Текст книги "Третья тропа"

Автор книги: Александр Власов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

– Подъем!.. Подъем! – неслось по лагерю.

– Первое отделение!.. Подъем! – крикнул и Сергей, сдерживая смех.

Остальные не сдерживались. Высыпав из палаток, они хохотали от души над ночными путешественниками. Шурупа и его четверку Богдан утихомирил сам. Грозно взглянул на них – и те умолкли, словно подавились. Ребят из других отделений охладил сержант Кульбеда. Он вышел из палатки уже побритый, в полной форме и скомандовал:

– О-отста-авить!.. На речку, умываться, бего-ом, марш!

И засверкали на Третьей Тропе голые пятки. В такое теплое утро искупаться в речке – это мальчишки выполнили бы и без всякой команды. Покатился вниз по просеке и Вовка Самоварик. Расправив кое-как смятые в гармошку брюки, пошли к речке Фимка и Димка. Последним побежал умываться Славка Мощагин.

Он не спал почти всю ночь. Сначала ждал, когда вернется сержант, потом проследил за мальчишками, которые долго укладывались под брезентом, и, наконец, сходил в штаб и доложил, что все в порядке. Задремал он, когда уже светало, и проспал бы подъем, если бы Кульбеда ласково не подергал его за ухо.

На Третьей Тропе из мальчишек остались только Богдан, который сидел на тюке и старательно расчесывал волосы, да Распутя, невозмутимо лежавший под елью.

Сначала Кульбеда подошел к Богдану.

– Расчесался ты хорошо. Ишь, волосы-то какие красивые!.. А как насчет умыться?

– Далеко, – позевывая, ответил Богдан. – Ванну бы я принял. А расчесался, товарищ сержант, потому, что день сегодня такой.

– Да, день особый, – согласился Кульбеда. – Первый как-никак.

– Не в том дело! – Богдан хотел что-то объяснить, но сдержал свой порыв. – Да ладно! Плевать! – Он пытливо взглянул на Кульбеду. – Доложили про вчерашнее?

– А конфеты-то вкусные хоть были?

– Н-ничего, – промямлил Богдан. Вопрос застал его врасплох. – Странный вы какой-то!

– Нет! – не согласился Кульбеда. – Самый обычный. И передай ребятам, что вы в долг десятку у меня взяли. Ну, а ванну обещать не могу. Рукомойник – вот его установим около каждой палатки. Близко будет… Годится?

Окончательно сбитый с толку, Богдан кивнул головой.

– Вот и договорились! – закрепил его согласие Кульбеда и перешел к Распуте. – Ноги не промочил?

Гришка вопросительно заморгал глазами.

– Они же у тебя из-под ели высовывались.

– Ну да? – Гришка даже привстал, посмотрел на свои кеды и снова лег. – Не-а. Сухие. А в меня рыжуха во чем запустила. – Он достал из кармана шишку. – Во какая.

Сержант с серьезным видом повертел шишку в руках.

– Бывает… У ней там дупло где-нибудь с детенышами. – Кульбеда еще вчера нащупал Гришкину слабость. – Бельчата, говорят, плохо растут, а то и совсем погибают, когда под их деревом по ночам ворочаются.

– Ну да? – Гришка беспокойно заерзал на своем ложе. – Вот позовут на завтрак – встану и больше сюда не лягу.

– Да уж встань, пожалуйста! – попросил Кульбеда. – И там, в строю-то, не горбись – выпрямись. Да и руки не мешало бы сполоснуть перед едой.

– Они чистые… Я вчера и не работал – не запачкался.

– А сегодня поработаешь?

– А чего ж?.. Только я тяжелое люблю.

– Тяжесть я тебе сегодня обеспечу, а ты уж умывайся хоть по утрам.

– Грязный буду – помоюсь.

– Спасибо!

Сержант Кульбеда ни в голосе, ни в выражении лица не допустил и намека на иронию. Просто у них состоялся мужской деловой разговор, и оба остались вполне удовлетворенными его исходом.

Через полчаса горн позвал на завтрак. Построение на Третьей Тропе прошло быстро и слаженно. Славка Мощагин уже довольно бойко подавал команды, да и мальчишек подгонять в столовую не приходилось. Колонна третьего взвода бодро затопала вверх по просеке.

