Текст книги "Чучело человека (СИ)"

Автор книги: Александр Диденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Я увидел себя слоном, сопровождающим вооруженный караван, несколько месяцев шедший в сторону восходящего солнца. Караван преследовал противника, а я нес Бога. Бог пребывал в караване инкогнито. Это был молодой лучник, чьи ноги пожирала тропическая язва. Он тяжело спускался с моей спины, ложился на песок и подолгу молчал. К концу пути все войско оказалось зараженным смертельной язвой. Когда на горизонте показались повозки неприятеля, наш караван составляла лишь треть от первоначального количества воинов. Командир принял решение повернуть обратно, без особой, впрочем, надежды на то, чтобы хоть кому-то вернуться домой. Той же ночью Бог погнал меня в сторону неприятеля. Спустя два месяца и в неприятельском стане живым оставался лишь Бог. Он устремился на поиски новых людей, но по дороге я пал. Через многие века, вернувшись в моих умозрительных путешествиях назад, в ту темницу, где заслышал детские голоса, я с горечью понял, что Бог не завершил дело, ибо человеческое племя по-прежнему топталось у меня за спиной. Ни он не завершил, ни я…

И вот я здесь, братья и сестры. Вы шептали мне, что здесь музей. Что ж, музей так музей, – не все ли равно, где обрести соплеменников? Отчего я здесь? Может, я погубил великого двуногого? Может быть, заурядного? – последнего из живущих, того, кем должен продолжиться род, а теперь не продолжится? Нет. Я не тот, кто вышел из янтаря и таит в себе тяжелое и древнее заболевание, но тот, в ком растворена кровь объекта моей ненависти. И объект этот готов был губить и великого, и заурядного, и того, кто мог стать последним, но не стал…У всех нас, братья, разные судьбы, но все мы объединены солидарным стремлением – противостоять человеку, освободиться от человека, сделать юдоль просторней, а небеса выше… Пусть никто из нас не достиг успеха, попав в западню и в последний раз сомкнув глаза в этом унизительном месте, едва ли цель не стоит наших потуг, потуг, кои подхватят последователи и утвердят: капля камень точит. Те, кто идет за нами, по чуть-чуть, по ничтожному шажку, добьют двуногих; наши и последователей усилия сольются в единую громыхающую волну, и разве кто-то из них посмеет сказать после, что этот мир не наш, что принадлежит не нам и что вращается не нами!

Но я продолжу…

Впервые увидел я даму эту незадолго до моей смерти. Ее запах толкнул меня прочь, и мне потребовались немалые усилия, чтобы остаться в предписанном мною месте. Смесь запахов духов и мыла не позволяла приблизиться к ней на расстояние, где я мог бы рассмотреть ее черты, но скажу, что то была особа громогласная и деструктивная… Тот, кого она долгое время предавала, годами не имея возможности быть рядом, называл ее «далекой». Она величала его «Щепкин». Спустя несколько лет, дама вдруг позвонила и попросила о встрече. Он тяжело молчал в трубку, колебался, не зная как поступить… – туго тянулись дни, когда он выбрал путь затворничества и одновременно наступления, и тем был симпатичен мне – но через минуту сказал, что узнал ее и назвал адрес.

Она приехала, вальяжная и пьяная.

Сопровождали «далекую» два рослых молодых человека, под пиджаками которых топорщилось оружие. Дама, покрикивая, отпустила нукеров «попастись на травке», а сама вошла в жилище. Перед ее прибытием Щепкин лежал на циклопической кровати-сейфе, пряча голову под подушкой; она остановилась у ложа, восхищаясь и одновременно не понимая предназначения огромной конструкции, похожей на шкаф для искусственного загара.

– Я здесь сплю, – сказал Щепкин, опуская крышку кровати, на манер закончившего игру пианиста.

– Вижу, что не танцуешь, – ответила дама и пошла по дому с любопытством оглядывая насыщенное пустым удобством пространство.

