Текст книги "Прокурор идет ва-банк. Кофе на крови. Любовник войны"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 37 страниц)

– Вот что значит власть! – заметил Толмачеву поменявший к этому времени колесо водитель. – А вы – без страха!.. Без страха на улицах средь бела дня друг дружку резать будут!

– Господи, до чего людей довели! – сквозь стиснутые зубы вырвалось у того. – Не кончится добром эта перестройка, Трофимыч! Помяни мое слово – не кончится!

– Ясное дело, ничего хорошего из этого не выйдет, – спокойно поддакнул Трофимыч. – Выпускают стадо из загона, оно куда бросается? Правильно, к реке… Кто-то напьется, кто-то на другой берег переплывет, а кто-то утонет, – рассудительно продолжил он.

Москва. Госпиталь имени Бурденко
3 июля 1988 года

«ЗИЛ», едко прозванный в народе «членовозом», и черная «Волга» к подъезду госпиталя подкатили почти одновременно.

– Рад встрече, Николай Степанович, рад! – поприветствовал генерал Толмачев вышедшего из «членовоза» пожилого человека с седыми волосами, постриженными ежиком, в очках, за золотой оправой которых прятались цепкие, не по возрасту молодые глаза. – Конечно, в Кремле при всем честном народе зачитать бы указ, ну уж служба наша не для огласки… – продолжил Толмачев.

– И так уважили, Сергей Иванович! – не скрывая своего расположения к генералу, пробасил тот. – И главное, не заставили Вадима ждать, волноваться.

– Блины хороши горячими! – улыбнулся Толмачев. – Вашим зятем совершен подвиг, сказавшийся на Женевских переговорах по Афганистану. Руководство страны учло этот факт и не стало затягивать…

– Не скромничайте, Сергей Иванович! – перебил его Николай Степанович. – Если бы не вмешательство вашего брата, ходил бы этот указ по этажам до второго пришествия. Кстати, я тут на приеме в английском посольстве имел удовольствие беседовать с Павлом Ивановичем. Который раз поразился я его дару предвидеть будущее, прозорливости его, так сказать… И мысли он излагает весьма дельные…

– Как говорит наша мать, Толмачевы – народ серьезный! – засмеялся в ответ генерал.

– Серьезный! – согласился Николай Степанович. – С вами лучше на «ты» и за руку… Кстати, познакомься – это моя дочь Рита и радость моя на старости лет, внук! – улыбаясь, показал он на стоящую у машины молодую женщину и вихрастого малыша.

Опустив глаза, Рита пожала руку Толмачева и произнесла:

– Мы уже встречались с вами, Сергей Иванович, помните, в Никарагуа?..

– Как не помнить! – ответил тот и подхватил на руки малыша. – Ну, как зовут тебя, молодой человек? – спросил он, подкинув малыша в воздух.

– Тошка! – ответил тот, заливаясь смехом.

– Тошка – это Антошка, выходит?

– Не Антошка, а Платошка! Платон Савелов меня зовут!

Что-то в лице ребенка привлекло внимание генерала, и он даже отстранил его на вытянутых руках, чтобы получше рассмотреть… Вглядевшись в него, он, не в силах скрыть изумления, перевел внимательный взгляд на его мать.

Встретив этот взгляд, Рита гордо вскинула голову и еле слышно, но твердо произнесла:

– Да!..

Под растерянным взглядом генерала она подошла к отцу и громко спросила:

– Папа, что за жуткие тайны, по какому случаю сбор у Вадима?

– Наберись терпения, дочка! – обнимая ее за плечи, улыбнулся тот. – Сюрприз!.. Сюрприз, родная!..

Рита вопросительно посмотрела на Толмачева, но тот поспешно отвел глаза, заинтересованно наблюдая за выходящим из дверей госпиталя порученцем.

– Облачился, – сообщил порученец на ухо генералу.

– Ни о чем не догадался?

– Не-е! Требует следователя из военной прокуратуры и матерится как сапожник.

– Ну что ж, послушаем, послушаем! – усмехнулся Толмачев и показал всем на дверь госпиталя, давая понять, что пора заходить внутрь.