В столовой произошла перемена, неприятно поразившая мальчишек. Рядом с раздаточным окошком стоял маленький столик, накрытый белой накрахмаленной скатертью. На ней – вазочка с тремя яркими цветами и прибор на одного человека. А рядом со столом – не скамейка, не табуретка, даже не стул, – рядом стояло кресло с мягкими подлокотниками.

Кто-то пустил слушок, что этот отдельный столик поставлен для начальника лагеря. Рассерженными пчелами зажужжали в столовой мальчишки, рассаживаясь по своим длинным взводным столам.

– Ничего устроился!

– Как в ресторане!

– С цветочками!

– Ему и водку можно!

– Какую тебе водку? Коньяк!

Войдя в столовую, подполковник Клекотов почувствовал на себе две сотни насмешливо-ехидных взглядов. Так и не распознав настоящую причину такой встречи, он подошел к отдельному столику.

– Богдан Залавский!

Голос у подполковника был взволнованно-торжественный, но Богдану он показался грозным, не предвещающим ничего хорошего. «Продал все-таки Микропора! – обожгла мысль, и Богдан завертел головой, чтобы увидеть сержанта. – Трепло! Шкура!»

Клекотов по-своему истолковал ищущие взгляды Богдана и уточнил:

– Да-да! Ты не ослышался: я позвал тебя, Богдан Петрович Залавский!.. Очень прошу – подойди сюда, пожалуйста!

И опять Богдан, ожидавший для себя очередной неприятности, не уловил ни доброго тона, ни шутливо-уважительного обращения по отчеству. Так и следователь величал его, когда хотел подчеркнуть, что Богдан уже не ребенок и должен отвечать за свои поступки.

– Прошу! – повторил подполковник и даже слегка поклонился, отведя руку в сторону, как бы показывая, куда следует подойти Богдану.

Понимая, что ему не отсидеться, что идти все равно придется, Богдан встал и пошел. «Почему только меня? – зло подумал он и догадался: – Меня первого… Сейчас он и остальных вытащит на ковер!»

– Друзья! – обратился Клекотов ко всем мальчишкам. – Хочу представить вам нашего именинника! Сегодня – день рождения Богдана Залавского!

Богдана качнуло и повело куда-то в сторону. Он остановился и побледнел.

С застывшими лицами сидели мальчишки, будто увидели и услышали что-то невероятное. А подполковник вытянулся перед Богданом, отдал ему честь.

– Поздравляю тебя, Богдан! – он протянул руку с широкой ладонью. – Поздравляю и прошу занять место за столом именинника!

Только теперь ожили ребята. Сначала кто-то один шлепнул робко в ладоши. Потом второй, третий. И вся столовая загремела аплодисментами.

Не радовался лишь Богдан. Он до того растерялся, что не помнил, как вложил свою руку в широкую ладонь подполковника и как тот почти силой усадил его в кресло. Приходить в себя Богдан начал лишь тогда, когда Клекотов уже заканчивал короткую поздравительную речь.

– Мы хотим тебе только добра. А от тебя ждем одного: чтобы людям, с которыми ты общаешься, было от этого общения тепло и уютно, чтобы им жилось с тобой лучше, чем без тебя. Не думай, что это очень просто. Это трудно, но это хорошо!

Как только подполковник закончил, из кухни выпорхнула Ната. На ее подносе был персональный завтрак для Богдана и торт с большим вензелем «БЗ».

– Мы тоже поздравляем тебя! – Она расставила перед Богданом тарелки, положила вилку, нож, ложки, поместила торт около вазочки с цветами. – У нас дома в день рождения за уши таскают. Сколько лет – столько раз… Хочешь – я тебя подергаю?

Богдан мотнул головой и промычал:

– Ага.

– А сколько раз?

– Ага, – повторил Богдан, плохо соображая.

– Ну, тогда я всего три раза! – Ната осторожно взяла его за оба уха и чуть-чуть потянула их три раза кверху, ласково приговаривая, как это делала ее мама: – Расти хороший! Расти умный! Расти красивый!

Весело и одобрительно засмеялись мальчишки. Кто-то крикнул с шутливой завистью:

– Ты всех будешь дергать?

– По выбору! – кокетливо ответила Ната. – А вот торты мы с Катей будем готовить для всех именинников!