Обход закончился на лоджии, где Щепкин, предложив гостье невысокий стул, сам уселся в траву. Выудив из сумочки сигарету, дама заговорила о стариках и детях. Речь была столь искренней и проникновенной, что казалось, глаза Щепкина вот-вот станут мокрыми от слез. Я ничуть не удивился, когда он поднялся и поцеловал гостье руку. Это придало ей вдохновенья, она протянула Щепкину небольшой фотоальбом, – Отец просил вручить тебе подарок, – «далекая» улыбнулась и выпустила колечко дыма. Со снимков глядел один и тот же значительный мужчина. В окружении подростков… С младенцем на руках… На празднике… – Знаешь, – сказала дама тихо, так, что я едва смог расслышать, – его любят…

Щепкин оторвался от альбома и с интересом, будто имел намерение согласиться, взглянул на гостью, однако вдруг разразился долгим смехом, а когда закончил, учинил такое, одновременно простое и сложное, быть может, мне лишь показалось, к чему обескураженная дама, придя сюда, оказалась не совсем готова.

– Букву «ё», – прокричал Щепкин, – ввел в употребление Николай Михайлович Карамзин. Это произошло, кажется, в семьсот девяносто шестом году. Тогда в его стихотворной книжке «Аониды» в новой литерации были напечатаны всего три слова: орел, мотылек и слезы. – Щепкин остервенело бросился на гостью, повалил в траву и трясущимися руками принялся срывать юбку. Дама попыталась высвободиться, но силы оказались столь неравными, а желание столь велико, что из этого ничего не получилось. – Знаешь, я хочу посоветовать господину Вращалову… – ритмично вгоняя себя в распластанную «далекую» прошептал Щепкин, – в нашем букваре полно «обесточенных» гласных, «о»… «а»… «у»… – Судорога сотрясла тело, на минуту он утратил возможность говорить, но через мгновенье взял себя в руки и закончил: – Чтобы навсегда остаться в истории… – Тяжело дыша, скатился с «далекой» и в полнейшем равнодушии принялся натягивать брюки. – Пусть возьмется за…

Я не услышал, что порекомендовал Щепкин господину Вращалову, ибо тяжелая громоподобная оплеуха оборвала речь; он рухнул гостье под ноги. «Далекая» изо всех сил пнула упавшего и, теряя по дороге незначительные элементы туалета, стремительно бросилась к выходу.

* * *

Покусанный доберманами, Липка восстанавливался в тенистом пятачке подле засиженного голубями Калинина. Дважды Липка пропустил смену в кафе, и теперь знакомый запах мытой посуды почти оставил его. С какого-то времени Липку стал преследовать иной, более тонкий букет, букет производных клубники. Он не стал бы утверждать, что впервые уловил его у особняка госпожи Вращаловой, разумеется нет, но именно в тот вечер Липка отчетливо сформулировал незаметную мысль, что, ворочаясь в подсознании уже долгое время, никак не собиралась во внятное целое: «Город пах клубничным вареньем…»

Клубнику варил губернатор. Варили клубнику в столовых и кафе. Продукты из клубничного варенья: морсы, желе, кисели, булочки, булки, пирожки, пирожные, пироги, супы и компоты заполняли стеллажи продуктовых магазинов. Увлечение губернатора приобретало индустриальный размах, подданные предвкушали недалекое благоденствие, ученые в полный голос говорили о полезных свойствах клубничного варенья.

То тут, то там по периметру города взялись закладывать необозримые склады, зашевелились на полную катушку, получив заказы, строительные организации, ожили подрядчики, предвкушая возведение новых производственных мощностей. Губернатор не поспевал на «закладки» и «открытия»: Вращалова можно было едва ли не одномоментно видеть и на стройке, и в поле, и даже в химической лаборатории пищевого комбината. Кортеж автомобилей встречался удовлетворенными криками осведомленных граждан; те из них, кто не поспевал к приезду руководителя, слали полные благодарности коллективные письма. Клубничное варенье торило в люди широкую дорогу.

