Текст книги "Третья тропа"

Автор книги: Александр Власов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Сейчас брошу.

– Бросай! – разрешил Славка.

Подняв его еще выше, Распутя посмотрел на то место, куда собирался кинуть Славку – нет ли там случайно камня или пенька, – и отшвырнул ногой шишку.

– Бросаю, – снова предупредил он.

– Давай!

И Гришка бросил. Но Славка вцепился в его куртку, увлек за собой и, очутившись на земле, ногами перекинул Распутю через себя, а сам перевернулся через голову и плотно оседлал Гришку, сев ему на грудь и сжав коленями ребра.

– Хы-ы-ы-ы! – раздалось из широко распахнутого рта Распути.

– Что – больно? – встревожился Славка.

– Смеюсь, – ответил Распутя.

Он не врал. Ему было смешно: как это он – такой длинный и тяжелый – только что стоял и вдруг – лежит! А Славка, которого он бросил вниз себе под ноги, непонятным образом взгромоздился ему на грудь.

– Хы-ы-ы! – еще раз засмеялся он. – Потешно.

Славка поднялся и протянул руку Распуте – помог встать.

– Еще будем?

– Хватит, – Гришка поплелся к своей ели. – Я черную молнию видел, – добавил он, укладываясь. – Может, еще ударит.

– Чтоб она в тебя угодила! – мрачно изрек Богдан.

Он ненавидел сейчас все и всех и был бы рад, если бы молния спалила все палатки.

– А ты не злись. Кто виноват, что так получилось? – сказал Славка. – Разложите костер. Дождик маленький совсем. А я вам запишу это как ночное дежурство по взводу.

– Соглашайся! – Фимка осторожно тронул Богдана за плечо. – Ночь короткая!

– И светает очень рано, – подхватил Славка. – Да вы, если захотите, от рассвета до завтрака запросто палатку успеете поставить. И будет так, точно ничего и не было. Все хорошо будет!

– Пр-роповедник!.. Н-не будет ничего хорошего!.. А ты, Шуруп, – Богдан покосился на палатку, – запомни: плакали твои глазки.

Оттолкнув стоявших за его спиной мальчишек, он вернулся под дерево, из-под которого начал свою неудачную вылазку.

Под мелким нудным дождем остались пятеро: у палатки – Сергей и Славка, шагах в пяти от нее – Фимка, Димка и Вовка Самоварик. И те, и другие выжидательно молчали. Командиры думали, что мальчишки попросят пустить их в палатку, и оба решили дать им место. А мальчишки надеялись, что командиры сами позовут их.

– Да ну вас всех! – обиделся Вовка Самоварик, не дождавшись приглашения. – Дрыхните в тепле, если вы такие!

Придерживая рукой фотокарточки, спрятанные от дождя под рубашку, он тоже отошел под защиту деревьев. Укрылись под ними и Фимка с Димкой.

Богдан отодвинулся от них.

– Рядом с вами противно!

Мальчишки видели, как Славка и Сергей, посовещавшись между собой, разошлись по палаткам. Пологи задернулись. Неуютно и тоскливо стало на Третьей Тропе.

Богдан тяжело переживал свое поражение. Злобу он чувствовал ко всем без исключения, но больше всего не к Славке и даже не к Сергею Лагутину, а к Шурупу и его четверке. Они легко и быстро признали его вожаком, но с той же легкостью и быстротой предали его, как только увидели, что выгоднее быть с другими.

Познакомились они утром на сборном пункте. Богдан торопился поскорей уйти из дома и рано явился к автобусам. Шуруп со своей четверкой был уже там.

Никаких особенно тяжких грехов за этими мальчишками не числилось – пропуски занятий, двойки за поведение, мелкое хулиганство. Но они считали себя крупными дворовыми заправилами.

Шуруп для большей убедительности сам придумал себе кличку: был он просто Шуркой Рубцовым, а стал Шурупом.

Он первый подошел вразвалку к Богдану.

– Влип, тютя?.. Ничего! Держись за нас! – он покровительственно пошлепал Богдана по щеке. – Я – Шуруп!

Богдан грубо отбросил в сторону его руку и равнодушно посмотрел на четырех других приближавшихся мальчишек.