Как манекен сидел Богдан за праздничным столиком. Благодарность и стыд, неловкость и радость сплелись в один клубок. Он не знал, что делать, и не потому, что праздник в его честь был для него чем-то совершенно новым. Не так давно родители устраивали в день его рождения многолюдные застолицы. Там Богдан знал, как вести себя.

– Ты, может быть, хочешь что-нибудь сказать? – пришел ему на помощь подполковник Клекотов.

Никаких ответных слов у Богдана не было, но он встал, подчиняясь прошлой привычке – стоя отвечать на приветственные тосты. А встав, он со страхом понял, что должен сказать что-то.

– Я…

У Богдана перехватило горло, мысли словно заклинило. Он долго бы стоял молча, если бы его не выручил Вовка Самоварик. Он подкатился к праздничному столику:

– Минуточку!

Это восклицание как бы оправдывало затянувшееся молчание и давало Богдану время, чтобы придумать хоть какие-нибудь подходящие слова, но они не приходили. А Вовка уже направил аппарат на Богдана. Сейчас раздастся щелчок и кончится спасительная пауза. Богдан в отчаянии произнес ничего не выражающее:

– В общем… – А дальше само собой вырвалось обещание: – В общем, поставим мы эту палатку. Слово даю!

Тут Вовка щелкнул аппаратом и, как всегда, дал снимку свое название:

– Клятва именинника!

– Иной раз, – сказал подполковник Клекотов, – скупые слова дороже любой клятвы. Садись, Богдан!.. Девочки, подавайте завтрак.

Тарелки заскользили по столам, а Вовка все крутился вокруг Богдана, который и не замечал его – смотрел через открытую дверь столовой куда-то вдаль.

– Дай попробовать! – Курносый Вовкин нос нацелился прямо в торт. – Один кусочек!

Богдан растерянно кивнул головой, и Вовка вырезал из торта дольку, положил на бумажную салфетку и вернулся на свое место за взводным столом.

Гришка Распутя, протянув длинную руку, подтащил салфетку с куском торта к себе. Рот у Вовки открылся и стал круглым, как у рыбы.

– Не бойсь, – успокоил его Гришка и долго рассматривал дольку, даже потрогал ее пальцем. – Настоящий.

Вовка не выдержал длительного испытания и потащил салфетку к себе.

– Не бойсь, – повторил Гришка. – Мне целый надо.

– Придет твой день – получишь.

– Мой – в декабре, а мне скоро надо.

Гришка тяжело опустил голову и не поднял ее, пока перед ним не оказалась тарелка с завтраком. Но и ел он не так, как вчера. Какая-то мысль мешала ему. Аппетит вернулся к Гришке лишь вместе с добавкой, которую принесла Ната.

– Спасибочки, – произнес он.

Из всех мальчишек, пожалуй, только Сергей Лагутин был недоволен праздником, устроенным для Богдана. Если бы уже действовала разработанная ребятами система наказаний, то за ночной побег Богдану не миновать бы стрижки волос наголо. А вместо этого его поздравляют, подносят ему торт.

Раздраженный вышел Сергей из столовой, а из кухни Катя вынесла поднос с небольшим термосом и завтраком в металлическом судке.

– Это ты первым отделением командуешь?

– Ну я, – отозвался Сергей. – А что?

– А то, что из-за тебя мне лишняя работа!

Сергей относился к девчонкам со сдержанной снисходительностью.

– Что еще скажешь? – насмешливо спросил он. – Ты давай, не стесняйся. У меня есть несколько минут, пока мое отделение завтрак заканчивает.

– Важности-то, важности сколько! – Катя скорчила рожицу. – Если уж ты такой командир, так заботься о своих солдатах! Твой боец заболел, а ты только важничаешь!

– Кто заболел? – насторожился Сергей.

– Незабудкин, кажется.

Сергей знал, что бывшего сектанта поселили где-то в штабе, и уже не считал его в своем отделении.

– Он наоборот – Забудкин. Это раз, а два – он уже не мой. Понятно?

– А до болезни все-таки ты его довел! – настаивала Катя. У нее был задиристый характер. И хотя потом она часто каялась, но, начав кого-нибудь поддразнивать, остановиться не могла. – Все твое отделение – смех сплошной! Один – верзила громадный, ест за двоих! Другой – шарик бильярдный! А тот, который сегодня именинник, – бандитище настоящий. Ты ведь как огня его боишься!