В пронизанной лучами солнца одиночной палате капитан Савелов, одетый в новенький, с иголочки костюм, из которого нелепо торчали его забинтованные руки, удивленно повернул так же плотно окутанную бинтами голову к входящим: тестю, жене, сыну, Толмачеву и его порученцу.

– Сиди, сиди! – сказал Толмачев, входя в палату, хотя Савелов и не делал попытки встать.

Вперед вырвался Тошка и, подбежав к отцу, прижался к его колену.

– Папа, покажи, сколько дней будешь здесь? – спросил он и протянул вперед растопыренные ладошки.

Савелов старательно сжал их в два кулачка своими забинтованными руками и бросил взгляд исподлобья на Толмачева.

Развернув протянутый порученцем сверток, Толмачев произнес нарочито будничным голосом:

– Товарищ Савелов, приказом Председателя КГБ СССР за успешное выполнение задания государственной важности вам присваивается воинское звание подполковник. Присвоение через звание – большая теперь редкость, так что поздравляю, Вадим Юрьевич! – и протянул Савелову погоны.

Тот покрутил их в руках и тусклым голосом произнес:

– Служу Советскому Союзу! – после чего, криво усмехнувшись, продекламировал: – «С неба упали две крупных звезды – мне на погоны…»

– Так держать, зять! – громко и радостно выкрикнул за его спиной Николай Степанович. – К маршальскому жезлу – через две ступени! Ты что, не рад, что ли? – спросил он, заметив невеселое выражение лица Савелова.

– Рад! – равнодушно ответил тот.

Адъютант протянул Толмачеву красную папку, и тот, раскрыв ее и выдержав подобающую случаю паузу, торжественно зачитал:

– Указ Президиума Верховного Совета СССР. За героизм и мужество, проявленные при выполнении специального задания, подполковнику Савелову Вадиму Юрьевичу присвоить звание Герой Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Положив на папку коробочки с орденом и Золотой Звездой, он передал ее изумленному, побледневшему Савелову. Тот, пошарив глазами по комнате, остановил взгляд на Рите, с интересом наблюдавшей за происходящим от окна. Она ободряюще кивнула мужу. Тем временем адъютант бесцеремонно проколол новенький пиджак и привинтил к нему Золотую Звезду.

Спохватившись, Савелов запоздало произнес севшим голосом:

– Служу Советскому Союзу!

– Поздравляю со званием Героя Советского Союза, подполковник Савелов! – громко сказал генерал и осторожно пожал его забинтованные руки. – К сожалению, особенности нашей службы не дают нам права на церемонию награждения в Георгиевском зале Кремля с фанфарами и юпитерами, но такова уж наша судьба…

На постель к Савелову подсел улыбающийся Николай Степанович, обняв зятя за плечи, воскликнул:

– Вадька, дорогой мой зятек, поздравляю! Поздравляю! Рад за тебя и Маргариту безмерно! Теперь я могу с гордостью говорить, что зять у меня – Герой Советского Союза!

Савелов снова встретился глазами с Ритой.

– Поздравляю, Вадим! – улыбаясь, сказала она, но улыбка ее была несколько натянута. – Теперь тщеславие твоего тестя удовлетворено на все сто!..

– Товарищи! – громко, как на свадьбе, выкрикнул капитан. – Без фанфар и юпитеров в Георгиевском зале обойтись можно, но чтобы по доброй русской традиции не обмыть ордена и погоны – без этого нельзя. Маргарита Николаевна, помогайте! Мы просто не можем обойтись без ваших умелых женских рук! – обратился он к Рите и стал выкладывать из пакетов, привезенных с собой, коньяк, шампанское, икру и прочие деликатесы.

Савелов перевел взгляд на Толмачева.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться! – хрипло произнес он.

– Обращайся! – улыбаясь, снисходительно махнул рукой тот.

– Вопрос первый, товарищ генерал: почему выполнение задания государственной важности вы называете успешным, тогда как на самом деле операция провалена. Провалена не по вине группы, а потому, что она была плохо подготовлена. Но, так или иначе, люди погибли, и задание не выполнено. А вы говорите о каком-то успехе, присваиваете мне звание и даете ордена! Почему?