«Хорошее это дело», – прочел Липка титры на экране, – утром в зале ожидания он смотрел фильм, посвященный обмену опытом с зарубежными коллегами, где с удивлением открыл, что местная клубника происходит от скрещивания одного из сортов, произрастающих в Чилийских Андах, с Северо-Американской клубникой, что вообще существует более 100 разновидностей, и все они различаются по цвету, размеру и вкусу, – самой же аппетитной из клубник считается лесная земляника; в фильме говорилось и о высоком содержании в ягоде витаминов, главным из которых является «С»; то, что клубникой дополняют молочные продукты, Липка знал и без них. Он вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, как давно ел клубнику. Во всяком случае, три года – точно. Нашарив за поясом заначку, Липка решил сходить на рынок. По дороге вспомнил фильм. Приусадебный участок губернатора, засаженный клубникой. Полив, орошение, удобрение. Диктор сообщал, что в скором времени для подпитки клубники в городе будет возведен современный завод, производящий удобрения. В зале ожидания заговорили, что не плохо было бы начать кампанию по клубничному озеленению скверов и площадей; кто-то был не прочь, кипит твое молоко, уехав в южный свой город, продолжить и там возникшую инициативу, клятвенно обещая взяться за сбор подписей в поддержку соответствующего обращения. «Хорошо, когда люди довольны питанием и изобилием», – сказал кто-то рядом с Липкой, и пассажиры в соседнем ряду чистосердечно согласились, предложив выдвинуть губернатора – кто на третий, а кто и на четвертый срок…

На рынке суетно шумели ряды. Самыми крикливыми – «по праву рождения» – оказались клубничные. Липка приценился к ягоде, отметив про себя, что разнообразием если и пахнет, то исключительно в классификации свежести – отнюдь не в ассортименте: прилавки заполняла ягода всех естественных состояний. Прежде чем остановиться, Липка поинтересовался, где торгуют ягодой с участка губернатора. Этого никто не знал, а кое-кто даже покрутил пальцем у виска. Плюнув, Липка купил первой попавшейся и пошел с рынка. У ворот две молодые торговки вполголоса судачили о Вращалове. Одна уверяла, что тот пользуется париком, другая, ссылаясь на некое деревенское соседство, что у губернатора – «вот те крест!» – шевелюра своя. Спор, впрочем, продолжался недолго и обе сошлись на том, что губернатор – хомяк. Липка улыбнулся и продолжил путь, уже не услышав, как первая припомнила большие уши, а вторая, соглашаясь с подругой, весьма доверительно раскрыла «тайну», согласно которой Вращалов для солидности закладывает за щеки орешки. «Как Марлон Брандо в «Крестном отце», – сказала она, демонстрируя известный ей одной некий секретный смысл.

* * *

Коричневый господин вышел из реки, плавками обнаруживая приверженность полосатому, обернулся халатом и погрузился в шезлонг, – Рукавову принадлежала та четверть западного городского пляжа, где располагалась его холостяцкая усадьба. Над усадьбой – оба, естественно, полосатые – развивались французский и российский флаги. В том, что Рукавов отдавал предметам предпочтение прежде всего по полосатости не было ничего удивительного, – жизнь завсегда состоит из противоположностей, и смена полос – напоминание того, что она не закончилась, что течет, лишь меняя самою себя в рамках контрастирующих оттенков. Тезис этот Рукавов уяснил давно, а окончательно утвердился в разделочном трюме теплохода «Марсель», где несмотря ни на что выжил, брошенный партнерами умирать среди зловонных селедочных голов. С пулей в шее – вот он, шрам под скулой! – тогда он сказал себе, что все меняется на свою противоположность, что лишь нужно поверить… И выкарабкался; и теперь ни за что не уступит; и не сдаст эту затянувшуюся белую полосу.

Вчера Рукавову сообщили, что умер сын премьера Судано-Замбезийской подобласти. Парень, находясь на учебе в Москве, погиб в автомобильной катастрофе. Люди из окружения премьера еще не донесли отцу трагическое известие, и Рукавов велел международному отделу приступить к переговорам на предмет оказания «восстановительных» услуг, одновременно с этим начав поиск нужных людей: чернокожих актеров, переводчиков, фотохудожников.

