Северина носила фамилию бывшего мужа.

Эдуард Северин считал себя непризнанным художником, был красив и очень нравился женщинам. Чем его прельстила именно Ольга, было понятно: он любил всех красивых женщин, но вот чем обворожил он ее, оставалось загадкой и для самой Ольги. После развода она и думать о нем забыла: ну, есть такой художник в городе, считает себя непризнанным гением, зарабатывая при этом портретами на пляже. Многих, особенно с Дальнего Севера, это устраивало, рисовал Эдуард прилично, выходило очень похоже.

Денег на жизнь ему всегда хватало. Хватало и на большее – на травку, которой Северин стал с некоторых пор злоупотреблять. Он обвинял мысленно в этом Ольгу: она его бросила, поэтому он и пристрастился к зелью, совершенно позабыв о том, что и бросила она его лишь потому, что не могла смотреть, как он губит себя, а бороться за него у нее сил уже не было. Чтобы биться за человека, надо его любить. Ольга же очень скоро поняла, что была просто на время ослеплена красивым мотыльком, для которого жить – значило порхать.

О бывшем муже Ольга настолько забыла, что, когда увидела его утром следующего дня после того, как проводила Оболенцева, очень удивилась.

Эдуард ждал ее, сидя за рулем новенькой шестой модели «Жигулей».

– Ольга! – окликнул он бывшую жену.

– Привет! – равнодушно бросила она, собираясь пройти мимо.

– Подожди! – остановил ее Эдуард. – Мне надо с тобой серьезно поговорить.

– О чем? Мы, кажется, уже обо всем переговорили в свое время. Хватит разговоров.

– Оля! От этого разговора зависит моя судьба!

Ольга остановилась лишь от удивления. Правда, может, к нему примешивалось и любопытство.

– Не в той позе клиента нарисовал?

– Давай я тебя подвезу, а по дороге мы поговорим. Мне очень нужен твой совет.

«Любопытство сгубило кошку».

Ольга решила прокатиться с бывшим мужем не потому, что ей так нравилось кататься на машине. Ей захотелось узнать, что за проблемы возникли у него, тем более что в городе по-прежнему шли аресты.

«Неужели Кирилл столкнется с Эдуардом?» – подумала она, и эта мысль была ей очень неприятна.

Она села в машину, и Эдуард выехал со двора. Однако поехал он не в направлении города, а в противоположную сторону.

– Ты куда? – встревожилась Ольга.

– Там пост ГАИ установили!

– А ты что, без прав?

– Права есть, но все равно я без прав! – скаламбурил Эдуард. – Сегодня там дежурит один гаишник, он на меня зуб держит.

Ольга удовлетворилась этим ответом, но все же поинтересовалась:

– А как же мы поедем в город?

– Кругом! Это на десять минут дольше, но избавит меня от нежелательной встречи.

Ольга промолчала, хотя все это ей уже не нравилось.

Но молчала она недолго.

– Ты собирался со мной посоветоваться. Тебя хотят посадить? – спросила она. – За что?

– За наркотики! Травку курил, а меня накрыли! – признался Эдуард. – Ты мне можешь помочь!

– Чем? – не поняла Ольга.

– Ты живешь сейчас со следователем из Москвы. Попроси его! Для тебя он все сделает.

– Ты с ума сошел! – по-настоящему испугалась Ольга. – Откуда ты знаешь про мои отношения с Кириллом?

Ольга даже не заметила, что косвенно призналась в том, что у нее есть какие-то отношения со следователем.

– Это мое дело, откуда я узнал, – сказал вдруг Эдуард со злобой. – Ты не ответила на мой вопрос.

– Я никогда не буду просить Кирилла за тебя! – жестко проговорила Ольга. – Во-первых, это бесполезно, во-вторых, я дала ему слово, что не буду никогда вмешиваться в его служебные дела, в-третьих…

Она смолкла, но Эдуард закончил вместо бывшей жены:

– …а в-третьих, ради меня ты делать ничего не будешь.

