Текст книги "Тревожная весна 1918 (СИ)"

Автор книги: Александр Дорнбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Не было никакого сомнения, что большевики, эти человеческие отбросы, с полной уверенностью уже считали в этот момент себя победителями и бой оконченным, тем более, что в это время в наших частях произошло замешательство, они перемешались и почти прекратился ответный ружейный огонь. Похоже, "товарищи" думают, что смогут просто пройти через нас. Обломаетесь, красные сволочи! Не все еще потеряно, пока не потеряна последняя надежда! Сейчас было не время для паники. Было время для холодных умов и беспощадной борьбы.

Насколько большевики уже считали себя победителями, показывала телеграмма красного главкомверха, хромого дегенерата Яшки Антонова, посланная им – всем, всем, всем в том числе в Кремль Ленину и найденная позднее нами:

"Наша победа полная, белогвардейские банды у Заплав совершенно уничтожены и вместе с Денисовым и Поляковым сброшены в Дон".

Полковник Денисов и я руководили боем и весьма внимательно следили за его дыханием. С самого раннего утра, Денисов, как заведенный, носился с одного участка на другой, появляясь в наиболее опасных местах, и всюду своим личным примером воодушевлял казаков и поддерживал в них веру в победу. Под ужасающим огнем полковник компанейски расхаживал среди казаков, как добрый сосед, наслаждающийся утренней прогулкой. Он, похоже, свое дело знает.

Когда красные броневики и грузовики приблизились к станице, то из укрытий по ним посыпались мои "гостинцы" из напалма и самодельного динамита. Скоро на улицах чадили жаркими кострами несколько броневиков и "ваххабитских" грузовиков с установленными на них пулеметами. Языки пламени жадно лизали раскаленную броню, и вокруг воняло горелым мясом. Воздух был мутен от зловонного дыма. Продвижение большевиков застопорилось.

Станица была не самым подходящим местом, где солдат можно выстроить в боевой порядок и вести залповый огонь. Это было место, пригодное для мгновенных перестрелок и уличных стычек, место, где солдаты могут оказаться вдали от офицеров и будут вынуждены драться без приказов. Колонны не могли совершать марш в сомкнутом строю сквозь лабиринт окруженных изгородями садов. Передние ряды красных рассыпались, потеряв стройность. Чтобы выжить в этом кошмаре, нужно было биться, побеждать, наступать, продвигаться вперед, переступать через мертвых и умирающих, стрелять, перезаряжать винтовки, и снова стрелять. С этим у "товарищей" наметились большие проблемы.

Теперь самое время порубить в капусту наглых красных артиллеристов, когда надо, я мог быть хитрым, как змея. Создавшееся положение, мы, как будто, учли правильно. Переломный момент! Пора тигру выпустить когти! Наспех приведя в порядок наши конные части, мы пустили их в атаку против обходной колонны красных. В то же время, последний наш резерв – сводную сотню подъесаула Сафронова, состоявшую наполовину из ординарцев штаба, да очутившуюся под рукой полусотню пеших казаков, людей, закаленных и ожесточенных до крайней степени, мы бросили в лоб наступающему противнику, победоносно шедшему к станице. Большинство офицеров нам удалось вооружить винтовками, отобранными у китайцев Шэн Сю-Чена, которые не горели желанием сражаться, прятались по щелям и уже прикидывали, как лучше перейти на сторону большевиков. И полковник Денисов и я в этой самоубийственной атаке принимали непосредственное участие. Хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, сделай ее сам!

– Быстрота и натиск, господа, – коротко воодушевлял я собранных последних наших бойцов, под раскалывающий череп гром мощных красных батарей. – Надо поторапливаться, так что давайте покончим с этим делом побыстрее. Если мы не остановим врагов здесь, то мы не сможем остановить их нигде. Давайте проучим ублюдков! Вперед!