Сергей начинал сердиться.

– Слушай! Иди, куда шла, пока поднос не перевернула!

Катя нарочно замахала рукой с подносом – и в стороны, и вверх, и вниз. Поднос держался на руке, как привязанный, и все, что было на нем, казалось намертво приклеенным.

– Нас в пэтэу специально учат, – пояснила она. – Если пошлют на корабль, я в любую бурю не уроню!

– Ну и плыви, плыви дальше!

Сергей отвернулся, а Катя неохотно пошла к штабу, сожалея, что наболтала лишнего. Она оглянулась.

– Я еще не все тебе сказала!.. Не то, вернее.

– Потом доскажешь! – отмахнулся от нее Сергей и крикнул в дверь столовой: – Первое отделение! Выходи строиться!..

Симулянт

Получив от Кати завтрак, Забудкин блаженствовал. Комната на чердаке штабной избы напоминала небольшой двухместный номер в гостинице какого-нибудь районного городка: невысокое, но широкое окно, свеженькие обои на дощатых стенах, ковровая дорожка, две тумбочки, два стула и две койки. Одну из них занимал Забудкин.

Он принял завтрак в постели. Пустой судок стоял на тумбочке, а Забудкин сидел на койке, укутав ноги одеялом, и попивал чаек, понемногу наливая его в стакан из термоса.

Такая жизнь его устраивала. Он отлично выспался, плотно поел, и никто не приказывал ему стать в строй или работать. Правда, предстояла встреча с врачом, но Забудкин умел разговаривать с медиками и не опасался осмотра. Он вчера не случайно жаловался на боль в животе: знал, что живот – самое темное для медиков место. Вечером врача еще не было в лагере. Клим обещал прислать его утром.

Из чердачного окна была хорошо видна дорога, по которой приехали мальчишки. От дороги отходила тропа. Забудкин каким-то чутьем отгадал в человеке, появившемся на тропе, лагерного врача. Мужчина приехал первым пароходом и шел не торопясь, помахивая небольшим портфелем. Изредка он загадочно улыбался, будто припас для кого-то любопытный сюрприз. С этой улыбкой врач и вошел в штаб.

– Приветствую вас! – произнес он тем тоном, за которым обычно следует что-нибудь неожиданное и забавное.

– Я же просил вас выехать со всеми, вчера! – строго сказал Клекотов.

– Простите, но дела у меня приняли только к вечеру. – Врач понял, что сейчас не время выкладывать свой сюрприз. – Что-нибудь случилось?

– Где двести ребятишек, там медик всегда должен находиться под рукой!

– Согласен с вами. И все-таки – травма или заболел кто-нибудь?

– Симуляция! – произнес капитан Дробовой.

– Подождем профессионального диагноза! – вмешался Клим и рассказал врачу о Забудкине и его болях в животе.

Вымыв руки и надев белый халат, врач поднялся к Забудкину. Мальчишка лежал на койке, заранее оголив живот.

– Здравствуй, Иннокентий!

– Слава богу, пришли! – Забудкин принялся обеими руками поглаживать живот от середины к спине. – Умираю…

Врач заглянул в пустой судок, потряс термос, смахнул с одеяла хлебные крошки – все, что осталось от завтрака, и сел на стул рядом с койкой. Он привык работать с подростками и быстро мог определить по лицу, по глазам, кто из них болен, а кто притворяется. Цвет лица Забудкина, съеденный без остатка завтрак подтверждали диагноз капитана Дробового.

– Как ты думаешь, – спросил врач, – отчего это у тебя?

– От поста, – пропищал Забудкин слабым голосом. – От масла постного.

– Ну-у? – удивился врач. – А я слышал, от постного масла вреда не бывает!

– Щупайте, щупайте! – потребовал Забудкин, надувая живот, и выложил свои главные козыри: – Боли опоясывающие… Камень в подреберье правом… Жжет, жжет!

– Мы начнем сверху. – Врач помог ему сесть в постели. – Покажи язык.

Забудкин открыл рот – да так и замер с высунутым языком. Он увидел через чердачное окно милицейскую машину. Не доехав до штабной поляны, она свернула в кусты, и из задней дверцы один за другим повыскакивали пять или шесть милиционеров.

