Текст книги "Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 37 страниц)

Восточный Афганистан
27 июня 1988 года

Река круто поворачивала на юг, в сторону синеющего на горизонте хребта и уходила на запад, упираясь в сумеречное закатное небо.

Сарматов тщательно сверил показания компаса с картой.

– Мужики, мы на финишной прямой – до наших блокпостов километров семьдесят по сплошной «зеленке». Отдыхаем или врубаемся в нее? – спросил он.

– Отдохнем, когда сдохнем! – ответил Бурлак.

Алан согласно кивнул головой.

– А ты, полковник, что скажешь? – дернул он за руку американца. – Передохнуть не желаешь?

Тот поднял закованную в наручник руку:

– Какие могут быть желания у пленного?

– Да ладно тебе! – Сарматов бросил на американца косой взгляд: – Дорогой сэр, если ты мне дашь слово офицера, что не будешь выкидывать фортели, то я сниму…

– Нет! – перебил его американец. – Такого слова я тебе не дам, майор! И если ты не дурак, то сам поймешь, почему!

– Спасибо, полковник! – кивнул Сарматов и, подумав, добавил: – Ну что, врубаемся в «зеленку», мужики!

Серп месяца освещает заросли мертвенным голубоватым сиянием. Откуда-то из чащобы доносятся непривычные, резкие звуки: то трубный клич самца-оленя, то уханье филина, то шакалий лай. Все это заставляет измученных людей вздрагивать и хвататься за оружие.

– Ну и жарища! – проворчал идущий следом за американцем и Сарматовым Бурлак. – На экваторе такой не было!

– Дождь, ливень будет! – сказал американец. – Мои ребра, перебитые во… во Вьетнаме, говорят мне об этом.

– Сармат, а он что, хорошо русский понимает? – спросил Бурлак.

– Полковник, капитану кажется, что ты хорошо понимаешь по-русски, – поинтересовался Сарматов.

– Я немного учил русский в Принстоне, – с заметным акцентом по-русски ответил тот. – Надо знать язык и культуру противника.

– Дождь точно будет! – внимательно посмотрев на него, произнес Сарматов. – Мои ребра, в Анголе перебитые, тоже ноют… А что, полковник, жарко было во Вьетнаме? Хорошо вам там вломили?!

– Мы действительно проиграли эту войну! – согласился американец. – Но вы здесь повторили наши ошибки…

– Какие, например?..

– Ну, например, не приняли в расчет стереотип национального поведения и психологию афганцев.

– Не так все просто! – пожал плечами Сарматов. – Мы здесь, в Афгане, для того, чтобы исламские фундаменталисты от Ирана до Пакистана и индийских штатов Джамму и Кашмир не соединились в одно целое. Мы разрезали их… Соединившись, они замахнутся на нашу Среднюю Азию, нам тут не до их психологии, хотя учитывать ее, конечно, надо.

– Но вы же терпите поражение, Сармат.

– А нам никто и не ставил задачи кого-то здесь в Афгане победить.

– У некоторых наших генералов сходная точка зрения на эту войну. Но они молчат, потому что ваши танки в суточном переходе от персидской нефти.

Сарматов усмехнулся:

– Воссоединившимся исламистам будет проще простого создать ядерное оружие, и что тогда будет с вашей персидской нефтью, полковник?!

– Пусть об этом болит голова у политиков! Ты же сам сказал, что мы с тобой лишь «пыль на сквозняках истории»!

– Да уж! – откликнулся Сарматов. – Портрет этой дамы, как известно, пишется кровью… В чем в чем, а в крови мы с тобой по самые яйца!..

– Человек зачинается в желании, рождается в крови и живет в скверне! – вздохнул американец. – Чтобы делать нашу грязную работу, надо примириться с этим, майор!.. – Меняя резко тему разговора, он вдруг спросил: – После самума ты говорил странные вещи, майор. Что ты хотел сказать тогда?

– Я уже не помню, о чем я тогда говорил, – отмахнулся Сарматов.

– Не прикидывайся, майор, дело в том, что я тоже кое-что помню. Если бы ты не заговорил на эту тему, то я подумал бы, что все это мне приснилось, но двоим ведь не может сниться один и тот же сон?!