А сам в это время думал: "Боже ты мой, пусть вероятная смерть будет быстрой и чистой как мысль, без мучительной агонии под ножом хирурга или в лихорадочном поту в каком-нибудь населенном крысами госпитале". И тут же рядом в землю с грохотом вонзились осколки разорвавшегося над головой снаряда.

Но тем не менее мы, кипя злобой и жаждая мести, все пошли навстречу противнику. Разумеется, это было полное помешательство. Изжившие едва ли не все человеческие чувства, мы теперь испытывали лишь одну потребность: поскорее схлестнуться с врагом и начать убивать.

Мы столкнулись с красными буквально грудь в грудь, штыки в штыки! А драться мы умеем по-настоящему! Впрочем, я без устали стрелял из своего верного Маузера. В руки мне попало настоящее орудие убийства. Все получилось так быстро и ловко, как будто я стрелял не в людей, а в мишени в тире, в то же время оставаясь неуязвимым для ответных пуль. Я был везуч, наверное, а еще – чертовски быстр. Я слышал характерный звук, с которым пули попадали в людей вокруг меня, и едва замечал падавшие тела. Каждым выстрелом я яростно мстил красным захватчикам. Дрался как тигр, понимая, что именно здесь, в этой кровавой схватке, под затянутым дымом небесами, решается моя судьба. Я заряжал и стрелял, снова стрелял, опять заряжал и стрелял, хотя глаза уже слезились от дыма, пока мое правое запястье не превратилось в один большой синяк из-за зверской отдачи "Маузера". Гул стер все чувства – осталось лишь оглушающее небо, полное огня, и лишающий речи треск с добавлением воплей

– Огонь! – крикнул кто-то рядом, и в моих ушах зазвенело от оглушительного грома выпаливших разом винтовок.

В ответ раздались предсмертные крики. Это был убийственный залп, настолько мощный, что, казалось, отбросил выживших красногвардейцев назад, словно ударом. В воздухе поднялся кровавый туман, когда пули вонзались в цель. Черные матросские бушлаты элиты Красной Гвардии густо покрылись красным, а поле наполнилось большим числом мертвых и умирающих

Наша пехота била едва ли не в упор. Это был поединок пехоты, винтовок против винтовок, испытание, к которому непрерывно готовились обе стороны. Ни офицерам, ни урядникам не было нужды отдавать приказы. Наши казаки знали, что делать. И делали. Стройные ряды наступающих большевиков, испытав на себе дикую силу огня, забрызгивая соседей кровью и мозгами, вмиг исчезли после наших выстрелов, повсюду лежали убитые да корчились на земле умирающие. Шеренги красных, казалось, качались, как кегли, в которые попал шар для боулинга. Какой-то солдат откатился из рядов красногвардейцев с хлещущей из глазницы кровью. Противник попятился, его подперли следующие ряды атакующих, но тут его настиг наш контратакующий порыв, правильный бой прекратился, клацнули штыки, принимаясь наматывать кишки и началась бешеная бойня.

Мы, торопясь избавиться от страхов в безумии драки, спешили опьянить себя видом пролитой крови. Наша яростная атака сопровождалась безумным ревом – как будто вода прорвалась через плотину. Сталь ударила о сталь, штыки столкнулись со штыками. Клинки рубили, штыки кололи. Проклятия смешивались со стонами, крики восторга с предсмертными хрипами. Кто-то дрался голыми руками, кто-то бил ногой, кто-то кулаком или прикладом, кто-то просто рвал своему противнику горло. Давка была такой, что временами дерущиеся едва могли двигаться, так что приходилось хвататься прямо за лица тех, кто ближе, пинать и кусать, бодать головой, пока проклятые большевики не двигались или падали, или умирали. Но казаки, проявляя железную волю, прокладывали себе кровавый путь среди порождения самого ужасного кошмара, убеждая большевиков, что сегодня не их день. Один партизан получил пулю в грудь, но даже не заметил этого и продолжал колоть штыком и бить прикладом.