Он неожиданно свернул и погнал машину в горы, причем на такой дикой скорости, что полностью исключало любую попытку выскочить из машины на ходу.

Ольга со страхом ждала, когда Эдуард не справится с крутым виражом и они, ломая невысокий бордюр, рухнут туда, откуда возврата нет.

Когда Ольга увидела стоящий впереди автомобиль с характерной окраской ГАИ, она обрадовалась, решив, что теперь-то ее бывшего мужа обязательно задержат, а ее освободят.

Но Эдуард тоже увидел машину милиции и резко затормозил возле нее.

– Выходи! – приказал он не терпящим возражения голосом. – Пусть тебя везут в город вот эти блюстители порядка.

Ольга, не подозревая ничего дурного, спокойно вышла из машины и направилась, как она думала, к гаишникам.

Но вместо них она увидела Цвяха, который когда-то лично угрожал ей всеми карами, если она не ляжет в постель с тем вельможей, которому она, как на грех, очень понравилась. Рядом с ним, гнусно ухмыляясь, стояли Амбал и Битюг. Этих она тоже хорошо знала.

«Ловушка! – мелькнула у нее мысль. – Надо бежать!»

Она бросилась обратно к машине Эдуарда, но дверь оказалась закрытой наглухо.

– Открой! – закричала Ольга в ужасе. Но Эдуард ей в ответ показал фигу.

Ольга попыталась убежать, но Амбал с Битюгом перекрыли ей путь к отступлению. Они медленно с двух сторон приближались к ней, плотоядные улыбки делали их похожими на неизвестных науке зверей.

Ольге ничего не оставалось, как подойти к Цвяху и спросить прерывающимся от ненависти голосом:

– Что вам от меня нужно?

– Поняла, что тебя катали не просто так? – ухмыльнулся Цвях.

Он достал из «дипломата» лист бумаги с отпечатанным текстом.

– Придется подписать вот эту бумагу, и ты свободна! – сказал он, протягивая лист. – На свободу с чистой совестью!

Ольга машинально взяла протянутый ей лист и прочитала текст. Ужас охватил ее. Она даже почувствовала, как побежали по спине мурашки.

Это было заявление в прокуратуру СССР, в котором Ольга обвиняла Оболенцева в том, что он склонил ее угрозами к сожительству, что она была вынуждена даже делать от него аборт, потому что, узнав о будущем ребенке, следователь заставил ее пойти к врачу. В конце заявления Ольга просила Генерального прокурора принять самые строгие меры по отношению к негодяю и развратнику.

Прочитав «собственное» заявление, она разорвала лист с текстом на мелкие клочки и бросила их на ветер, который тут же унес их в пропасть.

Цвях невозмутимо, словно того и ждал, достал второй такой же лист бумаги.

– Либо ты подписываешь, либо…

– Не-е-ет!.. Ни за что! – отрезала Ольга.

– Либо ты подписываешь, либо… – и подняв голову Цвях кивнул Амбалу и Битюгу.

Те мгновенно, будто всю жизнь только этим и занимались, схватили Ольгу и сорвали с нее кофточку и лифчик.

Ольга отчаянно отбивалась от сильных и цепких рук бугаев, но ни крики ее, ни отчаянные попытки вырваться ей не помогли.

Цвях нагло схватил ее за груди и спросил:

– Будешь подписывать? А то мы тебя сейчас втроем трахнем, – и добавил, ухмыляясь: – А четвертым будет твой бывший муж. Говори, будешь подписывать?

Ольга вырвалась и подбежала к краю обрыва.

– Давай, давай прыгай! Это хорошая идея! Мы всё на Оболенцева и свалим. – Цвях рассмеялся, не сделав ни малейшего движения, чтобы остановить ее.

Ольга, прикрывая руками голые груди, попятилась назад.

Цвях невозмутимо протянул ей второй лист бумаги.