– Что же ты раньше-то молчал? – подозрительно покосился на американца Сарматов.

– Да как-то времени для разговора подходящего не было, – пожал тот плечами. – Так что тебе напророчил тот старец?

– Чушь все это. Говорил про грядущие вселенские катаклизмы, будущее предсказывал.

– Ты думаешь, что он сумасшедший?

– Не думаю – одно из его предсказаний уже сбылось.

– Абдулло?

– Угу!

– В этой чертовщине что-то есть, Сармат! – задумчиво произнес американец. – Когда я учился в Оксфорде, мне гадала цыганка… Я сразу же забыл ее предсказания и вспомнил о них, когда они начали сбываться, а они, черт возьми, всегда сбываются с досадным постоянством!

– И это? – спросил Сарматов, через цепь наручника дергая пленника за руку.

– Да! – кивнул тот. – Она сказала мне, что в далекой стране, где живет народ гор, замкнется круг печали рода моего…

– Про казенный дом не говорила? – усмехнулся Сарматов.

– Нет. Только про дальнюю дорогу… – вторил ему американец.

Между тем на сияющий серебром серп месяца наплыли лохматые облака, и скоро «зеленка» погрузилась в темноту.

Когда внезапно над их головами бомбовым разрывом громыхнуло небо, все схватились за оружие.

– Душа в пятки ушла! Думал, что это «духи» в нас фугасом звезданули! – выдохнул Бурлак.

Ливень обрушился с неба вместе с бешеными порывами ветра. Застонала, зашумела «зеленка», затрещала поломанными ветвями и вырванными с корнями деревьями…

Зигзаг молнии на несколько мгновений выхватил из сгустившегося чернильного мрака дуб с огромной раскидистой кроной.

– Туда! – прокричал Сарматов, показывая на гигантское дерево.

Но стоило им сделать несколько шагов, как земля ушла из-под их ног и прямо над головами с оглушительным треском раскололось черное небо, а над кроной дуба, словно удар огненного бича, сверкнула ослепительно яркая вспышка. В один миг, несмотря на ливень, пламя охватило могучее дерево от кроны до ствола.

Сарматов поднял с земли американца и возбужденно прокричал:

– Бог милостив!.. Он почему-то не захотел превратить нас в пепел!..

– Значит, мы не совсем пропащие! – ответил тот.

При вспышке очередной близкой молнии Сарматов успел засечь в глубине «зеленки» ствол какого-то поваленного дерева. Осторожно, стараясь не спотыкаться в темноте, бойцы быстро добрались до него и укрылись под его широченным – в три обхвата – комлем.

– Утро вечера мудренее, мужики, всем отбой, а я вас покараулю! – сказал Сарматов, пристегивая американца к толстой ветке дерева.

Бурлак и Алан привычно привалились спинами друг к другу и мгновенно заснули, а Сарматов, опершись на автомат, пристально смотрел сквозь ливневые потоки на горящий неподалеку старый дуб… И постепенно, сквозь вспышки молний, сквозь мрак афганской ливневой ночи, возникла перед ним залитая солнечным светом комната и женщина с распущенными по плечам русыми локонами.

– Что бы ни случилось с нами, помни, мы одной крови!.. – шептала она, склонясь над ним. И он видел, как в ее прекрасных глазах стояли еще не выплаканные слезы скорой разлуки.

– Я буду помнить об этом всегда, пока жив, – клялся он, глядя в ее грустное лицо.

* * *

– Сармат! – раздался за спиной майора голос американца, вырывая его из прошлого во мрак ливневой афганской ночи, бликующей пламенем горящего дуба и оглушающей какофонией бури. – Сармат! – повторил американец. – Тогда ведь тоже был дождь… Помнишь?

– Когда?

– Тогда, в сельве…

– Опять ты за свое?

– Может, все-таки расскажешь, как вы сумели. Дело прошлое… Все тропы в сельве были заминированы, не подобрались же вы в аквалангах по кишащей кайманами реке?!