– Видишь их? – почти ласково спросил обиженный Шуруп. – Не возникай! Мы только по разу приложим – и не дотянешь до пенсии. Дотукал?.. Подыми-ка хваталки, чтоб мы видели, дошло или нет.

Богдан медленно поднял правую руку с двумя напряженно-выпрямленными пальцами.

– Обе! – потребовал Шуруп.

Богдан раздвинул пальцы и, как двузубой вилкой, ткнул ими в лицо мальчишке, рассчитав так, чтобы вовремя остановить руку. У самых зрачков увидел Шуруп кончики пальцев и отшатнулся, побелел от страха – понял, что чуть не лишился глаз.

Тем же тоном, каким только что представился Шуруп, Богдан произнес:

– Я – Богдан!

– Какой Богдан? – спросил Шуруп, испугавшись еще больше. – Тот?

– Тот, – ответил Богдан.

Больше от него не потребовалось никаких усилий, чтобы полностью подчинить себе этих мальчишек. Они услужливо крутились вокруг него, подхватывали каждое слово, восторженным шепотком пересказывали другим мальчишкам ходившие по району слухи о Богдане, заняли для него и сторожили, пока он не пришел, самое лучшее в автобусе место.

Но миновал день, и Богдан очутился под деревом в мокром лесу, а они, наверно, уже разделись и натягивали на себя мягкие одеяла.

– А костер-то стоит попробовать, – предложил Вовка. – Карточки могут размокнуть.

– Тьфу на твои карточки! – Богдан плюнул и выругался. – Уйду сейчас – и провалитесь вы вместе со всем лагерем!

– Как уйдешь? – испугался Фимка.

Димка и Вовка тоже забеспокоились. Оставаться без Богдана казалось совсем страшно. Что они без него? Им останется только стучаться в закрытые палатки и просить прощения.

– Не уходи! – подал голос Димка. – Вместе придумаем что-нибудь. Это драться мы с Фимкой слабаки, а насчет придумать – о-го-го!

Никуда бы не ушел Богдан. Куда идти одному в совершенно незнакомом месте дождливым вечером? Поругался бы, отвел бы душу – и остался. Костер бы, наверно, приказал разжечь. Но смиренный испуганный тон Фимки и Димки подхлестнул его. Захотелось покуражиться над мальчишками.

– Уйду! – упрямо повторил он, но сделал уступку: – А вы – как хотите! Можете оставаться псами сторожевыми! Бегайте, лайте, пока они спят.

Богдан думал, что мальчишки вновь начнут упрашивать его и тогда он смилостивится над ними – останется. Но Фимка вдруг торопливо, боясь получить отказ, выпалил:

– Тогда и мы с тобой! Верно, Димка?

Отступать Богдану было некуда, и все же он попытался избежать бессмысленного блуждания по мокрому лесу.

– Тихо! – прикрикнул он. – Мыслишка одна мелькнула!.. Проберемся в столовую! И сухо, и столы широкие – лучше кроватей!

– Я последний ужинал! – сказал Вовка.

– Поздравляю! – усмехнулся Богдан. – Что дальше?

– А то, что после меня ее на замок заперли – сам видел.

– Замков для меня, конечно, не существует, – веско заметил Богдан. – Шороху только завтра не оберешься – начнут: кто да что?.. Вас подводить под монастырь не хочу… Другую мыслишку имею. – Он тянул время в надежде найти удобный предлог и не уходить из лагеря. – Те две дурочки – поварихи – где ночуют? Не в палатке?

– Я руки повыдергиваю за девчонок, – раздался из-под ели голос Распути, и он из лежачего положения перешел в сидячее-приготовился, если потребуется, даже встать.

– У них две комнаты рядом с кухней, – ответил Вовка. – В одной повариха, в другой – эти девчонки.

Богдан выругался, поднял воротник, снял с сучка магнитофон, втянул голову в плечи и вышел из-под дерева.

– Пошли!.. И гори тут все голубым пламенем!

Спор

В штаб, как и в мастерскую, электричество было подведено заранее. Четыре окна штабной избы светились на поляне. О сне не думал здесь никто.

Из третьего взвода пока никаких сообщений не поступало. Это обнадеживало: если бы что-нибудь случилось, сержант или командир взвода уже явились бы с тревожным известием. И все-таки было неспокойно: что там, как, почему не горит костер? Или компанию Богдана разместили по палаткам?