«Восстановление» не есть реальное и взаправдашнее воссоздание покойного, но единственно коммерческое воспроизведение правдоподобия – заказчики должны были четко это понимать. Мертвеца оживить не получится никому. Даже Богу удалось это «всего один лишь только раз», и он тут же призвал воскресшего к себе. Нет, разумеется, Рукавов непритворно желал бы оживить и всех клиентов скопом, и каждого из них в отдельности – это добавило бы прибыли – но как? Где та сила, что будучи оседланной, превратит Рукавова… Страшно подумать, в кого она его превратит. Только понятно, что Бог конкуренции не потерпит… И еще, не нужно Рукавову этих высот, пусть все течет, как прежде. Не для того он в муках нечеловеческих получил трудный свой жизненный опыт, чтобы вот так взять и по-деревенски подставиться самому Б. Вот именно!

Альтернативой воскрешению могло в какой-то мере стать продление жизни. Но соответствующими технологиями человечество все еще не обладает, а значит, не обладают ими и в «VOSSTANOVLENIE Ltd». Отдельно взятые случаи кавказского долголетия в счет, конечно же, не принимаются. Рукавов знал, что над вопросами долголетия билось не одно поколение головастых ученых, что битва перманентно то усиливалась, то сходила на нет, что сильнейшие на этом фронте сражения происходили в конце сороковых – начале пятидесятых, когда группа подневольных профессоров, пытаясь продлить дни первого лица, смогла настолько продвинуться в рассматриваемом предмете, что сделала весьма и весьма существенные открытия. Кто знает, по причине ли того, что дальше открытий ученые не ушли, по причине ли отказа первого лица от продолжения эксперимента, а может, дабы навеки засекретить провальный Проект, многие ученые были уничтожены. Те редкие из них, кто остался жив, хранили молчание до последних дней, и вряд ли кто-то из них принимал участие в не менее корявом возрождении Проекта уже спустя много лет, – возрождении Проекта, после которого работы были свернуты окончательно и, как поговаривали в осведомленных кругах, не без вмешательства провидения. Разговорам о том, что эксперимент все же принес плоды, Рукавов верил охотно, – от всякого камня идут по воде круги, – готов был поверить, что ученые мужи вывели-таки секрет долголетия, в конце концов, и долгожители рано или поздно умирают, в этом для «VOSSTANOVLENIE Ltd» нет абсолютно никакой конкурентной опасности, ибо клиенты будут всегда… и много; не мог единственно поверить в то, что результатом пяти– или десятилетней давности реставрации Проекта, от лабораторий которого на окраине города нынче оставалась лишь пара строений, занятых известной сельскохозяйственной культурой, могло стать реальное воссоздание человека. Человека преставившегося – подумать только! – полвека назад. Это была бы даже не сенсация, а коммерческая атомная бомба, взорванная у Рукавова под носом… Но ничего определенного не выявлялось, и мсье Волан, подставляя лицо полуденному солнцу, благоразумно рассуждал, что все это враки, что не было никакого рыжеволосого мальчика и что в обозримом будущем никакая конкуренция не омрачит налаженный бизнес, ибо Б против нелицензированного и несанкционированного воскрешения, Б против. Поверить в воссоздание Рукавов не мог, но распоряжение службе безопасности рыть в нужном направлении всенепременно направил.

* * *

Начало представления затягивалось; труппа в урезанном составе, несколько человек приближенных и два офицера в штатском ожидали появления Первого. Из-за ширмы доносился взволнованный шепот Образцова, профилактически распекавшего артистов. Послышались шаги, которые нельзя было спутать ни с чьими другими, и в гостиной воцарилась тишина. Первый молча сел на стул и едва заметным кивком дал представлению начало. Зашуршал с пластинки Дунаевский, ширма разъехалась, на сцену выскочила кукла. Первый узнал себя. Он трижды хлопнул в ладоши и впервые за утро улыбнулся. Образцов, наблюдавший из-за ширмы, облегченно вздохнул, мысленно загибая палец.