– Не переоценивай наши скромные возможности, полковник! – усмехнулся Сарматов.

– Убежден, там сработал ты, Сармат! – продолжал упорствовать американец. – Я теперь, где хочешь, узнаю твой почерк!

– А я вот не убежден! – перебил его Сарматов. – Все-то тебе нужно знать – зачем, полковник?!

– Как говорят некоторые считающие себя остроумными люди: «Если изнасилование неизбежно, надо хотя бы расслабиться и получить удовольствие», – ухмыльнулся тот. – Пользуясь вынужденным путешествием, пытаюсь составить психологический портрет своего постоянного противника.

– Ну и как? Есть успехи?

– Не скажу, что очень большие… У тебя в башке дьявольская мешанина из идеализма, романтизма, религиозности, атеизма и еще чего-то непонятного, а потому притягивающего… Мистицизм какой-то, что ли?..

– Тот, кто послал меня за тобой, обратил внимание: там, где я, там и ты, полковник! – обернувшись, заметил Сарматов. – Может, говорит, это твоя судьба за тобой по белу свету рыщет, Сармат?..

– А почему не наоборот?.. – заинтересовавшись этой мыслью, спросил американец.

– Может, и наоборот. Судьба – она что кошка драная! Схватишь за хвост – в руках лишь шерсть остается! Давай спи, дорогой сэр, не известно, какой финт она завтра выкинет!

* * *

Буря и ливень прекратились так же внезапно, как и начались. Уползли в сторону предгорий ворчливые тучи, а в чащобу несмело пришли предрассветные сумерки. Сарматов с сожалением посмотрел на спящих Алана и Бурлака, прикорнувшего рядом с ними американца. Чтобы оттянуть время подъема, он начал заворачивать штанину, хмуро глядя на распухшее от укуса колено. От этого занятия его оторвало шумное хлопанье крыльев и рассерженное щелканье клюва севшей напротив совы.

– Подъем, мужики! – скомандовал он и показал на птицу вскочившим Бурлаку и Алану. – Хозяйка требует освободить хату…

Алан потянулся к сове, но та еще сильнее захлопала крыльями и, возмущенно вереща, сорвалась с ветки и села на ствол прямо над американцем. Тот открыл глаза и резко, бросив в стороны руки, вскрикнул, затем с недоумением посмотрел на наручники, приковавшие его к ветке дерева.

– Дьявол! – выдохнул он. – Приснилось, что дома…

– Сочувствую, полковник! – отозвался Сарматов.

– Иди ты в задницу! – огрызнулся американец и начал к чему-то внимательно прислушиваться. – Милях в двадцати отсюда идет бой! – уверенно произнес он и показал рукой на запад.

– Гром это, – неуверенно возразил Сармат.

– Такого грома я во вьетнамских джунглях во как наслушался! – ответил американец, чиркая ребром ладони по горлу.

Прорвавшиеся сквозь кроны деревьев снопы солнечных лучей подчеркивали мрачный сумрак «зеленки» и ее непроходимую глухомань. Идти становилось все труднее и труднее, порой даже приходилось прорубать проходы в сплошной стене зарослей при помощи ножей. Местами башмаки погружались в зловонную жижу, и группа меняла направление движения и возвращалась назад, ориентируясь по звукам далекой артиллерийской канонады. Солнце тем временем поднималось все выше, усиливалось испарение, и люди все чаще и чаще останавливались, чтобы отдышаться.

– Блин, в гробу я видал такую баню! – проворчал Бурлак. – Что ни говорите, в чукотский мороз легче дыш-ш-ш-ш… – вздохнул он и замер на полуслове, чтобы через миг прошептать ставшими непослушными, будто жестяными губами: – П-п-полковник, с-сто-ять, б-б-блин!

На уровне головы Сарматова, нацелившись прямо ему в висок ядовитым жалом, распустив капюшон, свисала с поросшего мхом ствола дерева шипящая матерая кобра. Нож, брошенный Бурлаком, сверкнул в нескольких сантиметрах от головы американца и пришпилил змею к стволу дерева. Шумно выдохнув, Бурлак опустился на траву.