– Я, признаться, ждал этого вопроса! Разумеется, это не подлежит разглашению, но… – Толмачев обвел взглядом палату. – Здесь все свои, поэтому я отвечу на твой вопрос, Вадим. Да, полностью операция не выполнена, но основная ее часть – уничтожение самых непримиримых полевых душманских командиров – выполнена полностью группой под командованием капитана Савелова.

– Громыхнуло там, в афганских горах, Вадим, а аукнулось в Женеве, на переговорах по Афганистану! – вставил Николай Степанович. – Великое дело ты сделал: «духи» в Женеве спесь поубавили! Поубавили!

– Вопрос второй! – Савелов повернулся к Толмачеву. – Почему вы думаете, что «великое дело» сделал именно капитан Савелов, а не…

Не дав ему договорить, Толмачев перебил:

– Даже если оставить в стороне Женеву, сделанное капитаном Савеловым подтверждают лейтенант Шальнов и сам командир группы майор Сарматов…

Рита негромко вскрикнула и, забыв обо всем, подалась вперед. Прижав к себе Тошку, она спросила дрогнувшим голосом:

– Майор Сарматов жив? Он жив, ну, ответьте же!

В палате воцарилась звенящая тишина, которую нарушил детский голосок:

– Мама, мамуля, кто такой майор Сарматов?

Рита не ответила, только крепче прижала к себе сына, продолжая умоляюще смотреть на Толмачева.

Тот отвел взгляд и наткнулся на колючие глаза Савелова.

– Сарматов действительно жив? Он вышел к нашим? – хрипло спросил тот.

– Вы неправильно поняли! – после паузы ответил Толмачев. – Я имел в виду донесение майора Сарматова, где он подробно описывает начальную стадию операции и дает высокую оценку действиям капитана Савелова. А что касается судьбы Сарматова… Тут много еще неясностей, требующих уточнения…

Прижав к себе мальчугана, Рита отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– У тебя есть еще вопросы, подполковник? – спросил Толмачев Савелова, отвернувшегося к стене палаты.

– Больше вопросов нет, товарищ генерал-лейтенант! – подавив спазмы, сжавшие горло, ответил тот.

– Товарищи! – попытался разрядить атмосферу Николай Степанович. – Мы уже решили, что обойтись без юпитеров и фанфар в Георгиевском зале можно, но не обмыть ордена и погоны по старинному русскому обычаю никак нельзя! Поэтому предлагаю начать!

– Прошу вас! – поддержал его порученец, успевший к этому времени умело сервировать стол.

Савелов попытался встать на ноги, чтобы подойти к столу, но ноги не слушались его, и тогда сообразительный капитан пододвинул стол к кровати. Перекинув через руку белоснежную салфетку, он, как заправский официант, налил в один бокал шампанское.

– Даме, разумеется, шампанского, а мужикам по такому случаю положена водка – один стакан на всех! – затараторил капитан и лихо свернул головку «Столичной».

– Подожди, капитан! – остановил его Савелов. – Направо по коридору кабинет завотделением, попроси у него «шила». Он мужик понятливый, всегда дает, когда очень надо…

– Что такое «шило»? – растерянно посмотрел капитан на Толмачева, надеясь, что тот даст объяснение.

– «Шило» – это спирт. Чистый, как слеза ребенка, спирт, капитан! – пояснил Савелов.

Толмачев кивнул порученцу, и тот, делано вытянувшись перед Савеловым, весело отчеканил:

– Есть доставить «шила», товарищ подполковник!

Когда он скрылся за дверью, Николай Степанович укоризненно сказал:

– Зачем ты, Вадим, неужели нельзя обойтись без этого… без твоего «шила»?!

– Нельзя! «Шило» – великая вещь! Можно, например, врезать пару кружек, а потом десантным тесаком из тела пулю выковыривать…

– Вадим, прекрати, пожалей папу! – укоризненно качая головой, обратилась к мужу Рита. Она уже успела успокоиться, лишь покрасневшие глаза выдавали ее.