С будущего года предполагалось рекомендовать эту постановку большинству образовательных учреждений столицы, сейчас решалась ее судьба. Спектакль, длительностью сорок минут, шел без антракта. Главное действующее лицо – бравый усатый Комар с саблей – появлялось дважды: в самом начале постановки, когда герой уходит из родительского дома, и в заключительной части, в тот момент, когда молодая муха-Революция, опутанная Пауком-империалистом, обреченно взывает о помощи…

Второй сигнал одобрения прозвучал в эпизоде, где Революция теряет некогда надежных соратников:

 
«Но жуки-червяки
Испугалися,
По углам, по щелям
Разбежалися:
Тараканы
Под диваны,
А козявочки
Под лавочки,
А букашки под кровать, —
Не желают воевать!
И никто даже с места
Не сдвинется…»
 

Первый громко рассмеялся, стукнул себя ладонью по колену, – Образцов, почти счастливый, загнул второй палец. Осторожно засмеялись и несколько человек приближенных, а также прыснули в кулаки два офицера в штатском.

Спектакль шел своим чередом, Образцов боязливо косился из-за ширмы: Первый уже довольно долго сидел с каменным лицом. Наступал захватывающий и решающий момент. В течение семи минут кульминации, под звуки тяжеловесной «Ленинградской» симфонии Шостаковича, главный герой лупил кровожадного Паука. Казалось, что еще секунда и Паук все же одолеет храброго Комара, но всякий раз герой каким-то чудом изворачивался и оказывался в преимущественном положении. «Пам, пам, парaрам», – шептал Первый, неулыбчиво двигая усами.

Наконец, кульминация завершилась, Паук оказался повержен, и зазвучала осанна:

 
«…Слава, слава Комару —
Победителю!»
 

Еще через минуту окончилась и сама постановка, тем не менее, последний, третий сигнал одобрения по системе Образцова, после которого можно было считать спектакль благополучно отрецензированным в высшей и последней инстанции, так и не прозвучал. Образцов, потея, принялся нервно оглядываться по сторонам. Ширма запахнулась, повисла тяжелая пауза. Присутствующие ждали реакции Первого, который, поднявшись со стула, сосредоточено раскуривал трубку.

– Товарищ Образцов, – сказал Первый, – выйдите к нам, пожалуйста. У нас к вам творческое предложение. Знаете, товарищ Образцов… – Первый пыхнул трубкой и обнял собеседника, – нам кажется, в спектакле не хватает немножко иносказания, метафоры немножко не хватает. Вы не находите?

– Нахожу, товарищ Первый, – согласился Образцов.

– Нам кажется, в постановку нужно добавить чуточку… – Первый посмотрел по сторонам, – чуточку соли. Вы согласны?

По спине Образцова побежала ледяная струйка. Раз уж Первый говорит, что в спектакле нет соли, это… это… ну, приговор, в общем. Образцову вдруг захотелось упасть на пол, уползти тараканом, улететь мухой, забиться в щель, но он нашел силы, чтобы ответить:

– Согласен, товарищ Первый. Разрешите, мы сегодня же займемся.

Первый отпустил Образцова, и тот на бумажных ногах вернулся к ширме.

– Вы знаете, у нас есть прекрасная задумка, – сказал Первый. – Небольшая притча о статуе и жуке… Вам сегодня передадут текст сцены. Вставьте ее куда-нибудь на свое усмотрение. Не возражаете? Вот и хорошо… И еще, нам кажется, это очень полезная, нужная постановка. Мы будем рекомендовать ее детям… Вы не против?

– Спасибо, товарищ Первый, – поблагодарил разом оживший Образцов и мысленно загнул третий палец.

Присутствующие стройно зааплодировали.

– Вот еще… – Первый взмахом руки восстановил тишину, – вы не могли бы подарить нам этого… Комара… Он нам понравился… – Первый кивнул в сторону, – оставьте у помощника…

С этими словами Первый не прощаясь двинулся к двери, по дороге жуя трубку и о чем-то сосредоточенно размышляя.