– Неплохо! – как ни в чем не бывало, сказал Сарматов, прикидывая расстояние от себя до змеи. – Запросто можешь в цирке с этим номером выступать.

Бледный как полотно американец пожал широченную ладонь Бурлака и восхищенно протараторил:

– Ол райт, Бурлак! Я буду рассказывать про тебя мой беби в Америка!

– Я чего? – смутился Бурлак и кивнул на Сарматова. – Это все командир! Он мне руку ставил…

Отдыхать было некогда, и уже через несколько минут бойцы продолжили свой трудный путь. И снова ножи прорубали сплошную стену зарослей. Прислушиваясь к звукам приближающейся канонады, все работали с особым остервенением. Наконец зеленая стена закончилась и взорам путников представилось сплошное море белесого тумана.

– Хаутов! – приказал Сарматов. – Проверь, куда это нас занесло! Отсюда не видно – низина это или болото… В случае чего крякай по-утиному!..

– Есть! – ответил Алан, скрываясь в тумане. Утиное кряканье неслось то с одной стороны, то с другой, и, когда неожиданно сбоку появился из тумана Алан, Бурлак вздрогнул и вскинул пулемет.

– Отставить! – бросил Сарматов. – Своих не узнаешь?!

– Фу, блин! – выдохнул Бурлак. – Нервы ни к черту, командир!..

– Слева от нас минное поле, – докладывал тем временем Алан. – Мины новые, наши! Справа, по краю болота, дорога. На ней следы танковых гусениц. В кишлаке засели «духи». Наши охватили его. И лупят.

– Чес! – пожав плечами, сказал Бурлак.

– Что такое чес? – спросил американец у Сарматова, но ответа не получил.

– Идем по дороге! – решил майор и предупредил: – Смотреть под ноги – они могли и там громыхалок натыкать!

Над болотом и над разбитой танковыми гусеницами дорогой висел клочковатый туман. Впереди темным пятном маячила настороженная фигура Алана, позади шагал постоянно оглядывающийся и прислушивающийся Бурлак.

Сарматов показал американцу, идущему рядом, на дорогу:

– Танковые следы оплывшие… В дождь под шумок кишлак окружили.

– Почему хромаешь? Ногу подвернул? – неожиданно спросил американец.

– У Абдулло зубы ядовитее, чем у кобры! – усмехнулся Сарматов. – Ничего, в медсанбате почистят, погладят и… к стенке поставят.

– К стенке? – удивленно глянул на него американец.

– Я о другой стенке! – улыбнулся Сарматов, но улыбка почти сразу сползла с его лица. – Хотя в России от сумы и тюрьмы не зарекаются. Группу-то я положил, полковник.

– Ты не должен отвечать за глупость политиков.

– А кто должен?

– Я разведчик, Сармат, ситуация мне ясна! Боясь конфликта с Пакистаном и срыва Женевских переговоров, Кремль не дал Лубянке завершить операцию по разработанному ранее плану.

– Это-то и мне понятно! – кивнул майор. – Кто бы вот только мне сказал: в чем именно заключается государственная важность данной операции?!

– Ну как же! Кремль и так уже получил немыслимый подарок! – зло усмехнулся американец. – В том кишлаке вы, уважаемый майор, ликвидировали будущее коалиционное правительство Афганистана.

Сарматов бросил на американца удивленный взгляд.

– Мы потратили кучу долларов и годы, чтобы примирить непримиримых, – продолжил тот. – Но с неба спустился майор Сарматов со своими «архаровцами» и…

– И?..

– И придется начинать все сначала.

– Полковник, неужели ты всерьез веришь в то, что у вас выйдет из этого что-нибудь путное? – заметил Сарматов.

– Представь себе, да! Вы рано или поздно уйдете, и здесь начнется кровавая борьба за власть между группировками моджахедов. Примирить их могут лишь ислам и законы шариата. Ислам возрождается во всем мире, он перехлестнет и через вашу границу, учитывая этническую общность народов здесь и у вас…

– Лихо! – воскликнул Сарматов. – Стало быть, вы платите и заказываете музыку? На чужом горбу в рай? Контролируя исламистов, рассчитываете в будущем подобраться к среднеазиатской нефти, газу, урану, золоту и главное – без прямого военного контакта ваших «зеленых беретов» с нами, грешными? В таком случае, полковник, ваши доллары работают не на будущее афганцев, а на будущую кровь, в том числе и нашу, русскую.