– В Угличе – Гоголя, три, квартира десять – живет сестра твоя Лидия с двойняшками. Уйдут дети в школу, и… потом долго их могут искать… Поняла, идиотка?

Ольга обессиленно опустилась на землю и, обливаясь слезами, подписала протянутое ей заявление.

– Мразь!.. И подохнешь как мразь!.. – сквозь рыдания произнесла она, бросив подписанный лист и ручку на землю.

Цвях молча поднял ручку и заявление. Стряхнув с листа бумаги пыль, он аккуратно положил его в «дипломат» и, подойдя вплотную к Ольге, скомандовал Амбалу:

– Изобрази нас на память.

– Слушаюсь! – ответил Амбал.

Цвях, ни разу не взглянув на свою жертву, отправился к машине.

Лишь садясь в автомобиль, он крикнул ей:

– Вякнешь слово, отправлю фотографию твоему хахалю. Мы его сюда не звали! За что боролся, на то и напоролся!

Амбал, жадно взглянув на полуголую Ольгу, сказал Цвяху:

– Давай ее трахнем! Чего добру пропадать?

– Глохни, пацан! – рявкнул тот на него. – Ну ее, баб много, а служба у нас одна. Поехали.

И они укатили, оставив Ольгу наедине с бывшим мужем.

Ольга, надев на себя порванную кофту, шатаясь, пошла по шоссе в город. Эдуард подъехал к ней и усадил в машину. Ольга не сопротивлялась.

– У меня другого выбора не было! – оправдываясь, заявил он. – Не хотел пять лет получать за травку. А у тебя язык как был злым, так и остался. Только теперь сама себя ужалила. Сурово они с тобой обошлись, но их тоже можно понять. Каждый за себя.

– Молчи… – сквозь слезы простонала Ольга. – Лучше бы ты меня убил!

– Ха-ха-ха! – саркастически засмеялся Эдуард. – Идти под вышку дураков нет. Да и смерть твоя была бы им только на руку. Будь уверена, они постарались бы свалить ее на Оболенцева.

– И фамилию знаешь? – удивилась Ольга, постепенно приходя в себя.

– Просветили! Ты опаздываешь?

– Опаздываю! – обреченно произнесла Ольга и как-то заговорщически посмотрела на бывшего мужа. Тот прибавил скорость.

Впереди показался крутой поворот. И когда Эдуард собрался лихо повернуть направо, Ольга неожиданно для него рванула руль на себя, и машина, сломав бетонное ограждение, полетела в пропасть…

На самом верху

На этот раз по красным ковровым дорожкам холодных державных коридоров в кабинет Надеинова Оболенцев прошел без малейшей задержки.

Едва он появился в приемной, секретарь Надеинова сообщила, что его ждут.

Хозяин кабинета встретил Оболенцева очень приветливо. Ему нравилось, как работал этот следователь по особо важным делам. Те материалы, которые он предоставил в прокуратуру Союза, были подобны бомбе.

– Как вы и предполагали, Майер проявил излишний педантизм, – не договаривая до конца, спокойно сказал Надеинов после обмена приветствиями.

– На то он и Майер, – также невозмутимо ответил Оболенцев, уже догадываясь, о чем пойдет речь. – Интересно сравнить, насколько его рассказ отличается от того, что он мне наговорил.

– Если и отличается, то в очень незначительных деталях. Я вам только конец покажу. У вас еще будет достаточно времени изучить его полностью.

Надеинов включил монитор. На экране показался Майер. За его плечами виднелись небоскребы Нью-Йорка. Еолос его звучал ровно, хотя было видно, что он нервничает:

«…Таким образом, гражданин прокурор, я изложил все, что мне известно об этой мафии, ее структуре, связях. Ерустно сознавать, что они тянутся от насильников и грабителей, убийц и воров к более высоким представителям власти. Что еще я могу добавить к сказанному?.. Постараюсь как можно скорее выслать вам показания своих земляков, эмигрировавших в Штаты. Знаю, что никакой доказательной силы они у вас не имеют. Но, может, хоть в чем-то помогут вам сориентироваться. Да хранит вас Бог, гражданин прокурор!»