– Если бы горел костер, – сказал подполковник, – можно было бы считать, что день прошел без особых че-пэ.

– Это как смотреть! – возразил Дробовой. – В первом взводе – две попытки драки, в четвертом – вино и сигареты, в третьем – отказ ставить палатку.

– День-то первый! – напомнил Клекотов и в который раз посмотрел в окно – не зажегся ли костер на Третьей Тропе. – По первым дням у меня и не то бывало. Важен день последний. Если что-нибудь похожее произойдет в конце сезона, тогда нас с вами до детей допускать нельзя!

– Какие дети! Половина из них – с меня ростом! – воскликнул Дробовой. – Вот я им марш-бросок километров на десять устрою – в колхоз, на прополку, да назначу норму выработки. В обед второй марш-бросок – обратно в лагерь. После этого ни драться, ни костры палить не захочется! А палатка дворцом покажется!

– Тут и не хочешь, да сбежишь! – улыбнулся комиссар Клим, выписывая столбцом фамилии мальчишек с датами их дней рождения.

– Все шутите! – Дробовой возмущенно мотнул бритой головой. – Мне кажется, вы на поводу у них идете!

– Молчу, молчу! – Клим снова уткнулся в список. – По-моему, наш главный конфликт возникнет через несколько минут! Я только проверю еще разок, чтобы не ломать копья даром!

Клекотов уже начал привыкать к постоянным спорам между Климом и Дробовым и не всегда вмешивался в перепалку. Сейчас он задумался о намерении Дробового направить ребят на прополку. Капитан даром слов не бросал. Видимо, он уже переговорил с председателем колхоза.

Кроме основных обязанностей лагерного военрука и дополнительной нагрузки по обеспечению режима Дробовой значился также и заместителем Клекотова по организации труда. Он определял, где, сколько и когда будут работать мальчишки. Но стоит ли их направлять на прополку? Подполковник хорошо помнил свое детство и неуважительное отношение подростков к этому занятию. Клекотов не сомневался, что и сегодняшние ребята не возрадуются от такой работы. В лагере собрались не столь уж великие трудолюбы, чтобы поручать им скучное однообразное дело и рассчитывать на какую-то пользу. Этим только можно отбить всякую охоту к работе. Надо было бы придумать что-то другое, и Клекотов перебирал в уме все то, чем он сам занимался в детстве с удовольствием.

Раздался негромкий и какой-то невеселый смешок Клима.

– Нет, я не ошибся… Завтра день рождения только у одного… Отгадайте, у кого?

Комиссар не случайно заговорил об этом. Еще в городе договорились отмечать в лагере дни рождения всех мальчишек. По официальному табелю эти празднества относились к поощрительно-воспитательным мероприятиям. А подполковник Клекотов считал их приятной возможностью приласкать, обрадовать мальчишку, показать ему, что его рождение – событие не только для него одного, а и для всех.

– Ну, кто же? – спросил Клекотов и помрачнел от неприятной догадки. – Неужели.

– Да, он самый! – подтвердил Клим. – Богдан!

– Вот видите! – Дробовой торжествовал, предполагая, что теперь подполковник будет вынужден отменить прежнее решение. – Я и в городе говорил: все это благоглупости. А уж начинать с Богдана сомнительную для нашего лагеря традицию – полная нелепость!.. Что подумают другие? Какой увидят пример?.. От работы отлынивает, приказы не выполняет, плюет на командиров, а мы его чествуем? За что?

Клим намотал бороду на пальцы и пропел:

– «К сожаленью, день рожденья только раз в году.»

Клекотову шутка комиссара показалась не очень уместной.

– Положение-то не шуточное. Капитан недаром горячится. Я его понимаю. Неужели завтра только один именинник? Вдвоем это прошло бы лучше: один бы – беленький, а другой, уж ладно, пусть будет черненький.

– Один, – сказал Клим. – Есть дни, когда даже по трое, а завтра только он.

– А среди персонала? – вспомнил Клекотов. – Сержанты?

– Опрошу всех, – обещал Клим.

– Если вам уж так дороги эти семейные праздники, – неохотно произнес Дробовой, – я предлагаю начать их в день официального открытия лагеря.