– Можешь рот закрыть… Да закрой же! – несколько раз повторил врач.

Забудкин не слышал. Страх сковал его. Милиционеры скрылись за кустами. Именно эта скрытность больше всего подействовала на Забудкина. Он икнул и захлопнул рот. А когда из кабины вышел лейтенант милиции и, поправив кобуру, деловито зашагал к штабной поляне, Забудкин промычал что-то, сунул ноги в ботинки, схватил брюки и бросился вон из комнаты.

Посмеиваясь над симулянтом, врач спустился в штаб. Лейтенант был уже там. Он толково и сжато докладывал Клекотову о случившемся. В милицию только что поступил сигнал: в районе лагеря, вероятнее всего в лесу, скрывается опасный преступник, опознанный по вывешенному портрету. Лейтенант просил собрать всех мальчишек в столовую, чтобы они не мешали наряду милиции прочесать лес.

– Преступник вооружен, – подчеркнул лейтенант. – Не исключена перестрелка…

– Хорошо, – согласился Клекотов.

– Можно мне несколько вопросов? – спросил врач.

– Время дорого! – лейтенант нахмурился. – Целая ночь прошла. Его видели вчера вечером.

– А опознали?

– Утром.

– По портрету на пристани?

– Да.

Врач заулыбался, как тогда, когда шел к штабу.

– Думаю, что облаву делать не придется.

Он вынул из внутреннего кармана фотографии Клима и Дробового. Лейтенант мельком взглянул на них.

– Простите! Мне шутить некогда!

– Я и не шучу. Я снял их с вашего объявления. Они были приклеены сверху настоящих преступников.

– Не может быть!

– С нашим контингентом все может быть.

Лейтенант подскочил к окну и сделал какой-то знак. За окном, вероятно, наблюдали, потому что сразу же распахнулась задняя дверь машины и выпрыгнул еще один милиционер. Он подал руку и помог спуститься на землю старухе, которая испугалась вчера Клима. Пока они шли к штабу, все в комнате успели посмотреть фотографии. Лицо у капитана Дробового перекосилось. Клим, увидев свою физиономию, схватился за живот и еле выговорил, давясь смехом:

– Вот и пошути с ними!

Густые брови Клекотова взлетели вверх и поползли куда-то в стороны.

– Откуда, вы говорите, сняли эти карточки?

– Там, на пристани, доска такая, называется «Их разыскивает милиция».

– Умора! – воскликнул Клим.

– Не вижу ничего смешного! – прогремел Дробовой. – И требую тщательного расследования!

Лейтенант решил, что требование капитана относится к нему.

– Все выясним! – заверил он, чувствуя, что попал в неловкое положение.

Об опасных преступниках, на которых объявлялся розыск, столько говорилось на оперативных совещаниях, что появление в милиции старухи моментально привело в действие все службы. Больше всего пугало то, что старуха видела преступника там, где разместился лагерь. Встреча мальчишек с вооруженным бандитом могла кончиться несчастьем. Но теперь лейтенант начал подозревать, что тревога была ложной.

В комнату вошел милиционер, козырнул, увидев офицеров, встал справа от двери и сказал:

– Проходите.

Старуха переступила порог и тотчас попятилась. Милиционер загородил выход рукой.

– Не бойтесь!

– Это уж ты, батюшка, не бойся! – Она проворно поднырнула под его руку и, оказавшись за ним, оттуда, из-за его спины, сердито прошамкала: – И не меня держи, а его! Вон того – бородатого!.. Он вчера бродил у могилки и утром на доске его видела!.. А вон, кажись, и второй! – крючковатый старухин палец указал на капитана.

Дробовой вскочил, окинул лейтенанта негодующим взглядом.

– Прекратите эту постыдную комедию!

– Есть прекратить! – лейтенант кивнул милиционеру. – Вернитесь в машину.

Когда дверь за старухой и ее провожатым закрылась, он сказал, обращаясь ко всем, но больше к подполковнику:

– Прошу извинить за недоразумение!.. Постараюсь узнать и доложить вам, чье это дело.

– Нет уж, – возразил Клекотов. – Это мы выясним сами!

Лейтенант ушел, сконфуженно поправляя ремень с кобурой.