– Мир жесток! – пожал плечами тот. – Вы тоже здесь не благотворительностью занимаетесь.

– Но согласись, что это большое свинство решать проблемы между нами за счет других народов.

– Соглашаюсь! – кивнул американец. – Но такова тяжкая поступь истории, а у нее всегда виноваты побежденные.

– А ты циник, полковник!..

– А нам с тобой ничего другого не остается, Сармат! – ответил тот.

Из тумана донеслось тревожное утиное кряканье. Все застыли, напряженно всматриваясь в туман. Из него, пятясь, появился Алан. Он прислушался к чему-то и вдруг, махнув им рукой, бросился в болотину. Сарматов и Бурлак последовали его примеру, увлекая за собой американца в зловонную, вспухающую сероводородными пузырями болотную жижу.

Укрывшись за торчащими из воды корягами, Сарматов поднес к горлу американца нож.

– Пикнешь, полковник, не взыщи! – шептал он, вглядываясь в туман, из которого доносились тяжелый топот и рев верблюдов, мычание коров, блеяние коз и овец.

На дороге постепенно появилось из тумана стадо, впереди которого крутились несколько вооруженных всадников-погонщиков. Сразу же вслед за стадом на дорогу выползли нагруженные домашним скарбом повозки, за которыми бежали люди, в основном женщины, дети и старики.

– Чес! – прошептал Бурлак. – Слава богу, хоть детишкам и бабам дали уйти!

– Тихо! – приложил палец к губам Сарматов.

Дождавшись, когда караван скроется в тумане и стихнут голоса беженцев, Сарматов подтолкнул американца к берегу.

– Молодец, полковник! – обронил он. – Не дал грех на душу взять…

– Неужели ты бы меня прирезал, Сармат? – спросил тот.

– А ты как думаешь?

Американец помолчал, глядя на рваную пелену тумана, потом обернулся к Сарматову:

– Думаю, что прирезал бы.

– Сармат! – раздался крик Бурлака.

Майор резко повернулся и увидел, как с берега, скаля зубы в зверской ухмылке, на них смотрел человек в чалме. Он радостно, мстительно смеялся и даже слегка пританцовывал, переводя ствол автомата то на Бурлака, то на Сарматова. Наверняка в следующее мгновение он бы начал стрелять, но, увлеченный своими кровавыми планами, афганец не заметил появившегося за его спиной Алана. Нож, брошенный Аланом, вошел в его спину, и, выронив автомат, афганец свалился лицом вниз, в болотину.

– Уф! – выдохнул Бурлак. – Откуда взялся этот чувырлик?!

Затолкав труп под корягу, они торопливо покинули это место и зашагали навстречу канонаде, в которой уже ясно различались звуки автоматных и пулеметных очередей.

Туман стал прозрачнее, «зеленка» просматривалась теперь на много метров вперед.

– Прибавьте шагу, мужики! – заторопил всех Сарматов и добавил, вглядываясь в окружающие их редкие кусты: – Хотя, похоже, там уже все закончилось…

– Да, ухать перестали! – согласился Бурлак. – Видать, всех моджахедов переухали!

Кишлак возник перед ними неожиданно, в распадке между двумя поросшими редкой растительностью холмами. Замаскировавшись в кустах, Сарматов приложил к глазам бинокль. Картину, которая предстала его взору, никак нельзя назвать жизнеутверждающей: горящие глинобитные дома, пирамидальные тополя и платаны, и лишь одна мечеть, не тронутая пожаром, скорбно возвышалась на взгорке над полыхающим кишлаком.

– Так, ребятки! – подвел итог увиденному Сарматов. – Народу там нет, топаем через кишлак и по дороге, так как наверняка вокруг громыхалки стоят.