– Не берем пленных! – закричал Денисов, сражаясь как одержимый, отводя в сторону удар штыка, направленный ему в горло скулящим от страха революционным матросом.

Он дрался так же, как его люди, с той же ужасной усмешкой на лице, казавшемся страшным от крови, копоти и пота. Денисов заколол матроса ответным выпадом, нанеся смертельный удар, выкручивая лезвие, чтобы его не захватило человеческой плотью, походя ткнул в спину другого красноармейца, пробил у того в спине дыру, а затем бросился в сторону третьего. Моряк в черном бушлате замахнулся на него прикладом, но Денисов легко отбил удар и в свою очередь ткнул матроса прикладом, сбив того наземь. Матрос перед ним упал ничком и закрыл голову руками, но нависший над ним полковник, которого одолели примитивные инстинкты дикаря, с силой всадил ему штык меж ребер.

– Ломи, парни! – крикнул какой-то казак, втыкая штык в попавшего под руку несчастного большевика с безумными от ужаса глазами. – Режь караснопузых свиней!

Эффект был неожиданный. Большевики, очевидно, никак уже не ожидали какого-либо сопротивления с нашей стороны. По их мнению, они уже перемешали нас снарядами в кровавый фарш. "Товарищи" растерялись. Это их минутное замешательство было для них роковым.

Наши конные части своими пиками буквально врезались в красногвардейские толпы. С удачей прирожденных воинов казачьи сотни ударили в самое уязвимое место нападавших. Тут и там послышались крики отчаяния и триумфа. Я видел, как молодой станичник протыкает злобного пушкаря пикой насквозь, а потом соскакивает с коня и бросается на второго артиллериста с кулаками. В ход шло все. Остро отточенные клинки, бебуты и многое другое. Как бы то ни было, враги, хвала небесам, бежали правее от нас.

– Бегите! – кричал испуганный комиссар в кожанке, обмочивший штаны, своим ошеломленным бойцам. – Бегите!

Солдаты сломали ряды и побежали одновременно с началом атаки кавалерии, бросились в рассыпную как куры со двора, и таким образом красногвардейцы стали мишенью, о которой кавалеристы могли только мечтать: беспорядочная кучка отступающей пехоты. Конные казаки улюлюкая, крича и жаждая крови, рубили отступающие цепи тяжелыми саблями в исступлении кавалерийской атаки.

– Вперед ребята, вперед! Загоним засранцев обратно в утробы их матерей! Вперед ребята, вперед! – звенели кличи победителей.

Успех в одном месте, молниеносно покатился по всему фронту. Через несколько минут, вся равнина была покрыта бегущими большевиками. Из домов, садов, кустов, ям и огородов выскакивали наши станичники, разя врага штыком и пулей. Они подхватывали "ура", скользя в крови, но, не останавливаясь ни на мгновение, на бегу подбирали, брошенные большевиками винтовки и патроны и безостановочно гнали противника.

Разгром красных был полный. Они повернулись и побежали, давая возможность насесть на себя со всех сторон и полосовать, рубить, колоть себя оружием сзади. Все утонуло в воплях, звуках выстрелов и железном стуке. Убегающие оскальзывались, падали и поднимались снова, сея панику при проталкивании через ряды своих, которые все еще ни о чем не догадывались и лишь тревожно спрашивали, что стряслось. Их хватали, кричали им вопросы, но они вырывались и бежали дальше. Ломались сотни, а затем уже и тысячи, дичая и немея от страха

Преследование противника велось до самого Новочеркасска. Бой превратился в побоище, и офицеры с трудом сдерживали разъяренных казаков. Наши партизаны, ошеломленный успехом, горели огромным желанием на плечах большевиков захватить и сам город. Но этому намерению мы категорически воспротивились, учитывая урок предыдущего взятия 1-го апреля. Излишне давить не стоит. Город тогда мы взяли, но не удержали, принимая во внимание сильную перемешанность наших частей и отсутствие управления ими. А главное ж/д пути и бронепоезда красных, которые бутылками с зажигательной смесью уже не закидаешь, так как близко к ним не подойдешь!