– Еще можно, – не обращая на просьбу Риты ни малейшего внимания, продолжил Савелов, – над холмиком из камней выпить по глотку из фляги, остатки вылить на камни, чтобы те, кто под ними, могли там свой отходняк отпраздновать…

– Вадим! – воскликнула Рита, обвивая его шею руками, но Савелов оттолкнул ее руки и продолжил звенящим от безысходности, боли и ярости голосом:

– Великая вещь – «шило»! Со всего грязь смывает: с души, с орденов, погон, но, к сожалению, ненадолго…

– Вадим, такой праздник у тебя и у нас, а ты… – резко обронил Николай Степанович.

– Как оглоблей перепоясанный! – зло усмехнувшись, подсказал тот. – Так у нас говорил сорокалетний капитан Прохоров, у которого погоны капитанские были к плечам автогеном приварены, потому что он смел свое суждение иметь… Нет больше того капитана, дорогой тестюшка!..

С графином, наполненным спиртом, появился порученец и от порога, расплываясь в улыбке, отрапортовал:

– Ваше задание выполнено, товарищ подполковник!

– Не узнаю тебя, Вадим! Тебя вдруг будто подменили! – потемнел лицом Николай Степанович, продолжая наблюдать за тем, как его зять опускает «Золотую Звезду» и орден Ленина в наполненный спиртом стакан.

– Возможно! – усмехнулся Савелов. – Но ты пойми, что то место, откуда я попал на эту койку, чистилищем называется, папаша… Чистилищем!

– Интересно! – поджал губы тесть. – Оттого-то вы и приходите оттуда такими: спичку поднеси – вспыхнет!

– Оттого! – кивнул Савелов, передавая стакан генералу. – По старшинству, Сергей Иванович, не побрезгуйте?!

Взяв стакан, Толмачев встал и глухо произнес:

– Вадим, у нас в управлении сегодня умер один очень старый полковник, чем он занимался, вам знать не обязательно, неважно… Так вот, этот полковник всю свою службу отказывался от орденов, почестей, звезд и генеральских лампасов…

– Он был шизоид? – заинтересованно спросил Николай Степанович.

– Он был гений! – ответил Толмачев. – Он тяжести всей этой боялся… Тяжести почестей, звезд, орденов… Поздравляю, Вадим, что ты прошел чистилище достойно, не сломался!.. Желаю, чтобы и тяжесть погон, наград и почестей не сломала тебя!

– Постараюсь! Но нелегко это будет… – ответил Савелов и отвернулся к окну.

– Почему? – осведомился Николай Степанович.

– Потому… что наша действительность – сплошная помойка! – выдавил Савелов.

– Это у тебя пройдет! Просто ты много перенес, и состояние у тебя сейчас почитай что шоковое. Но время все лечит, залечит и эти раны, – тоном, которым разговаривают с непонятливыми детьми, говорил тесть. – А действительность создаем мы сами…

Савелов криво усмехнулся и перевел взгляд на Толмачева.

– Ну, чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось! – бесшабашно воскликнул тот и, выдохнув воздух, не поперхнувшись, отпил полстакана спирта и запил его водой.

– А ты, оказывается, спец, Сергей Иванович! – восхищенно заметил Николай Степанович.

– Между прочим, я свой первый орден, на корейской войне полученный, тоже спиртом обмывал, – ответил тот. – А спирт, надо сказать, у корейцев этих жуть какой крепкий! Мы его гвоздодером называли. По странному совпадению в Корее нашей разведротой командовал лихой один капитан по фамилии Сарматов. Не шучу – Алексей Платонович Сарматов.

Толмачев встретился взглядом с испуганными глазами Риты, которая инстинктивно еще крепче прижала к себе ребенка.

– Погиб тот капитан. Со связкой гранат под американский танк бросился, чтобы мы, желторотые «китайские добровольцы», живы остались, – тихо добавил генерал.

Савелов посмотрел на Толмачева, потом перевел взгляд на Риту, у которой опять подступили к глазам слезы, и, опрокинув в рот остатки спирта, опустил голову.