Улицы кишлака, размолотые танковыми гусеницами, встретили их гробовым молчанием: ни лая собак, ни детского щебета, ни переклички петухов, лишь потрескивание догорающих домов и деревьев.

– Вот это вы называете чес? – спросил американец, но все отвернулись от него и молчали.

– Это называется война, полковник, – нарушил тишину Сарматов.

Он смотрел на лежащие на мокрой после ливня земле трупы вооруженных мужчин, трупы домашних животных, на горящие дома и, не скрывая гнева, бросил наконец:

– У войны, как видишь, паскудное обличье, полковник.

На пересечении двух узеньких улочек они наткнулись на лежащую в луже крови русскую куклу-неваляшку. Бурлак поднял пластмассовую куклу, покрутил ее в руках и разгневанно бросил ее на землю. С печальным звоном запаянного в нее колокольчика неваляшка откатилась в сторону. Бурлак, всхлипывая, со звериной яростью стал втаптывать куклу в грязь.

– Сколько можно?! – кричал он. – Сколько можно, а?! С-с-суки! Пидарасы! – Бурлак схватил Сарматова за грудки: – Ты мне ответь… ответь, командир, кому нужна эта война?!

Сарматов коротким резаным ударом двинул его под подбородок. Бурлак снопом повалился в грязь и зашелся в рыданиях, сквозь которые прорывались бессвязные слова:

– Не могу больше! Не могу!

В конце улочки появилась тощая фигура с белой бородой и в размотанной чалме. Алан направил в ее сторону ствол пулемета.

– Отставить! – сказал Сарматов. – Это мулла.

Старик с немигающими белесыми глазами прошел, как призрак, между ними и уже у самой мечети, повернувшись, поднял вверх худые руки и что-то выкрикнул.

Сарматов хлопнул Бурлака по спине и сказал:

– Вань, поднимайся, пошли!..

Тот встал и, глядя в сторону, пробормотал:

– Прости, командир, с резьбы сорвался!..

– С кем не бывает! – кивнул Сарматов.

Окраину кишлака они преодолели бегом.

– От кишлака подальше, мужики! – приказал Сарматов. – Вернутся жители – отыграются на нас.

* * *

Афганское солнце снова палило что есть мочи, будто стараясь испепелить этих непрошеных гостей. Бойцы бежали изо всех сил, с шумом вдыхая и выдыхая раскаленный воздух. В их воспаленных, полуослепших глазах уже плыли концентрические огненные круги, пот заливал глаза и белой солью выступал на изодранной одежде.

– Держаться, мужики! – прохрипел прикованный к американцу Сарматов. – Держаться, держаться, полковник! В Оклахоме тебя ждут дети, так что держись, мать твою!..

– Ты крейзи! Псих! – простонал американец. – Разве можно в таком темпе?!

– Что, в плен к «духам» захотелось? – оскалился Сарматов. – В последнюю минуту мы отходняк сыграем, но пока еще не вечер! Шагай, шагай, полковник, – эта дорога ведет в Оклахому!..

– Если я остановлюсь, ты ведь меня пристрелишь, да, майор?

– Мне бы очень не хотелось этого делать, полковник! – ответил Сарматов.

– Мне тоже не очень хочется умирать! – буркнул американец, прибавляя шаг и видя, как впереди них ходко шагали Бурлак и Алан.

– Очухался? – участливо спросил Бурлака Алан.

– Прав командир, – отворачиваясь, сказал Бурлак. – Гнать меня со службы надо. Погоны в сундук и завербуюсь на Чукотку!

– Почему на Чукотку?

– Родился я там. Отец там долго пахал после колымского лагеря…

– Ко мне в Дигори поедем, слушай! – воскликнул Алан. – Мама осетинские пироги испечет – пальчики оближешь! Родственники со всей страны приедут в гости!..

– В Дигори? – усмехнулся Бурлак. – А своего божьего одуванчика куда я дену?

– Вах, с нами поедет! Воздухом гор дышать будет – сто лет жить будет!

– Твоими бы устами да мед пить! – вздохнул Бурлак и, оглянувшись, озабоченно произнес: – У командира ногу-то как разнесло, но вида не подает!..