Во рту остался солоноватый привкус пороха. Я чувствовал жажду и боль, я устал, правое ухо совершенно оглохло от разрывов, и мое измученное запястье причиняло страшные муки. Мой старый мундир битвы не пережил, теперь его только выбросить. Даже за пожизненную пенсию я не согласился бы снова участвовать в этом сражение. А ведь мог бы стать одним из тысяч трупов или тех раненых, чьи стоны доносились в сумерках со стороны станичной церкви или оставались лежать в поле. По моему разумению, за сегодня я уже использовал как минимум две из девяти своих жизней. Мы сейчас не просто победили – мы выжили, но выжить значило победить, и никогда это ощущение победы не было таким острым, как сейчас. В ночи продолжали кричать раненые. Некоторые из них умерли. В итоге все просто: что было – то было, кто из нас выжил, тот выжил, кто нет – тот нет.

Всю ночь, до утра мы свозили трофеи. Они по этому времени казались нам необычайно огромными и чрезвычайно ценными. Нам досталось 8 исправных орудий с запряжками, около 5 тысяч (!!!!) снарядов, более 200 000 патронов, около 2 тысяч винтовок, несколько пулеметов, броневик, 4 грузовых и 1 легковой автомобиль, лошади, повозки, разное имущество и даже гурт скота. Тут были военная форма, винтовки, боеприпасы, вещмешки, ремни, одеяла, палатки, седла, сапоги, уздечки, капсюли, каучуковые подстилки, коновязные колышки, телеграфные провода, сигнальные флаги и спички.

Были и свечи, фонари, походная мебель, барабаны, ведра, плащи из брезента, баночки с хинином, бутылки с камфарой, складные флагштоки, горны, гроссбухи, фрикционные запалы и заряды. Тут были пики, топоры, буравы, пилы, штыки, котлы, сабли, и фляжки. Но пленных оказалось мало. Большинство красных было или убито, или тяжело ранено. Наши казаки уснули только утром, снова и снова переживая короткие мгновения возбуждения битвой и складывая из скудных осколков впечатлений грандиозную картину войны и собственной доблести.

Станичники торжествовали победу, но были полностью ею истощены – квелые без сна, заляпанные стылой кровью и грязью, с посинелыми губами и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной усталости. И только позади церкви, куда были благополучно эвакуированы наши более удачливые раненые и убитые, жены продолжали искать мужей, братья – братьев, и друзья – друзей.

Жаркая Первомайская битва (18-го апреля) являлась, в сущности, первым серьезным испытанием для наших войск. Великий день! И следует признать, что "Южная группа" блестяще выдержала этот экзамен, сама, без помощи войск Походного Атамана. Станичники ликовали! Их воинственность сильно возросла. К ним вернулось утерянное равновесие, они стали больше верить своим начальникам и бодрее смотреть на будущее. Сильно возрос и удельный вес "Южной группы" в глазах остальных войсковых групп, особенно принимая во внимание, что и Северная и Задонская группы получили от нас снаряды и патроны, то есть самое ценное имущество по нынешнему времени.

Но обе стороны знали, что это сражение не последнее. Большевики нагло объявили о своей победе. Разве они не отбили атаку сил мятежных казаков на город? И когда дрожащий от страха хромой командарм Антонов появился в легковом автомобиле посреди остатков своей разгромленной армии, они приветствовали его восторженными криками, словно героя-завоевателя. Признав собственные потери, он заявил, что его героические бойцы уничтожили в два раза больше мятежников.

– Их лагерь был объят огнем, – кричал Антонов, выступая перед войсками – и пропах кровью. И будут падать среди вас убитые, и узнаете, что Я Господь, – богохульствовал красный командарм. – Нет таких крепостей, которые бы не смогли взять большевики! Ура, товарищи! К победе!