Клекотов и сам подумывал об этом. Одно удерживало его от такого решения. Богдан мог догадаться, почему не с первого дня начнут поздравлять именинников. Этого парня не проведешь. Чуткости ему не занимать. Как он преподнес старинный романс! День своего рождения Богдан помнит. Обида будет глубочайшая.

– Продумаем все с начала, – предложил Клекотов. – Капитан напомнил нам, что это семейный праздник. Вот и прикинем, как поступили бы в хорошей семье. Допустим, вчера сын крепко набедокурил, а сегодня – его день рождения… Отменить? Перенести?

– Простили бы по такому случаю и отпраздновали! – подсказал Клим.

Дробовой промолчал.

– А вы бы как? – обратился к нему Клекотов.

– Это теория, а на практике. – Дробовой взглянул в окно, выходившее на Третью Тропу. – На практике вашего юбиляра и след, наверное, простыл. Голосует где-нибудь на дороге – попутку ловит, чтобы в город возвратиться.

– Исключено, – возразил Клим. – От него отец отказался. На суде была неприятнейшая сцена!

– У дружков спрячется! – нашелся Дробовой. – Возобновит старые связи!

Это предположение заставило Клекотова посмотреть на часы. Комиссар и капитан поняли невысказанную мысль подполковника. Клим встал.

– Не будем гадать?

Прихватив фонарики, Клим и Дробовой вдвоем вышли из штаба.

На небе проклюнулись звезды. Дремотно шумел лес, стряхивая последние капли. Где-то далеко, не тревожа тишину, прокричал речной пароходик. И не верилось, что вот здесь, на небольшом участке спокойно дремлющего леса, размещены сейчас почти две сотни хулиганов, драчунов и воришек, от которых временно избавился город.

– Умаялись, спят! – тихо произнес Клим.

– Всему-то вы умиляетесь! – проворчал Дробовой. – Даже, что спят!

Слева проступили расплывчатые контуры маленькой палатки сержанта и командира взвода. За ней, ниже на просеке, виднелись белесые пятна больших палаток. Пахло мокрой золой от погашенного дождем костра.

– Я черную молнию видел, – раздалось справа из-под ели.

Клим и Дробовой не сразу нащупали фонариком Гришку Распутю.

– Ты все еще лежишь? – приглушенно рассмеялся Клим.

– Встать! – хрипловато приказал Дробовой.

– Скоро отбой, – ответил Гришка, и все-таки поднялся, и повторил то, что поразило его и чем ему никого не удавалось заинтересовать: – Я черную молнию видел.

– Что за чепуха! – капитан тряхнул его за руку. – Проснись и отвечай на вопросы!

– Почему чепуха? – вмешался Клим. – Я, правда, сам не видел, но читал у Короленко или у Куприна.

Почувствовав поддержку, Распутя медленно приоткрыл рот, чтобы рассказать наконец про чудо, но опять ему не удалось сделать это. Подбежал Славка Мощагин, отрапортовал:

– Товарищ капитан! Третий взвод отдыхает после отбоя! Четверо находятся в отлучке.

Дробовой на мгновение высветил фонариком лицо комиссара.

– Вы, кажется, утверждали, что это исключено? – Потом он перевел луч света на Славку Мощагина. – Почему не сообщили в штаб?

– Решили справиться своими силами.

Побег

Богдан не знал, куда он ведет ребят, а уж они и совсем не представляли, зачем тащатся сзади него по лесу и чем все это кончится. Вовка Самоварик с самого начала не хотел уходить с просеки и все-таки пошел. Его подтолкнула обида. Комиссар сам разрешил ему работать в лаборатории и обещал предупредить командира отделения. Вовка не чувствовал за собой вины. За что же его наказали – лишили места в палатке?

Сердито сопя носом, он плелся сзади всех и уже собрался повернуть назад, но тут мальчишкам повезло: они набрели на асфальтовую дорогу. Неподалеку ярко полыхали огни дежурного гастронома с широкими витринами. В другой стороне тоже горели фонари – там – виднелась пристань на судоходной реке, в которую где-то в лесу впадала безымянная лагерная речка. Небольшой пароходик только что высадил группу пассажиров и, прощально прокричав, ушел в темноту.

– А вы боялись! – победоносно произнес Богдан. – Сейчас погреемся! Ноль семь сообразим по случаю наступающего праздника!.. Кто отгадает, какой завтра праздник, – пьет первый! За мое здоровье!