– Иногда мне кажется, что он железный! – согласился Алан.

– Мало таких мужиков осталось! – вздохнул Бурлак. – Жаль, что мы его женить не смогли, хотя, может, еще…

Договорить Бурлак не успел. Из-под его ног вырвалась ослепительная вспышка, расколовшая под ним и Аланом бурую афганскую землю…

Взрыв мины отбросил Сарматова и американца в придорожный кустарник. Не замечая боли от впившихся шипов, они с ужасом смотрели на зияющую поперек дороги, клубящуюся ржавым дымом воронку и на распростертую рядом с ней странно укороченную фигуру; второй фигуры видно не было: лишь там и тут на дороге валялись окровавленные, разорванные страшной силой комья человеческой плоти.

Издав звериный рык, Сарматов оборвал цепь наручников и бросился к распростертой на дороге фигуре.

– Алан! – со стоном вырвалось из его горла.

Там, где должна быть рука Алана, хлестала пульсирующим фонтаном кровь, на месте ног багровела большая лужа… Почувствовав прикосновение руки, Алан с трудом открыл белые от муки глаза и шепнул:

– Командир, ты не сможешь… Дай мне в руку «стечкина»… – сглотнув кровь, он продолжил: – Маме не надо… У мамы сердце… Отцу, братьям – они мужчины… Скажи: Алан воевал и умер… умер как мужчина.

Лицо Сарматова закаменело, но времени на раздумья не было. Он понимал, что каждая секунда лишь продлевает его муки. Сарматов вложил в уцелевшую руку Алана взведенный пистолет и сказал:

– Ты воевал и… и умер как мужчина, брат мой, Алан!

– Отвернись, командир! – пытаясь улыбнуться белыми губами, попросил тот.

Зажав ладонью рот, чтобы не выпустить из груди рвущийся наружу крик, Сарматов отвернулся. Через мгновение за его спиной раздался сухой хлопок выстрела…

* * *

Не оглядываясь, майор подошел к оглушенному взрывом американцу и рывком поставил его на ноги. Отстегнув с его запястья браслет наручника, он показал стволом автомата на дорогу.

– Полковник, – хрипло произнес он. – У меня больше нет возможности выполнять задание, уходи.

Американец, посмотрев в глаза Сарматова, в которых застыла нечеловеческая боль, попятился назад и вдруг выкрикнул на чистейшем русском языке:

– Варвар! В лицо не можешь!.. В спину можешь!.. Не дам тебе такой радости!.. Стреляй, сволочь!.. Стреляй, фанатик сумасшедший!

– Полковник, я русский офицер, а не палач! – ничуть не удивившись лингвистическим успехам американца, сухо ответил Сарматов и продолжил: – У меня был приказ – доставить тебя живым, и никто не давал мне приказа на твою ликвидацию. Не теряй времени, уходи, полковник! – добавил он и бросил к его ногам рюкзак. – Там продукты и деньги. Твои «зеленые», много… Попадешь к людям Наджибуллы, попытайся откупиться. Вон пулемет – возьми, кто знает, что тебя ждет…

Не сводя с него взгляда, американец попятился к дороге.

– Не поминай меня лихом, полковник! – сказал Сарматов. – Служба у меня такая, сучья!

Американец, наткнувшись ногой на пулемет, подхватил его и, передернув затвор, направил ствол на Сарматова. А тот, лишь усмехнувшись, надел на свой автомат штык-нож и, повернувшись к американцу спиной, вонзил его в бурую, спекшуюся землю.

Не сводя с него ствола, американец отошел в сторону поворота дороги, но, удалившись на некоторое расстояние, остановился и, опершись на пулемет, посмотрел на Сарматова, продолжающего копать могилу.

Вонзая в бурую землю штык-нож, майор выковыривал твердые комья, выворачивал из нее камни. Молча и сосредоточенно устраивал он последний приют для своих боевых друзей. Казалось, ничто не может вывести его из этого состояния. И он даже не повернулся, когда рядом с ним оказался в постепенно расширяющейся могиле американец. Вдвоем они углубили ее на длину автомата со штыком, потом, так же вдвоем, молча перетащили в нее все, что осталось от Алана и Бурлака. Прежде чем засыпать боевых товарищей, Сарматов перекрестился и тихо произнес:

– Прими, господи, с миром! Прими, чужая земля, прах воинов России! Вечная им память!..