Глава 9

Постоянные поражения большевиков на всех фронтах крутанули колесо Фортуны в нашу пользу. К этому времени обстановка была такая: 1) По железнодорожной линии Лихая-Ростов, наша разведка установила большое движение красных воинских эшелонов на юг, на Ростов, откуда не задерживаясь эшелоны следовали на Кавказ; в обратном направлении шли только порожние подвижные составы. 3) В направлении станицы Каменской временами слышалась отдаленная артиллерийская канонада. 3) Жители, бежавшие из Ростова и наши лазутчики подтверждали слухи, что какие-то антибольшевистские войска – будто бы заняли Таганрог (сейчас это маленький грязный порт) и наступают на Ростов, что в Ростове среди большевиков заметно замешательство и что многие видные комиссары в панике спешно уезжают на Кавказ или в Царицын. 4) Стало известно, что Добровольческая армия уже находится в пределах Донской области и своими разъездами связалась с восставшими казаками Егорлыцкой, Мечетенской и Кагальницкой станиц. 5) Усилились слухи об успешных восстаниях казаков 1-го и 2-го Донских округов и на севере области.

Совокупность перечисленных данных указывало, в общем, на то, что под давлением какой-то неизвестной силы (оказалось это уже идут немцы) большевики спешно уходят на Ростов и далее на юго-восток. При таких условиях можно было надеяться, что большевики не окажут нам серьезного сопротивления при атаке на Новочеркасск. Число местных большевиков в нем было не особенно велико, а мигранты, как элемент пришлый, по-видимому, торопились бежать. Все это повышало наши шансы на успех, а новая победа, вне сомнения, еще больше подняла бы дух нашей группы. Овладев Новочеркасском и оставив наблюдение за Ростовским направлением, главные наши силы можно было сосредоточить на севере и коротким ударом покончить с Александровск-Грушевским, что, позднее в действительности и было выполнено.

Кроме того, мы учитывали, что операция против Новочеркасска понятна каждому казаку, что также повышало наши шансы на победу. Казаки горели желанием, прежде всего, освободить свою столицу. Я сам слышал, как наши офицеры говорили:

– Чего доброго мы досидимся здесь до тех пор, пока наши жены из города на извозчиках приедут за нами.

Не использовать этот порыв, было бы по крайней мере непростительно. Освобождение Новочеркасска от красных имело бы, конечно, и огромное моральное и политическое значение. Весть об этом молниеносно разнеслась бы по всей области и послужила бы сигналом для общего восстания, что позже фактически и случилось. К нам переходил административный центр, прерывалась бы железнодорожная магистраль, разъединялись самые крупные группы противника, расположенные в районах Зверево-Александровск-Грушевский и Ростов-Тихорецкая и появлялась бы возможность бить большевиков по частям.

Наконец, мы могли рассчитывать захватить большие склады снарядов и патронов скорее в Новочеркасске, нежели в Александровск-Грушевском. Занятие последнего пункта, наоборот, никаких нам выгод не сулило, а успех между тем был сомнителен. Неудачные атаки этого пункта " Северной группой" при содействии и наших частей уже подорвали у казаков здесь веру в победу.

Неуспешные операции против города Александровск-Грушевский следует объяснить не только ошибками и неуменьем командования "Северной группы" согласовать атаки по времени, но еще и упорством местных шахтеров. Они здесь защищали свои дома, свое имущество и проявляли редкую устойчивость. Все эти соображения и побуждали командование "Южной группы" упорно настаивать на атаке в первую очередь Новочеркасска.

Но у нас заправляли редкостные идиоты. К примеру, полковник (в скором будущем генерал) Быкадоров, герой обоза. За все время, он только раз был в станице Константиновской, то есть в глубоком тылу, но почему-то оказался в числе авторов пресловутого плана атаки на Александровск-Грушевский. Этот план, как я уже говорил, был составлен вопреки здравому смыслу, и лишь с определенным стремлением удовлетворить честолюбие "окружения" Походного Атамана и тем разрешить вопросы персональные.