Ни о каком празднике мальчишки не слышали, и к вину никого из них не тянуло. Но им было стыдно признаться в этом Богдану.

– После семи не продают, – робко сказал Фимка.

– Лопух! – презрительно фыркнул Богдан. – Это водку не продают, а любую бормотуху бери хоть до самого закрытия!

– Нам и вино не отпустят, – напомнил Вовка.

Богдан с сожалением пощелкал языком, потом схватил Фимку и Димку за грудки и подтянул к себе.

– Кто про выдумку болтал?.. Ну-ка, шевелите мозгой!

Напротив гастронома была автобусная остановка. Ребята присели на скамейку под козырьком. Фимка и Димка сделали вид, что усиленно думают, как в считанные минуты повзрослеть, а Богдан вынул мелочь – одни медяки, вытряс карманы у мальчишек. Набралось 47 копеек. Он опустил голову и театрально сжал ее ладонями.

– С кем я связался!

Пассажиры, высадившиеся с парохода, торопливо поднимались вверх по дороге. Многие заходили в гастроном. Фимка незаметно подтолкнул локтем Димку и скосил глаза на магнитофон.

– Как хочешь, – уклончиво прошептал Димка.

– Что, что? – оживился Богдан. – Выкладывайте!

– Бутылку не жди – денег мало! – сказал Фимка. – А что-нибудь другое принесем… Давай магнитофон. И не бойся – мы его не испортим.

Не без внутреннего сомнения отдал Богдан магнитофон, но, увидев, как ловко мальчишки вывинтили винты и вынули из футляра основные узлы, успокоился, понял, что они проделывают эту операцию не впервые. Вовка получил на хранение тяжелый остов, к которому крепились детали, а Фимка включил транзистор, поставил его на дно пустого футляра и закрыл крышку. Передавали арии из опер в исполнении известных певцов.

– Ну и что? – раздраженно спросил Богдан.

– Давай деньги! – Фимка опустил их в карман и взял Димку за руку. – Ждите!

Так они и вошли в гастроном – с играющим внутри магнитофона транзистором, занимавшим не больше четверти всего футляра.

Большинство поздних покупателей толпилось у колбасного отдела и молочного прилавка. Мальчишки прошли к стенду с расфасованными конфетами. Димка заслонил Фимку, и тот, приоткрыв футляр магнитофона, накидал поверх транзистора целлофановые кулечки, выбирая конфеты подороже. Потом они взяли по одному самому дешевому кульку и, не пряча их, двинулись к выходу. Фимка поставил на прилавок рядом с кассиршей потяжелевший магнитофон и предъявил кулек с дешевыми леденцами. Димка тоже показал свой кулечек. Фимка протянул кассирше раскрытую ладонь с медяками.

– Возьмите, пожалуйста, за обоих!

Все было рассчитано до тонкости: и играющий магнитофон, поставленный под носом у кассирши, и доверительно протянутая рука с монетами. Ничто не вызвало подозрений. Кассирша даже не взглянула на карманы мальчишек, как делала обычно для проверки, – не оттопырились ли они от спрятанного товара. Она отсчитала сорок четыре копейки и оставила трехкопеечную монету на Димкиной ладони.

Под обличающее «Лю-ди гиб-нут за-а-а металл!», звучавшее из магнитофона, мальчишки неторопливо вышли на улицу и пересекли дорогу.

– Получай! – Фимка поставил футляр Богдану на колени и открыл крышку. – Подороже твоей бормотухи!

Богдан и Вовка Самоварик выпучили глаза.

– А вот тебе и сдача! – Димка отдал Богдану три копейки. – Уметь надо!

– Тут же рублей на сто! – испуганно воскликнул Вовка.

– На сколько? – переспросил чей-то знакомый, неподдельно взволнованный голос, и появился сержант Кульбеда.

Мальчишки оцепенели.

– Еле догнал вас!.. – Подвиньтесь! – Он сел на скамейку, взял футляр магнитофона, посмотрел на конфеты и успокоился. – Сказанул – на сто!

Мальчишки сидели как мертвые, а Кульбеда задумчиво смотрел на витрины гастронома.