Четкое изображение сменили прыгающие полосы. Надеинов выключил монитор и подошел к столу, на котором была разложена схема связей лиц, проходивших по делу. За это время схема разрослась и напоминала огромную паутину с множеством больших и малых пауков.

– Итак, операция «Империал» материализовывается, – утвердительно и четко произнес Надеинов.

– Обратите внимание, – Оболенцев взял карандаш и стал им водить по схеме, – тандем Борзов – Багиров был взаимовыгодным: милиция прикрывала коррупцию в системе общепита и продторга и в то же время использовала партийную крышу для незаконного обогащения.

– То, что интендантское ведомство исконно воровское, – это не новость. Об этом еще Петр Первый писал, требуя платить им меньше других. Но как в захребетники попали руководители местной партийной организации, органов внутренних дел и, судя по всему, таможни?

– Проще простого! Прежде всего: отсутствие всякого контроля, круговая порука, вседозволенность, умноженные на высокое покровительство и низкие моральные качества лиц, случайно прорвавшихся к власти.

– Ну, а как же юношеский Манифест Коммунистической партии?

– Это не закон Архимеда! Поэтому даже преданные ему партийные лидеры не очень-то верят в эти идеалы.

– Та-ак… – Надеинов оторвал глаза от схемы и вновь посмотрел на Оболенцева. – Откуда Борзов попал в горком?

– Из комсомола.

– Он местный?

– Родился и вырос в Черноморске. В школе дважды оставался на второй год и получил аттестат зрелости исключительно за счет общественной активности: начал с барабанщика пионерской дружины. Затем сразу – горком комсомола: от инструктора до первого секретаря. Умеет подбирать способных людей и выезжает на этом.

– Достаточно!

– Простите, Виктор Сергеевич, еще одна примечательная деталь. Из свидетельских показаний известно, что на городской отчетно-выборной конференции комсомольцы «прокатили» Борзова, но его выручил Липатов – он фактически принудил фальсифицировать результаты тайного голосования.

– Липатов… Будьте осторожнее в выражениях… – Надеинов вышел из-за стола, взял в шкафу Советский энциклопедический словарь и, отыскав нужное место, прочитал вслух: – «Липатов Егор Сергеевич, 1915 года рождения, сов. гос., парт, деятель. Герой Соц. Труда (1975). Член партии с 1939. С 1967 – пред. Черноморского облисполкома. С 1975 – 1-й секретарь обкома. Член ЦК КПСС с 1973. Депутат Верховного Совета СССР с 1970». – Он с шумом захлопнул словарь. – Понимаете, с кем вы меня столкнули лбами?

Оболенцев выдержал взгляд Надеинов а.

– А Ольга Северина – тоже местная? – спокойно поинтересовался Надеинов, не сводя глаз с Оболенцева.

– Я обязан отчитываться о своей личной жизни? – без вызова, ровным голосом спросил Оболенцев, заранее зная ответ.

– Обязаны, таковы наши правила. Так что готовьте объяснение и… и ходатайство о лишении Борзова депутатской неприкосновенности…

В огромном кабинете, отделанном светлым деревом, в высоком кресле, больше напоминающем трон, сидел разъяренный Липатов и барабанил пальцами по подлокотнику. На стенах, друг напротив друга, висели в дорогом багете портреты Ленина и Брежнева. На пустом полированном столе стояла большая хрустальная ваза с роскошным букетом только что срезанных высоких роз. В нишах встроенных шкафов блистали девственной незапятнанностью корешки многочисленных томов классиков марксизма-ленинизма. Горчичного цвета огромный ковер закрывал весь пол кабинета и скрадывал звуки шагов. Массивные кресла в тон ковра готовы были принять участников собрания в этом кабинете властных единомышленников.