– Хотели праздника, а получили поминки! – окинув присутствующих осуждающим взором, буркнул Николай Степанович.

Его слова повисли в воздухе.

Пакистан
3 июля 1988 года

Тихо позвякивая удилами, мерно шагали друг за другом верблюды. Качался в такт их шагам над заснеженными вершинами близкого хребта перевернутый серп полумесяца. Таинственно мерцали на аспидно-черном южном небе крупные звезды. Неслись издалека плач и вой шакалов. Шуршала под натруженными мохнатыми ногами верблюдов бесконечная горная тропа, и старый погонщик, раскачиваясь у верблюжьего горба, пел такую же бесконечную, как дорога, жалостливую песню, кидая время от времени сонный взгляд на притороченные к лохматому верблюжьему боку носилки, к которым был привязан забинтованный с головы до пят человек. Иногда старику-погонщику казалось, что человек уже не дышит, но потом он замечал поблескивающие в прорезях бинтов, устремленные к звездному небу глаза и успокаивался.

– Мутталиб-ака, когда же Пешавар? – раздался голос погонщика верблюда, который шествовал позади.

– На повороте – карагач, – прервал пение старик. – От него до города ровно два перехода.

– Завтра я наконец-то увижу новорожденного сына! – радостно воскликнул вооруженный молодой парень, качающийся на соседнем верблюде.

– Если на то будет воля Аллаха! – вздохнул старик и снова завел свою бесконечную песню.

– Мутталиб-ака, а твой забинтованный человек, может, гяур, а? – снова прервал старика сосед.

– Зачем тебе знать, кто он? – ответил старик. – Человек, и все…

– Он всю дорогу молчит, может, он немой? – не унимался молодой.

– Это ты должен молчать! Тебе за это заплатили! – сердито прикрикнул старик. – Услышат твою болтовню люди Али-хана, аскер, отрежут твой глупый язык, вырвут твои бараньи глаза! И ты никогда не увидишь своего сына!..

– О Аллах, не дай случиться такому! – воскликнул в испуге молодой погонщик и замолк.

– Аллахумма! Ля сахля илля ма джа, альтаху сахлян. Уа-нта тадж, ауль-хузна иза ши, та сахлян, – пробормотал по-арабски старик и повторил для аскера, своего послушника, на фарси: – О Аллах! Нет легкого, кроме того, что ты сделал легким. А ты, если захочешь, и горе сделаешь легким.

От его монотонного бормотанья человек на носилках закрыл глаза и постепенно погрузился в дремоту…

…Сквозь морок видится Сарматову знакомая картина давно ушедшего детства.

Солнце стоит в самом зените. Высоко в небе заливается жаворонок, и от его звонкой песни густой полуденный зной кажется еще жарче. Только пропитанный летним хмелем ветерок изредка волнует серебристые пряди степного ковыля.

Внезапно в звенящую степную тишину врывается громкое конское ржание. Черной стрелой вылетает на бескрайнюю зеленую равнину конь. Он не просто бежит по земле, а словно парит над ней. Крепко вцепившись в удила, словно вросши в седло, верхом на коне несется пацаненок. И на много верст оглашает ровную, как стол, степь ликующий детский крик:

– Дава-а-ай! Че-о-ортушка-а-а!..

* * *

– Эй, проснись, – Мутталиб-ака аккуратно потряс за плечо перебинтованного с ног до головы человека. – Нужно тебе поесть что-нибудь, а то я не смогу довезти тебя до Пешавара живым. Тогда Али-хан убьет всю мою семью. Ты ведь не хочешь, чтобы это случилось, правда? Зачем тебе этого хотеть?

Сарматов не понял ни слова из того, что сказал старик, но запах жирной бараньей похлебки говорил сам за себя. Превозмогая боль, майор приподнялся на локте, и старик начал его кормить.