– Что же мне с Вами делать?.. Помню, в пятом или шестом это было. Завелся в классе воришка – карандаши цветные у нас тащил. Что с ним только не делали: и совестили, и на сборах пионерских чистили, родителям жаловались. Даже били!.. А пройдет неделя – он опять, да еще и оправдывается: говорит-, болезнь у него такая. Как-то взяли мы и собрали денег, накупили карандашей целый ворох и на перемене запихали ему в портфель. Полный набили – еле закрылся!.. И все – вылечился! Как рукой сняло… Теперь, слышал, следователем где-то работает…

Ребята все еще молчали и не двигались, но липкий холодок страха уже отступил от них. Они не очень вникали в рассказ Кульбеды, а просто прислушивались к его говорку и ждали, что будет дальше. Ждали без страха, а скорее с любопытством.

Как поступил бы, например, капитан Дробовой, они хорошо себе представляли. А что придумает сержант, их Микропора, который еще ни разу не сказал и не сделал ничего такого, что было бы не оправдано внутренним мальчишеским судом?

Кульбеда снова открыл футляр и, вытаскивая по одному кульки, принялся вслух подсчитывать стоимость конфет. Он насчитал десять рублей тридцать копеек, положил кульки обратно и спросил:

– Сколько заплатили?

– Сорок четыре, – глухо ответил Фимка.

Кульбеда полез в карман гимнастерки, вынул письма в старых заношенных конвертах, документы, какую-то маленькую книжицу и вытащил из нее сложенную пополам десятку. Пошуршав купюрой, он по-стариковски прокряхтел:

– Э-эх!..

Богдан, как дирижер, взмахнул руками, и ребята подхватили:

– Нет на нас гвардии старшины Грязепуда!

– Неверно! – улыбнулся сержант. – Грехопуда! – Он развернул десятку. – Кто пойдет?

Никому не хотелось объясняться с кассиршей. Но Кульбеда и не настаивал.

– Пожалуй, самому придется. Вас еще заберут – выручай потом…

Он поправил фуражку, подтянул ремень на гимнастерке и пошел к гастроному. Магазин уже закрывался. Последние

покупатели расплачивались с кассиршей. Подсобница остановила сержанта в дверях, но он с такой изысканной галантностью козырнул ей, что ее рука опустилась. Мальчишки через витрину увидели, как Кульбеда подошел к кассирше.

– Рвем когти! – сдавленным голосом приказал Богдан и, соскочив со скамейки, нырнул в кусты за козырьком автобусной остановки.

Ноги у мальчишек сработали быстрее, чем голова. Ребята и не сообразили, как очутились в лесу. Они бежали несколько минут, пока Вовка не начал отставать. Ему мешал неудобный тяжелый остов магнитофона, судорожно прижатый к груди.

– Стойте! Подождите! – взмолился он, но Богдан продолжал шуршать кустами где-то впереди, и тогда Вовка рассердился: – Брошу твою музыку – будешь знать, как бегать!

Богдан остановился. Запыхавшиеся Фимка и Димка плюхнулись на поваленное дерево. Вовка сунул свою ношу Фимке.

– Нашли носильщика!

– Ты не очень гавкай! – пригрозил Богдан и встряхнул футляр магнитофона, в котором соблазнительно захрустели кулечки с конфетами. – Возьму и не дам!

– Ну и не надо! – надулся Вовка, – И бежать совсем не надо было! Микропора нас бы ни за что не продал!

– Много ты знаешь! – огрызнулся Богдан. – И не такие продают и закладывают!.. Это пока жареным не пахнет – они перышки свои чистят! Хорохорятся: хоть искры из них высекай – не выдадут, не подведут! А когда наколют, все эти з-зако-ны красивые – под хвост!.. Видали мы!..

Богдан говорил зло, быстро. Его точно прорвало. Но он опомнился и замолчал. Эти слова к сержанту не имели никакого отношения. Не то о Шурупе, не то еще о ком-то другом говорил Богдан.

– А ведь он последние деньги выложил! – вспомнил Фимка.

– Теперь без курева насидится! – подхватил Димка.

– Ищет нас там, у гастронома! – сочувственно произнес Вовка. – Ему без нас возвращаться в лагерь нельзя. Дробовой живьем его проглотит!