При всем при этом обстановка в ставке Походного Атамана оценивалась главным образом, на основании моих данных. Я производил опросы пленных, перебежчиков и других лиц и мною же давались задачи нашей разведке. "Южная группа" войск стояла на главном направлении и всегда находилась в соприкосновении с противником. Все получаемые сведения, я лично суммировал, обрабатывал, делал выводы и в готовом виде посылал в штаб Походного Атамана. Уже в силу этих условий, мне обстановка на фронтах была известна более, нежели кому-либо другому генералу. Я уже не упоминаю о том, что знаю будущие события наперед. Кажется, чего проще прислушаться к моим советам?

Нет, извольте, очередная тыловая крыса типа Кисы Воробьянинова рождает очередной конгениальный план! Кроме него в составлении этого плана участвовали: полковники Сидорин, Гущин и Семилетов. Поскольку один из них был почти глухим, а другой – сущим демоном мухляжа, а третий – необразованной деревенщиной, то я не стал бы придавать большого веса их планам. Весь вечер на манеже – все те же! И Вы еще спрашиваете, отчего белые проиграли! Пойти что ли перестрелять из Маузера все наше дебильное руководство? Мечты, мечты…

Итак, очередной клоун Быкадоров с видом военного знатока постоянно оценивал боевую работу "Южной группы", то есть тех войск, которых он сам никогда не видел. В таких случаях, то или иное суждение должно основываться исключительно на фактах. А факты-то, как раз говорили в пользу "Южной группы". Ведь только Заплавская группа (Южная группа) добывала от противника снаряды и патроны, снабжая ими все остальные войска, подчиненные Походному Атаману.

Ведя ежедневно бои с большевиками, она неизменно оставалась победительницей, и ее успехи неслись по Донской земле, воодушевляя казаков и побуждая их к восстанию против Советской власти. Она освободила столицу Дона, а затем послужила ядром той Донской армии, которая в трехмесячный период очистила от большевиков всю казачью область. Но даже "спасибо" мы от начальства не заслужили! Я уже скучаю по Краснову, по крайней мере, тот боевой генерал, а не учитель училища, как Попов, со своей спаянной компанией приятелей – алкашей.

Итак, как было сказано, обстановка настоятельно требовала начала активных действий против Новочеркасска. Но ни наши просьбы, ни наша уверенность в легкости победы, на штаб Походного Атамана не действовали. Там снова затевали четвертую атаку г. Александровск-Грушевский и, конечно, опять намеревались ослабить нас выделением полков в "Северную группу". Снова здорово! Сколько можно? Раз за разом наступать на одни и те же грабли! Там, откуда я прибыл, так дела не делаются. Но мысли у всех посредственностей текут заранее предопределенным путем – и эти люди не были исключением. Требовались поистине героические усилия, чтобы удержать плавающего в мечтах Походного Атамана (или "пароходного" уже не знаю как правильно сказать) от этого дикого плана и указать ему действительно правильные пути борьбы.

19-го апреля полковник Денисов сделал последнюю попытку убедить генерала Попова, послав ему обстоятельный доклад. В нем, между прочим, он говорил:

"Обстановка ясна до очевидности и капризам Вашего штаба места быть не может. Если надо "другому лицу" быть во главе войск, победоносно входящих в столицу Дона, я отойду в сторону, уступлю место достойному, но нельзя губить и проваливать верное и святое дело. Если ставка, по-прежнему будет упорствовать, несмотря на ясную обстановку, срывать верную операцию на Новочеркасск и добиваться выполнения только своего плана (4-я атака Алек. – Грушевский) то "Южная группа", убедившись вполне, что наши дороги разные, пойдет одна на Новочеркасск и в, случае неудачи, будет пробиваться на восток для соединения с теми войсками, которые подходят от Таганрога к Ростову и от которых уходят большевики…

Если такую обстановку, – закончил полковник Денисов, – в штабе Походного Атамана не понимают, то только потому, что не желают".