– Вот так, ешь, набирайся сил… – бормотал Мутталиб-ака, наблюдая, как его подопечный с жадностью поглощает горячий бульон, еле пережевывая куски мяса и глотая их почти целиком. – Да-а, где-то хорошо тебе досталось. Другой бы на твоем месте уже давно отпустил свою душу к Аллаху. А ты свою очень крепко держишь. Видно, не все ты еще сделал на этой земле, что тебе на роду написано.

– О чем ты там с ним разговариваешь? – спросил, посмеиваясь, у старика молодой парень. – Он, может, и не понимает ни слова из того, что ты ему говоришь.

– Может, и не понимает… – кивнул Мутталиб-ака. – Но, поверь мне, ты и сам понимаешь меня не больше, чем этот человек. Только он обычаи знает и не смеется над старшим. Так что не мешай мне беседовать с ним, Махмуд.

Махмуд пожал плечами и отошел от старика.

– Ужасные времена, ужасная война… – продолжал рассуждать старик. – Сколько сильных, здоровых мужчин погибло на этой войне. Сколько жен овдовело, сколько матерей потеряло сыновей, сколько детей осиротело… Почему Аллах вообще допускает, чтобы люди убивали друг друга? Разве нельзя, чтоб все жили в мире? Вот теперь мы побеждаем в этой войне, ну и что? Кто может поручиться, что, выгнав с нашей земли гяуров, наши командиры тут же не вцепятся друг другу в глотку, не сумев поделить между собой власть?

Сарматов ел и слушал старика. Он по-прежнему ничего не понимал, но говорил старик таким мягким и спокойным тоном, что Сарматов невольно проникся к нему доверием и уважением.

– Ну, как он? – услышал Мутталиб-ака голос за своей спиной. – Ему не лучше?

Голос этот заставил старика вскочить на ноги и согнуться в подобострастном полупоклоне.

– Нет, не лучше многоуважаемый Али-хан, – скороговоркой пробормотал старик, потупив взор. – Но ему пока и не хуже.

– Может, ты плохо ухаживаешь за этим человеком?! – грозно вскинул брови Али-хан. – Если с ним случится что-нибудь, я просто запорю тебя до смерти, так и знай! Я специально выехал из Пешавара вам навстречу, чтобы справиться о его здоровье. Если этот человек благополучно доберется до Пешавара, я заплачу тебе хорошие деньги, старик.

– Воля твоя, Али-хан… – еще ниже согнулся в поклоне старик. – Но поверь мне, мы и так должны благодарить Аллаха за то, что этот человек жив до сих пор. Разве ты сам не видишь, как тяжело он изранен, как много крови он пролил?..

– Что правда, то правда… – немного помолчав, согласился Али-хан. – Хоть с виду он и не кажется могучим, сил в нем, как я посмотрю, хватило бы на десятерых.

Когда Али-хан ушел, Мутталиб-ака облегченно вздохнул и присел на землю.

На поясе у старика висел старый обшарпанный штык-нож от «калаша». Сарматов пристально смотрел некоторое время на этот нож. Потом, увидев, что старик отвернулся, он попытался дотянуться до него дрожащей рукой. Но сил у Сарматова хватило только на то, чтобы протянуть руку, которая бессильно упала, едва дотронувшись до вожделенного ножа. Как раз в этот момент старик повернулся к раненому и, перехватив его взгляд, удивленно воскликнул:

– Нож?! Тебе уже понадобился нож?! Зачем?! Ты ведь настолько слаб, что даже не сможешь удержать его в руках!

Сарматов тихо застонал от боли и своего бессилия.

– Да, я понимаю, что на войне каждый, даже самый слабый, должен иметь оружие, – Мутталиб покачал головой. – Но ты! Твоя жизнь и так висит на конском волоске, ты не должен сейчас думать об оружии. Оружие очень тяжелое, чтобы этот волосок смог бы выдержать еще и его…

* * *

Между тем моджахеды начали постепенно устраиваться на ночлег. Солнце спряталось за горы, и в небе появился белесый полумесяц луны. То там, то здесь на разные лады зазвучали заунывные молитвы.