– Я знаю, кто это сделал, – прервал молчание врач. – Это ваш лжебольной. Заметил милиционеров сверху и такого стрекача дал – брюки даже не стал натягивать!

– Забудкин? – удивился Клим. – Убежал?

– Да, да! – подтвердил врач. – Скорость развил – мастеру спорта не стыдно!

– Здесь что-то не то! – Клим подергал себя за бороду. – К фотографиям он непричастен.

– Нечего гадать! – проворчал Дробовой. – Снимал Самовариков! Наказать его со всей строгостью! Аппарат изъять!

– Наказывать нельзя, – возразил Клим. – Вы же знаете. Лагерь еще не открыт, флаг не поднят.

– Так что же теперь? – вспылил Дробовой. – Все разрешено до подъема флага? Хоть убивай?

– Тьфу-тьфу-тьфу! – поплевал Клим через плечо. – Конечно, шуточка не безобидная. Но посмотрите, как этот мальчишка работает на своем допотопном аппарате! Виртуозно! – Он придвинул к себе обе фотокарточки. – Поймал-таки чертенок и меня, и вас!.. Ему бы новую оптику из нашей лаборатории. Он такую фотолетопись лагеря создаст – заглядение!

Капитан Дробовой ходил по комнате из угла в угол с заложенными за спину руками. Выслушав Клима, он остановился и, возмущенно скрипнув каблуками, повернулся к нему.

– Шуточка?

Клекотов не дал разгореться спору. История с фотографиями была неприятной, но еще больше беспокоило бегство Забудкина. Мальчишек такого типа подполковник не встречал и поэтому не мог даже приблизительно представить, зачем и куда убежал Забудкин. Вдруг он решит вернуться обратно – в секту?

– Фотографиями займемся потом, – сказал Клекотов. – Где Забудкин?

Поселенец

Милиции Забудкин боялся больше, чем леса. Забившись в самую гущу, он отдышался и стоя натянул брюки. Сесть на землю не решился. Повсюду чудились ему змеиные шорохи и жестяное царапанье лап скорпиона, которого он не видел ни разу в жизни.

Забудкин прислонился спиной к дереву и, трусливо дергая головой то влево, то вправо, стал думать.

Милиционеры рассыпались по кустам. Они и здесь могут его найти. И тогда никакой райком не поможет – сидеть ему под замком вместо санатория. Вспомнив про обещанный санаторий, Забудкин застонал. Какой теперь санаторий! Все рухнуло! Если бы хоть город был близко! Попробуй выбраться из этой глухомани! До города километров восемьдесят! Там он, как ему казалось, все мог, все знал и все умел в той жизни, которую сам выбрал. А здесь его пугал даже ветерок, шевельнувший листья. И милиционеры в городе какие-то другие, занятые более важными делами. Кто из них в городском многолюдье посмотрит на Забудкина? А здесь не поленились – устроили настоящую облаву!

И опять панический страх охватил Забудкина. Он не мог больше стоять на месте. Выбирая прогалины, где солнечный свет щедрее просачивался сквозь листву, он стал пробираться, но не в глубь леса, не прочь от лагеря, а в ту сторону, где слышались мальчишеские голоса. И чем ближе они звучали, тем легче ему было: все-таки люди. По их голосам он определил, что пока никакой вроде тревоги в лагере нет.

– Раз-два, взяли! – весело, напевно прокричал где-то сержант Кульбеда. – Друж-но вместе под-на-жали!

Услышав этот голос, Забудкин представил рябое доброе лицо Кульбеды и почувствовал, что сейчас только его – Микропору – хотел бы видеть, только с ним не побоялся бы встретиться. И что если вообще удастся как-то отвести беду, то только с его помощью.

Сержант подал еще несколько громких взбадривающих команд, и больше его не было слышно. Забудкин старался не потерять направление, но уже через несколько шагов не мог сказать, правильно ли он идет.

А у Кульбеды был перекур. Он незаметно сошел с просеки и направился в свою «курилку» – так он называл песчаный «пятачок», окруженный колючим вереском. Здесь, укрывшись от мальчишеских глаз, он раз в два часа спокойно выкуривал по сигаретке. Горелые спички и окурки зарывал в песок.