В ответ на это вечером 19-го апреля нами было получено очередное идиотское приказание Походного Атамана отправить еще один наш полк на усиление "Северной группы". Как же задрал этот тупой придурок! Мы отчаивались, предугадывая вновь затеваемую Александровск-Грушевскую операцию, которая могла погубить не только "Северную группу", но и свести на нет и всю нашу работу. Чтобы образумить ставку, полковник Денисов решил умыть руки, не подчиняться придурочным приказам, испробовав последнее средство, послав Походному Атаману следующий рапорт:

"Состояние моего здоровья и иные обстоятельства, о которых я доложу Вам лично, обязывают меня ходатайствовать об освобождении меня от занимаемой мною должности. Командующий войсками Южной группы Ген. штаба полк. Денисов. 19 апреля 1918 г. № 14".

Уже второй командующий "Южной группой" увольняется, не в силах обуздать самодурство зарвавшегося учителя!

Однако, против всякого ожидания этот рапорт, оказал необходимое действие на ставку, так как 20-го апреля генерал Попов в сопровождении двух адъютантов прибыл к нам в Заплавы. Видно генерал почуял, что без нас ему снова придется бегать и скрываться по глухим степям!

Ознакомившись на месте с обстановкой и выслушав наши доклады о целесообразности и необходимости операции против Новочеркасска, Попов, не без колебаний, утвердил наш план, а затем стал собираться к отъезду. Мы, однако опасались, что вернувшись в Раздоры Походный Атаман под влиянием своего окружения опять переменит свое решение, или отложит его на неопределенное время и потому дали ему понять, что в наш план входит его личное присутствие среди Заплавской группы и въезд в г. Новочеркасск во главе победоносных войск. Пусть посидит среди нас в качестве "заложника", а то опять наломает дров.

Быть может, мои предложения не убедили бы генерала Попова, если бы нам не помог счастливый случай.

Как раз в это время, отряд большевиков из района Александр-Грушевский выдвинулся к станице Мелиховской и стал обстреливать участки реки Дон. Доложив об этом Походному Атаману, не отличающемуся большой храбростью, я добавил, что ему нет смысла ехать сейчас в Раздоры и бесцельно подвергать опасности свою драгоценную жизнь.

Походный Атаман издал унылый вздох.

– В таком случае, – сказал Попов, хрипя и утирая проступивший пот, обращаясь к своим молодцеватым адъютантам, – попытайтесь вы пробраться в мой штаб и скажите начальнику штаба, что меня "арестовал" командующий "Южной группой" и я не протестую. Возможно, что и моему штабу придется сюда переехать.

После чего атаман проворчал, проходя мимо меня, что-то о «проклятых зазнайках», издал сдавленный смешок, и с достоинством удалился отдыхать. Я же сидел, кивая, как болванчик, и глупо ухмыляясь – а что еще оставалось делать? Меньше слов – проблем не будет. С подобными людьми всегда трудно. У них всегда сначала штаны дырявые, а потом бриллианты мелкие.

Вот и славно, что генерал так переживает за свою шкуру! Странно только, почему бы просто не позвонить по телефону и самому не сказать об этом? Зачем посылать гонцов, рискуя их жизнями?

Я терпеть не мог чванства Атамана, его всепобеждающей самоуверенности, нескрываемого презрения ко мне; и вот теперь напыщенный ублюдок назначает меня мальчиком на посылках! Как только это решение Атамана стало известно в Ставке, оно вызвало там бурю негодования. Ставка считала себя обиженной. Она нервничала и сердилась. По телефону беспрерывно сыпались упреки. Весь ее гнев, конечно, обрушился на Денисова и меня. Но самое характерное было то, что штаб Походного Атамана совсем не интересовался предстоящей операцией. Вообще, никак… Центр тяжести в переговорах занимали только вопросы характера персонального и шкурного. Нас ежеминутно спрашивали:

– Кто же теперь начальник штаба Походного Атамана? Почему принят ваш, а не наш план?