– Пора молиться… – тихо прошептал старик. – Ты не волнуйся, я помолюсь за тебя перед Аллахом. Ты, конечно, можешь верить в другого бога, но тут я ничего не могу поделать. Так что я вознесу молитву Аллаху, а уж он там на небе, я думаю, разберется, что к чему. И похлопочет перед твоим богом.

Как сквозь дымку, Сарматов видел старика, который, вынув из-за пазухи небольшой коврик, аккуратно расстелил его, потом снял старые потертые сапоги, быстро ополоснул руки и ноги и стал на колени…

* * *

…Словно часть перерубленного пополам большого медного таза, висел высоко в небе полумесяц. Все небо вокруг него было усыпано мелкой, как соль, звездной пылью.

Сарматов лежал на носилках, стараясь не шевелиться, и смотрел в это черное звездное небо, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху.

Где-то высоко в горах слышалось леденящее душу завывание одинокого, должно быть, матерого волка. «Наверное, он потерял счет времени и до сих пор ищет себе подругу, чтобы продолжить с ней свой волчий род», – подумал Сарматов.

От волчьего воя проснулись верблюды. Один из них шарахнулся в сторону и начал тихо урчать. За ним второй, третий… Через какую-то минуту уже все стадо находилось в диком возбуждении.

– Ну, что еще случилось?! – из палатки выбежал молодой погонщик, тот самый, который разговаривал со стариком утром. Он начал успокаивать верблюдов.

Животные постепенно угомонились и снова заснули.

– Шайтан бы взял этого проклятого волка! – злился парень. – Никак не даст нормально поспать!

Но и он через минуту возвратился в свою палатку.

– Ладно, хватит валяться, надо попробовать встать! – еле слышно прошептал себе под нос Сарматов.

Каждое движение губ, каждый глубокий вздох доставляли майору невыносимую боль. К тому же родной голос, его собственный голос казался Сарматову каким-то чужим, неестественным, стариковским.

Неподалеку на небольшой возвышенности горел костер. Вокруг этого костра сидели двое с автоматами и курили кальян. Даже в темноте было видно, что наркотическая «дурь» уже начала оказывать на них свое действие.

Нащупав в темноте какую-то палку, Сарматов, опираясь на нее, с огромным трудом поднялся на ноги. Сразу закружилась голова, застучала кровь в висках.

– Ничего, ничего, все нормально… – прохрипел он, сцепив зубы от боли. – Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

Ноги его за те дни, пока он пролежал в повозке, занемели и не хотели слушаться. Но Сарматов заставлял себя делать шаг за шагом, при этом то и дело оглядывался по сторонам.

– Мне ведь совсем не больно. Мне абсолютно не больно, – сипел он, стиснув зубы. – Это же мне только кажется… Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

И действительно, словно поддавшись его уговорам, боль начала постепенно отступать, только изредка кинжально впивалась в тело, застилая глаза темной пеленой.

Но Сарматов уже не обращал внимания на боль. Он, в общем-то, привык к ней за то время, пока занимался своей нелегкой работой. Поэтому майор продолжал идти, медленно передвигая ноги, настороженно озираясь по сторонам.

Часовые безучастно посмотрели на него мутными глазами и о чем-то продолжили говорить дальше, весело улыбаясь. «Дурь» уже достаточно затуманила их мозги. Сарматов улыбнулся им в ответ и прошел мимо. Охранники сразу же забыли о нем и тут же вернулись к своей «соске».

Лагерь спал. Только изредка какой-нибудь из переминающихся с ноги на ногу верблюдов звенел сбруей или кто-то приглушенно вскрикивал в палатке, должно быть, увидев дурной сон.

Неуклюже продвигаясь между чернеющих в ночи палаток, Сарматов случайно споткнулся о камень и полетел на землю, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли.

Оставалось каких-нибудь пять секунд на то, чтобы откатиться в кусты. Как только он успел спрятаться за ветками, из палатки вышел человек и настороженно начал озираться по сторонам.

Сарматов узнал его – это был тот самый человек, который о чем-то говорил сегодня со старым погонщиком. И раньше Сарматов тоже его видел. Видел тогда, у блокпоста, перед тем как потерял сознание. Американец еще заплатил тогда этому человеку деньги.