Удобно усевшись, Кульбеда снял фуражку, положил ее рядом с собой, вынул сигарету. В пачке была последняя штука. Он вздохнул, скомкал пачку, долго и тщательно разминал сигарету, а когда сунул ее в рот, справа раздался шорох. Кульбеда увидел, как из-за дерева высунулось бледное растерянное лицо Забудкина. Он смотрел в другую сторону.

– Уже поправился, Иннокентий? – спросил Кульбеда так спокойно и обыденно, будто заранее знал, что Забудкин придет сюда.

Мальчишка дернулся, точно его щелкнули по носу, и исчез за деревом.

– Ну выходи же! – Кульбеда, так и не закурив, спрятал сигарету в фуражку. – Вовремя поправился. Мы палатку последнюю ставим. Скоро места будем распределять. Ты, помнится, у задней стенки хотел?

С придушенными всхлипываниями Забудкин выскочил из-за дерева, бросился к сержанту, уткнулся лицом в гимнастерку и свернулся на его коленях в комочек, жалкий и испуганный.

– Да кто ж тебя напугал так? – Кульбеда накрыл ладонями острые плечи мальчишки, прижал к себе. – Волков тут не водится. Медведя последнего, говорят, лет десять назад подстрелили.

– М-милиция! – промычал Забудкин.

– А что тебе она? – Кульбеда видел милиционеров, входивших и выходивших из штаба, и поэтому не удивился. – У них свои дела, а у нас – свои. Как они приехали, так и уехали.

– Уехали? – переспросил Забудкин и, скособочив голову, одним глазом, как воробей, глянул на сержанта.

– Уехали, – подтвердил Кульбеда.

Еще минуту назад Забудкин в страхе и смятении готов был рассказать сержанту все о себе. Но опасность миновала. Вместе с ней исчезли и благие намерения. Изворотливый, он моментально придумал, как оправдать свое бегство и испуг.

Кульбеда слушал его, не верил и удивлялся искренности, с которой врал Забудкин. У него, оказывается, начались такие боли в животе, что он побежал в кусты, а когда хотел вернуться, заблудился. Пошел в одну сторону – лес, пошел в другую – тоже лес. Собрался уже закричать и вдруг увидел милиционера. Испугался – подумал, что перешел лагерную границу, которую установил капитан Дробовой. От страха, что милиционер, дежуривший на границе, схватит его, он побежал со всех ног и не останавливался, пока сержант не окликнул его.

– Вы мне верите? – закончив рассказ, спросил Забудкин, готовый, если надо, добавить новые подробности.

– А ты мне веришь? – в свою очередь, спросил сержант.

– Верю.

– Тогда запомни: очень скоро ты скажешь мне настоящую правду. Я и спрашивать не буду – сам захочешь… А теперь давай решать: вернешься в штаб долечиваться или останешься во взводе?

Трудно сказать, что определило выбор Забудкина. Может быть, недоверчивость врача и неприкрытая брезгливость капитана Дробового. А может быть – чувство безопасности, успокоенности, которое испытывал Забудкин, находясь рядом с Кульбедой. Сыграло свою роль и то, что палатка уже была поставлена и, как понял Забудкин, место у задней стенки ему обеспечено.

На Третью Тропу они вышли вдвоем. Последние вещи были разобраны, и новая палатка стояла на просеке.

Богдан сдержал слово. После завтрака все провинившиеся во главе с ним дружно взялись за работу и ни разу не делали перерыва для отдыха. Видя, что мальчишки стараются, Славка Мощагин начал им помогать.

Гришке Кульбеда поручил самую тяжелую работу – соорудить умывальник для первого отделения. Распутя выкопал ямы для столбов, вырыл канаву для стока воды. А когда Кульбеда с Забудкиным вышли на просеку, он легко нес на плече из мастерской длинную доску с навешенным на ней десятком умывальников. Связанные веревкой крышки Гришка держал в левой руке, и они позвякивали при каждом его шаге.

– Смотреть на тебя любо-дорого! – с удовольствием сказал Кульбеда и громко позвал: – Товарищ командир отделения!

Сергей Лагутин вместе с Шурупом и его четверкой заканчивал в своей палатке внутреннюю проводку для электричества. Он вышел на голос сержанта и, увидев Забудкина, поморщился.

– Вернулся?

– Поправился! – вместо Забудкина ответил Кульбеда. – Доложите, товарищ командир, в штабе, что Иннокентий Забудкин прибыл к нам и останется в нашем распоряжении.