Когда над Аланом и Бурлаком вырос холмик, он утоптал его, закидал ветками и травой, потом, отстегнув от пояса флягу, сказал:

– За всех вас, мужики! За всех, кто в Никарагуа, в Анголе, Мозамбике, Ливане, Сирии, в Афганистане…

Сделав глоток из фляги, Сарматов протянул ее американцу:

– По русскому обычаю, полковник…

Тот кивнул и, сделав глоток, вылил остатки ее содержимого на могилу.

Сарматов хмуро спросил:

– Чего вернулся? К тебе это уже не имеет отношения.

– Имеет! – ответил американец. – Майор, я, кажется, понял, зачем я понадобился Лубянке.

Сарматов равнодушно пожал плечами:

– Поздно, полковник!

– Советы уходят из Афганистана, и вашим позарез надо знать, кого из командиров моджахедов можно уговорить или купить, чтобы они не стреляли вам в спину. Лубянка вычислила, что цепь агентуры ЦРУ замкнута на меня, и решила получить информацию из первых рук.

– Это интересно, – заметил Сарматов и разорвал на колене штанину. – Но я уже ничем не могу помочь конторе дяди Никанора. У меня начинается сепсис, полковник! – Он кивнул на черное, распухшее колено.

– Мы должны дойти до ваших, – спокойно ответил американец.

– Мы?.. – удивленно переспросил Сарматов.

Американец, улыбаясь, протянул руку.

– Думаю, что мне наконец нужно кое-что рассказать тебе, майор! Позволь представиться – полковник Джордж Метлоу, или Егор Иванович Мятлев, ваш покорный слуга.

– Русский?..

– Настолько, что если потереть, то непременно обнаружишь татарина, как говорил великий Бисмарк.

– Невозвращенец?.. Оборотень? – скривился Сарматов.

– Мой дед, – сгоняя улыбку, ответил полковник, – хорунжий Оренбургского казачьего войска, тоже Егор Мятлев, покинул Россию в двадцатом году. Во Вторую мировую он воевал в Африке против Роммеля и получил из рук де Голля орден Почетного легиона. Они воевали за Россию, Сармат, и у меня, кажется, есть шанс помочь моей исторической Родине выйти из войны, не принесшей славы ее оружию. Я дам Кремлю информацию…

– Где гарантия, что она не будет дезой, которая еще больше затянет эту бойню? – хмыкнул Сарматов.

– Я рискую головой, Сармат. Я прагматик, как того требует моя служба, но забыть, что я русский, не могу и не хочу.

– Вот за это тебя и закатают на лесоповал, и ты никому не докажешь потом, ни вашим, ни нашим, что ты не верблюд…

– Ты пойми! – вскинулся Метлоу. – Америка добивается вашего ухода из Афганистана. Нам с тобой представилась возможность провести успешную совместную операцию КГБ – ЦРУ, поверь чутью разведчика, Сармат!

– Как говорят, если скрестить ужа и ежа, ничего путного не получится! – усмехнулся тот. – Только колючая проволока!

– Даже если мы сохраним жизнь десятку рязанских губошлепов, в этом уже есть смысл! А к лесоповалу разведчик, работающий против Советов, всегда готов.

– Почему тебе не передать информацию нашему посольству в Пакистане?..

– Без тебя мне не поверят: сочтут за провокацию ЦРУ. И… вряд ли я получу санкцию Лэнгли и госдепа на такую операцию… У нас там много таких, которые считают, что чем русским хуже, тем Штатам лучше…

– Логично! – покачал головой Сарматов. – Может, ты и прав, полковник, или как там тебя?.. Егор! Ну что же, сколько смогу шкандыбать, пошкандыбаю, а там посмотрим, казак! – с усмешкой добавил он, закидывая за плечи свой рюкзак и бросая взгляд на укрытый ветками и травой могильный холмик.