Внезапно Сарматов вспомнил его имя – Али-хан.

* * *

Затаив дыхание, майор следил за этим человеком. Али-хан долго и внимательно вслушивался в ночную тишину. Потом медленно направился в сторону кустов. Остановившись буквально в нескольких метрах от Сарматова, он расстегнул штаны и стал мочиться.

Помочившись, Али-хан еще раз оглянулся по сторонам и медленным шагом направился обратно в палатку.

– Странно… – пробормотал Сарматов. – Что-то здесь не так…

Выбравшись из кустов и уже совсем не обращая внимания на боль, он осторожно подобрался к палатке.

Али-хан сидел на небольшой подушке, скрестив ноги по-турецки, и пересчитывал деньги, то и дело слюнявя толстые заскорузлые пальцы. Доллары мелькали в его пальцах-сардельках с бешеной скоростью, словно карты в руках у профессионального шулера. Али-хан так увлекся своим занятием, что не заметил, как к небольшой щели припал чей-то глаз.

Посчитав деньги, пакистанец аккуратно сложил их в стопку, перетянул ремешком и спрятал в широкий кожаный пояс с множеством кармашков для обойм, какие носили еще в англо-бурскую войну.

Спрятав доллары, Али-хан внимательно оглянулся по сторонам, что-то бормоча на фарси. Сарматов, опасаясь, как бы пакистанец не заметил его, отстранился от щели.

Тем временем над высокими, заснеженными пиками гор уже начинал брезжить рассвет.

Али-хан между тем достал какой-то небольшой блестящий предмет, напоминающий милицейскую рацию. Вынул из металлического коробка несколько проводков и присоединил их к этому предмету. Потом он извлек из ящика маленький черный зонтик.

– Связь?! – пораженно прошептал Сарматов. – Космическая связь?! С кем же это, интересно?

Вынув из-за пазухи бумажник, Али-хан извлек из него маленькую карточку, похожую на кредитку, аккуратно вставил ее в специальное гнездо и нажал на кнопку.

Раздался короткий писк. Пакистанец вздрогнул и снова оглянулся по сторонам. Потом он достал небольшие наушники и подключил их к аппарату.

– Агент… – тихо прошептал себе под нос Сарматов. – Черт меня побери, он же агент. Вот только чей?

Однако узнать это Сарматову не удалось – неподалеку раздались мужские голоса. Майор, стиснув зубы, откатился за небольшой валун и замер, стараясь не дышать.

Оказалось, что это были те самые часовые, которые курили кальян у костра. Теперь они, шатаясь, брели по тропинке и протяжно пели какую-то песню. Им, по всей видимости, было неимоверно весело, поскольку всю округу оглашал их утробный смех.

Один из охранников вдруг сел на валун, за которым прятался Сарматов. Прямо перед глазами майора оказался грязный, местами порванный халат и расстегнутая кобура, из которой торчала рукоятка пистолета…

* * *

– Ну, как ты себя чувствуешь сегодня? Надеюсь, что за ночь ты не умер, – старик Мутталиб-ака нагнулся над своим подопечным и легонько потряс его за плечо.

К его великому облегчению, перебинтованный человек не умер, а спал крепким сном.

– Ну спи, спи… – старик покивал, тяжело вздохнул и наконец поднялся с колен. – Мои двое сейчас тоже спят. Только ты проснешься, когда есть захочешь, а они никогда не проснутся…

Сарматов незаметно открыл глаза и проводил старого моджахеда взглядом. Чем-то он удивительно был похож на того старика Вахида, которого казнил Абдулло. Все старики чем-то похожи друг на друга, подумал Сарматов, будто бы время стирает черты индивидуальности с их лиц, оставляя лишь следы горестей и лишений.

А солнце уже показалось над горами. Из палаток один за другим стали вылезать босые люди. Каждый расстилал маленький расшитый коврик, становился на колени и начинал совершать свой утренний намаз.

Через час караван снялся со стоянки и опять медленно, как огромная сороконожка, пополз вверх по узкой горной дороге…