– А там не знают, что ли? – недовольно спросил Сергей.

– Так положено! – с нажимом произнес Кульбеда.

И Сергей пошел к штабу, а сержант подвел Забудкина к палатке Богдана. Мальчишки уже расставили нехитрую мебель и заправляли койки. Фимка с Димкой и здесь проявили себя – брезентовой занавеской разделили палатку на две половины: спальную и гостиную.

– Неплохо! – одобрил планировку Кульбеда. – А я вам еще одного привел. Примете?

Все слышали разговор сержанта с Сергеем Лагутиным и знали, кого к ним подселяют. Вовка, Фимка и Димка не возражали, но хозяином здесь был Богдан, а он почему-то молчал. В нем будто кончился запас энергии, точно установка палатки отняла у него все силы. Но это была не усталость. Он тоже видел милиционеров и связал их появление в штабе со вчерашней проделкой. Богдан понимал, что ничего страшного для комиссара и капитана Дробового произойти не может. Но они постараются узнать, кто повесил их фотографии на милицейскую доску. И Богдан, которого так тепло и торжественно поздравили с днем рождения, окажется подлецом. К нему – с добром, а он?..

– Ну так как, примете поселенца? – вновь спросил Кульбеда, обращаясь теперь прямо к Богдану, и добавил: – Мы не просто так – мы тоже поработаем. Вчера в дождь вода по земле во многие палатки набежала. Мы с Иннокентием ровик вокруг палатки пророем… Годится такой вклад в общее дело?

В другое время Богдан не упустил бы случая позабавиться над Забудкиным, а сейчас он с отсутствующим видом кивнул головой и даже не взглянул на него.

Минут через десять Сергей Лагутин вернулся из штаба.

– Самовариков! На выход!

Вовка о вчерашнем и не вспомнил. Он весело выкатился из палатки.

– Забрать фотоаппарат и все, что наснимал! – приказал Сергей. – И быстро в штаб!

– Есть! – с готовностью ответил Вовка и вернулся в палатку за аппаратом.

– Чему радуешься, дурак! – тихо прошипел Богдан. – Думаешь, зачем тебя вызывают?

– Ясно – зачем! – Вовка вытащил из-под подушки фотоаппарат. – Раз с ним – значит, снимать.

– Шкуру с тебя снимать будут! – прошептал Богдан. – Чулком! Без шва!

– За что?

– За вчерашнее!.. Забыл?

У Вовки ослабли ноги. Он сел на койку. Фимка и Димка подошли поближе. Их это тоже касалось.

– Может, не за тем зовут? – произнес Фимка.

– А милиционеры зачем? – добил мальчишек Богдан. – Сам видел! И не одного! Их несколько приезжало!

Стало слышно, как за палаткой звякали лопаты, – Забудкин и сержант копали ровик для дождевой воды. Редко, но мощно бухал поблизости молот – это Гришка Распутя приколачивал доску с рукомойниками к столбам.

– Самовариков! – раздался сердитый голос Сергея Лагутина. – Быстрей надо, когда зовут!

– Иду! – пискнул Вовка и встал.

– Подожди! – Богдан силой усадил его на койку, нагнулся над ним, вцепился в плечи и встряхнул его. – Будь человеком! – Ни угрозы, ни приказа не было в его голосе. – Век помнить буду! Выручу в другой раз! Из самого страшного дела выручу – на себя возьму! – Это была даже не просьба, а мольба. И не страх, а что-то более сильное заставило его умолять Вовку. – Не могу я сегодня гадом выглядеть!.. Скажи, что ты сам повесил карточки! Скажи – не пожалеешь!.. Мне сегодня нельзя свиньей быть!

Смущенный потоком этих слов, Вовка замахал руками.

– Перестань! Хватит!.. Я и так не скажу!

Богдан выпустил его и отошел, бледный, как тогда, в столовой. Произнес, точно страшную клятву:

– Ну, если скажешь – конец! Крест положу на всех!..

Вовкина вина

К штабу Вовка не катился на своих кривых ногах, а тащился улиткой. Но как ни тащись – штаб не за горами. Он неумолимо приближался, и вот уже надо открывать дверь и входить в коридор. Там Вовка постоял в полутьме с минуту и с великим трудом заставил себя заглянуть в комнату.