Осторожно прикрыв за собой дверь, в кабинет с видом побитой собаки вошел Борзов. Переминавшийся с ноги на ногу, бледный и несчастный, он выглядел очень плохо. Краше в гроб кладут.

– Доигрался? – злобно бросил Липатов и сам себе ответил: – Доигрался! Стоишь, дрожишь… Мало было вам госдачи!.. Дворец построил, мерзавец!

– Это – тетка моя! Я лишь помог…

– Теткой прикрылся и решил, что спрятался? – зловеще захохотал Липатов. – На тетку записал!.. Идиот! От партии утаил! Надо же, одних продуктовых наборов нахапал на сорок пять тысяч. Куда только влезло?! – Задыхаясь от гнева, Липатов встал, налил в стакан боржоми и, выпив его, стал большими шагами мерить кабинет.

– Егор Сергеевич, вы же знаете, как кто из Москвы приедет, я первым делом на «Белой даче» «заряжал» холодильники коньяком, икрой, балыками… Вы же сами велели!

– Врешь, крохобор! – прервал его Липатов. – С Томкой сами на пару обжирались! Прохиндеи!.. Думал, что кругом дураки, ничего не понимают!

– Егор Сергеевич, послушайте… – Голос Борзова сорвался.

– Вон! Видеть тебя не желаю! – Липатов отвернулся от Борзова и показал ему рукой на дверь.

Борзов бухнулся на колени.

– Простите великодушно, Егор Сергеевич! – простонал он. – Можно еще все поправить. Есть же выход!

– Какой?

Предусмотрительно не вставая с колен, Борзов тихо прошептал:

– Позвоните Леониду Ильичу… Я же не для себя старался… На «Белую дачу» многие из его окружения приезжали… Не понравится это Леониду Ильичу, если вдруг без его ведома где-то всплывет…

Липатов брезгливо посмотрел сверху на Борзова и, ничего не говоря, пошел к окну. «Борзов, наверное, прав, – думал он. – Доложить надо. И хвост заодно этому законнику из прокуратуры Союза прижать. А то, чего доброго, всех перемажет. Да если эта информация поступит к генсеку не от меня, а из другого источника, – и мне конец».

Воспользовавшись паузой, Борзов встал с колен.

Липатов, вспомнив о присутствии Борзова, оглянулся и рявкнул:

– Ты все еще здесь?

– Помогите, Егор Сергеевич, – опять заканючил Борзов, чувствуя, что Липатов будет на их стороне. – Мы же ваши до конца.

– Худшего комплимента ты мне не мог сказать! – заявил Липатов. – Получается, что у меня одни безмозглые крохоборы работают. Ладно, иди!

Поклонившись низко в пояс Липатову, Борзов вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Какое-то время Липатов стоял и тер виски, будто соображал, с чего ему начинать. Затем подошел к окну и дернул за витую шелковую веревку. Присборенные атласные шторы разлетелись в стороны. Комната наполнилась ярким светом.

От предчувствия предстоящей борьбы его хищное лицо даже помолодело. Несколько раз глубоко вздохнув, он опять закрыл шторы и, сев на свой трон, решительно снял трубку телефона ВЧ, на диске которого красовался бронзовый герб СССР.

– Константин Устиныч! – радушно воскликнул Липатов, словно минуту назад не он, а кто-то другой метал громы и молнии. – Доброго здоровья! Липатов беспокоит… Спасибо, уложимся в сроки… Замечательно вы сказали – хлеб всему голова!.. Я что? Да вот, Константин Устиныч, надо потолковать с Леонид Ильичом. Понимаете, в здравнице нашей секретарь горкома… Нет, из молодых, вы его не знаете. Он, дурень, дачу себе отгрохал, а союзная прокуратура тянет с нас жилы. Им только зацепку дай, не отвяжутся… В городской совет тут на него целую «реляцию» представили… Да, понятно, что сукин сын, тут нет вопроса. Но они творят черт-те что, собирают компромат на партийных и советских работников!.. Недужит, говорите? Ай-яй-яй!.. Добре… Добре, в четверг вылетаю! – оживившись, заключил он.