И на другом конце провода сердито запыхтели в знак сомнения.

И следом:

– Значит, распоряжаетесь вы, а мы больше не нужны?

И снова проблеяли эти дурачки:

– Вы губите все дело и срываете нашу гениальную операцию против города Александровск-Грушевский.

Слушая их, я ощущал, как во мне поднимается волна ужаса: не столько из-за того, что они говорили, столько из-за того – как. Совершенно спокойно, рассудительно, без видимых эмоций они выводили формулу, ответ на которую – это понимал даже я, неопытный штабной офицер – может быть только один: катастрофа. Хорошенькая перспектива для меня, не правда ли?

Я не знаю, как бы долго продолжался этот бесполезный монолог, глухого с немым, тем более, что генерал Попов упорно не желал лично переговорить со своей придурочной ставкой по телефону, – если бы большевики не прервали нашу телефонную связь со ставкой, а я, от греха подальше, умышленно приказал пока ее не восстанавливать. Ну что ж, в такую игру – "ничего не знаю и ничего не хочу знать" могут играть обе стороны.

В тайне, я был очень доволен этим обстоятельством, так как сразу прекратились все бесполезные разговоры, и мы могли спокойно заняться отшлифовкой плана атаки Новочеркасска. Я сказал – отшлифовкой, так как уже несколько дней тому назад вся операция до мельчайших подробностей была нами разработана. Все было предусмотрено! Не только сама атака города была детально изучена, но и разработаны задачи нашим частям на первые дни. Войска в изобилии были снабжены картами и наглядными схемами города, разделенного на районы.

Были заранее назначены начальники участков, указаны места расквартирования частей, предназначенных для гарнизонной службы, и определен порядок их довольствия. В каждом районе были назначены пункты для пленных и сбора оружия и заранее составлены команды под начальством офицеров (каждый из них имел заместителя) для занятия главных учреждений. Будущее место расположения штаба было известно каждому станичнику. Даже заготовили объявления о призыве добровольцев на пополнение войск с указанием мест их явок и так далее. Даже белого коня для атамана мы подобрали!

В общем, не только офицер, но и каждый боец в этой операции отлично знал свою задачу. Мало того, обязанности каждого были несколько раз проверены. Тяжелый урок 1–4 апреля был учтен мной полностью. Сделано было все, чтобы не повторить прошлых ошибок, а использовать их как ценный опыт. Благоприятные данные разведки укрепляли в нас веру в успех операции, и эта вера невольно передавалась нашим войскам.

Заодно и моим китайцам найдется работа! А то что-то во время боев их не было видно и слышно. Горе-вояки! Так, иногда постреляют издалека по врагу. Только дефицитные патроны жгут! А оплату требуют! Пора уже очередной транш им платить, так что пусть его себе из большевиков и выбивают!

Атаку назначили в ночь на 23 апреля, то есть под второй день праздника Святой Пасхи. Мы умышлено рассчитывали, что в первый день праздника красногвардейцы, как обычно, перепьются в зюзю, и будут спать непробудным сном, а нам удастся достигнуть своей цели с наименьшими потерями.

22-го апреля наши полки выступили с началом сумерек и, соблюдая полную тишину, в полночь заняли исходное положение. Все чувствовали серьезность текущего момента. Открытая степь перед нами представлялось полем смерти, уготованное тьмам ратников, которые на него ступят. Кто мог, тот переодел чистое белье. Другие царапали карандашами свои имена и адреса на клочках бумаги, которые либо прикрепляли к кителям, либо просовывали в петли для пуговиц, так чтобы в случае смерти их тела опознали и сообщили семьям. Шли молча, сосредоточенно, с твердой решимостью выполнить свою задачу. С богом!