Богдан понимал, что все это говорится ему, что мальчишки ждут не дождутся, когда он поведет их назад – к гастроному или даже в лагерь. Да он и сам уже вдоволь набегался по лесу.

– И Славке Мощагину всыплют! – добавил Вовка и почувствовал, что болтнул лишнее: Славку вспоминать не следовало.

– Лично меня это не колышет! – вновь ощетинился Богдан. – А для Микропоры могу и вернуться. Собирайте магнитофон – и пойдем.

Пока Фимка с Димкой возились с магнитофоном, пока мальчишки, разделив конфеты, выбрались из леса на дорогу, прошло минут двадцать.

Гастроном уже закрылся и не сиял яркими огнями. Сержанта Кульбеды не было ни у магазина, ни на автобусной остановке. Над дорогой одиноко висела почти полная луна, да на берегу реки у причала горели фонари.

– Что теперь? ;-вырвалось у Вовки, который уже давно ругал себя последними словами за то, что увязался за Богданом. – Я даже не знаю, в какой стороне наш лагерь!

– То ты, а то я! – оборвал его Богдан. – Разницу улавливаешь?

Он ориентировался неплохо, хотя лесом и ему не удалось бы выйти к лагерю. Но рядом была река, и Богдан знал, что где-то слева в нее впадает лагерная речка. Ничего не объясняя, он зашагал вниз по асфальтовой дороге, ведущей к пристани. Мальчишки пошли за ним. Его уверенность успокоила их.

Два фонаря освещали узкие сходни, соединявшие с берегом плавучий, похожий на паром причал. На перилах висели спасательные круги. Под одним фонарем белело расписание пассажирских пароходов, под другим – какое-то объявление на фанерном щите.

Мальчишки подошли поближе.

Над двумя портретами бритоголовых мужчин чернела настораживающая надпись: «Их разыскивает милиция». Под каждой фотографией был напечатан короткий текст с указанием фамилии, имени, отчества и особых примет. Специально оговаривалось, что преступники вооружены пистолетами.

– Ничего лбы! – тоном знатока произнес Богдан. – Не фраеры желторотые! Что-то грабанули стоящее! В законе ходят!

– Как это в законе? – не понял Вовка.

Богдан презрительно повел плечами, хотя и сам не точно понимал некоторые словечки, которыми старался поразить мальчишек. Воровского жаргона он не знал и часто придумывал какое-нибудь выражение, выдавая его за «блатную музыку».

– Не пустые гуляют! – продолжал он. – С игрушкой и поросятами. Такие и на мокруху пойдут без кашля.

Этим он хотел сказать, что у преступников есть оружие, патроны и что они могут убить без колебаний.

Мальчишки опять не все поняли, но никто не захотел переспрашивать. Им бы поскорей к лагерю, подальше от этих пугающих портретов, от реки, от которой вдруг повеяло холодом. Но Богдан не торопился. Что-то веселое пришло ему в голову.

Он подмигнул преступникам и повернулся к Вовке:

– Карточки целы?.. Вынимай!

Вовка вытащил из-под рубашки фотографии. Богдан нашел в пачке портрет капитана Дробового, смазал оборотную сторону карточки конфетой и пришлепнул поверх одного из преступников.

– Хорошо!

Мальчишки заулыбались. Забавно было видеть капитана Дробового под извещением о том, что его разыскивает милиция.

– Такой же бритый! – хохотнул Богдан, довольный своей выдумкой, и вытащил из пачки вторую карточку – фотографию Клима с перекошенным лицом и пятерней, вцепившейся в бороду. Вовка подумал было вступиться за комиссара. Но опять шевельнулась в нем прежняя обида. По чьей вине остался он без палатки? Из-за кого торчит здесь ночью, вместо того чтобы спокойно спать в лагере? Богдан приклеил Клима поверх второго преступника и, отступив на шаг, полюбовался на свою работу.

– Эти даже лучше смотрятся!

Капитан Дробовой – бритоголовый, насупленный – вполне мог сойти за разыскиваемого милицией. А Клим – тот выглядел таким заправским бандитом, каких обычно изображают на сцене не очень опытные актеры.

В самый последний момент, когда мальчишки уже отходили от доски, Вовка все-таки сказал неуверенно:

– Может, снимем комиссара?.. Он, по-моему, не вредный, свойский.