Липатов аккуратно положил трубку и, зловеще улыбаясь, довольно потер руки.

«Ну, теперь Костя накрутит нашего «бровеносца в потемках», – радовался он. – Получит эта прокурорская братия по первое число. А то совсем обнаглели – представление о лишении секретаря горкома партии депутатской неприкосновенности направили в исполком, даже не поставив меня в известность! Сволочи, авторитет партии подрывают!»

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев стоял у окна в своем рабочем кабинете и любовался милым его взору кремлевским пейзажем. Он любил этот кабинет больше, чем тот, что был у него на Старой площади. К старости он стал очень сентиментальным, часто вспоминал Днепропетровщину и свою матушку, которая свято верила в Господа бога и держала у себя в комнате множество икон. Золотые купола кремлевских храмов напоминали ему о ней и не столько умиротворяли его, сколько давали возможность прикоснуться к вечному, почувствовать свою богоизбранность. После таких минут он всегда становился тверже и даже решительнее.

– Надеинов ожидает… – открыв дверь, напомнил помощник.

– Давай его… сюда! – приказал Брежнев, не отрываясь от окна.

Когда Надеинов зашел в кабинет, он, не меняя позы, указал рукой, что ему следует подойти поближе, и старчески шамкающим голосом, прерываясь через каждые несколько слов, заговорил:

– Это, значит, вы!.. Работали у нас в Центральном Комитете партии и… ничему здесь не научились… Партии нужно, чтобы массы гордились завоевателями развитого социализма… свято верили в наши идеалы. Вы же пытаетесь встать над партией… Забыли слова Ленина, что для нас, большевиков, закон – мера… политическая… А в заключение вам скажу… Мы никому не позволим… терроризировать партийные кадры, подрывать их авторитет в широких массах… возрождать то, что партия осудила и с чем покончила… Вы свободны…

Надеинов не стал ни слова говорить в свое оправдание, поскольку это было бесполезно. Решение в таких случаях выносилось заранее, было окончательным и обжалованию не подлежало. Да и оправдываться сейчас, по его глубокому убеждению, значило бы унижаться. Он догадывался, почему все зашевелилось. Восковое лицо вождя, его шамкающая, прерывистая речь без слов говорили о том, что дни жизни Брежнева сочтены и началась агония, «подковерная» борьба за власть. В этом случае пойдут в ход все недозволенные приемы. Сдавать и компрометировать своих сторонников сейчас не будет никто. И уж наверняка клевреты генсека сделают все, чтобы, консолидировав свои ряды, удержаться у кремлевского штурвала.

Надеинов повернулся и, даже не прощаясь, вышел из кабинета. И хотя он давно был готов к такому разговору, сердце его все же сжалось от обиды за свое дело.

«Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло!» – вспомнил он народную пословицу.

Выйдя у Спасских ворот на Красную площадь, Надеинов остановился. Взглянув на стоявшую за собором Василия Блаженного служебную черную «Волгу», он повернулся и с отрешенным видом пошел в противоположную сторону. Пересекая Красную площадь, покосился на Мавзолей, около которого в это время под звон кремлевских курантов менялся караул, и вспомнил прерывистую, шамкающую речь генсека. «…Вы же пытаетесь встать над партией… Забыли слова Ленина, что для нас, большевиков, закон – мера… политическая…» Сердце заныло еще больше.

Пройдя Исторический музей, Надеинов, не замечая ничего вокруг, стал спускаться в подземный переход. Преследовавший его старческий голос то исчезал, то вновь возникал, а обрюзгшее лицо Брежнева, стоявшее перед ним, постепенно таяло, превращаясь в голый череп.