– Свойский? – у Богдана снова появилась в голосе недобрая хрипотца. – Свойских нету! Запомни это, если сесть на гвоздь не хочешь!.. Был бы у меня брат, я и ему теперь бы не поверил!.. И комиссар твой – как все: не хуже и не лучше!

Он еще раз взглянул на доску, криво усмехнулся и пошел влево по прибрежной тропе, не оглядываясь, уверенный в том, что мальчишки от него не отстанут.

А сержант Кульбеда в это время шел по той же тропе навстречу.

Когда ребята убежали от гастронома, он правильно решил, что деваться им некуда.

Один у них путь – в лагерь. И сержант напрямик, лесом, не жалея ног, домчался до Третьей Тропы. Его не испугало отсутствие мальчишек. Представив себя на их месте, он подумал, что скорей всего они идут к лагерю не лесом, а по реке, и вышел им навстречу.

Их шаги Кульбеда услышал издали и остановился. Надо было решить, как лучше: встретить их и вместе дойти до лагеря или предоставить им возможность вернуться одним. Второе показалось ему более правильным. Он сошел с тропки и спрятался за куст.

Именинник

Первым на Третьей Тропе проснулся Гришка Распутя. Его разбудила белка. Она стряхнула с елки шишку и с любопытством наблюдала за нею бусинками глаз. Шишка запрыгала вниз по сучкам, повисла на секунду на нижней ветке, отцепилась и упала Гришке на грудь.

Он сонно нашарил ее рукой, поднес к носу, понюхал и только тогда открыл глаза. Сверху из густого переплетения ветвей на него смотрела острая беличья мордочка. Он улыбнулся и его глаза, всегда круглые и невыразительные, вдруг засветились детской восторженностью. Гришка показал белке язык, а шишку засунул в карман.

Утро было теплое и на редкость ясное. От вчерашнего дождя не осталось и следа.

Сочно зеленели деревья. Чистый до хрустальной прозрачности воздух отдавал бодрящим лесным духом. Нарядно белели палатки.

Гришка потянулся, но не встал. Он лишь закинул руки за голову и чуть приподнял ее, чтобы видеть всю Третью Тропу.

Из палатки без гимнастерки, босиком выбрался сержант Кульбеда. Постоял, подставив рябое лицо солнцу, помурлыкал что-то, щуря глаза, и побежал к речке мыться.

С полотенцем через плечо, в одних плавках, стройный и мускулистый, вышел из другой палатки Сергей Лагутин. Глубоко подышал, подымаясь на цыпочки и широко разводя руки, взглянул на часы и, снова нырнув в палатку, вернулся с камерой и покрышкой от футбольного мяча. Пока он надувал и зашнуровывал мяч, сержант умылся и рысцой поднялся вверх по просеке.

Сергей вытянулся по стойке смирно.

– Здравия желаю, това…

Кульбеда недовольно замахал руками.

– Подъема не было, а ты орешь, людей напрасно будишь.

– Через четыре же минуты! – обиженно сказал Сергей и выставил вперед руку с часами. – Смотрите!

– Вот ты их и не отнимай – эти четыре минуты.

– А когда сами не спят? – Сергей покосился почему-то на груду неразобранного оборудования, прикрытого брезентом. – И другим не дают! Это как?

– Про это пока забудь. Будто и не было ничего!.. А почему – не тебе объяснять.

– Тактика? – повеселел Сергей.

– А кто ее знает! – Кульбеда подтянул брюки и направился к своей палатке. – Может, даже стратегия.

Сергей зашнуровал мяч, попробовал, хорошо ли надут, установил его на ровном месте, снова взглянул на часы и стал ждать. Как только на штабной поляне горн заиграл подъем, Сергей разбежался и сильным точным ударом послал мяч в накрытую брезентом груду вещей. То место, куда попал мяч, вдруг начало вспучиваться, как набухает от удара шишка на лбу. Брезент зашуршал, зашевелился. Один его край пополз кверху, загнулся – и из-под него выглянула круглая заспанная голова Вовки Самоварика. Еще несколько рук ухватилось за край брезента, стянуло его на сторону, и вся компания Богдана очутилась на ярком солнечном свете.

С всклокоченными волосами, в измятой одежде мальчишки сидели на тюках и, протирая глаза, никак не могли понять, где они находятся и что с ними случилось.