Когда поздно ночью он вернулся на дачу, кукла лежала на диване. Первый потянул рычаги, чтобы вдохнуть в нее жизнь. Кукла зашевелилась, открыла глаза и даже, кажется, задышала. Вблизи их сходство показалось карикатурным. Более того – оскорбительным. Первый сильно потянул за бутафорские усы. Кукла вдруг заартачилась. Первый повторил попытку, – кукла не сдавалась. Она взялась вращать головой, упрямым сопротивлением распаляя хозяина. Первый неуклонно, вовсе не желая теперь отступать, решил все же добиться своего. Он бросил куклу под ноги, придавил сапогом и намотал злополучные усы на палец. Усы, наконец, поддались: хрустнул и полез волос, треснула, осыпаясь и обнажая папье-маше, краска. «Ну, слава Богу!» – подумал Первый. Он отшвырнул усы и принялся за фуражку. Через минуту от сходства, пусть и бутафорского, не осталось следа. Разом облысевший Комар с любопытством взирал на немилосердного хозяина. «Хрущеву подарю, – решил Первый, – пусть играет…» Отпустив куклу на стол, он раскурил трубку… и вдруг чисто и высоко запел:

 
«Долго я бродил среди скал,
Все могилку милой искал.
Сердцу без любви нелегко.
Где же ты, моя Сулико?…»
 

* * *

Павильоны Компании кипели «восстановительной» работой. В одном из них, подпирая свод фанерным шпилем, топорщилась декорация Биг-Бена. Готовились к съемке фрагмента «Зять ректора в Лондоне». В уголке, отрешенные от мира специалист по дикции и загримированный к съемке актер слушали запись голоса покойного. Актер прохаживался в наушниках. К нему то и дело подскакивал специалист по походке. Колотя себя линейкой по бедрам, специалист требовательно рекомендовал актеру «держать локти и колени»:

– Колени править!

Но колени не держались, и специалист по походке, проклиная все на свете, понуро отходил в сторону. Время от времени актер обращался к бородатому режиссеру, предлагая добавить в глаза «серьезного блеску». Режиссер – распахнутый ворот, некогда актуальная татуировка: канонический профиль лысеющего мужчины, галстук в горошек, надпись «В.О.Р.» – кричал, просил оставить в покое и отворачивался к менеджеру, – шел спор о социальной среде: режиссер, ссылаясь на пробы, утверждал, что назначенный актер не способен сыграть человека ни вальяжного, ни обеспеченного, ни вообще обыкновенного – «по таланту и в силу происхождения». Менеджеру же, напротив, пробы нравились, он не соглашался и на аргументы твердил одно: «хорошему артисту социальная среда не помеха».

– Получится, не в первый раз… – сказал менеджер, хозяйски оглядываясь по сторонам.

Режиссер погасил окурок о ножку кресла, взъерошил бороду, суровый поднялся над менеджером и, пристально посмотрев тому в глаза, пошел к выходу из павильона.

– Сами снимайте вашего брата!

– Катись, катись… – парировал менеджер. – Больно надо шоколада!

Желая настоять на «правде» и избавиться от неудовлетворительного актера, режиссер направился в пентхаус, где мог бы выразить негодование непосредственно руководству Компании. Выйдя из лифта, он пошел по коридору, разглядывая многочисленные фотопортреты владельца «VOSSTANOVLENIE Ltd», запечатленного в компании первых лиц города, кое о ком из которых бродили чрезвычайно противоречивые слухи. Всматриваясь в полнокровные лица, он вдруг поймал себя на том, что бессознательно пытается распознать «восстановленных», по каким-то незаметным признакам выявить жульничество. Но жульничество не выявлялось, и режиссеру стало горько. «А ловко! – подумал он, – эдак всюду нужных людей распихать можно…» В одном из коридоров он присел на кожаную лавку. «Но с другой стороны…Все это посредственные, весьма ведь посредственные артисты… Печально». Его посетила мысль организовать при «VOSSTANOVLENIE Ltd» школу актерского мастерства; он мог бы заняться ее становлением: подыскивать талантливых ребят, рыскать по школам, для возрастных ролей – по областным театрам. Проблема в том, что подходящий по внешности человек – не всегда актер в истинном смысле слова; знание текста еще не мастерство, нужно жить… Жить. Отсюда многие накладки. Зажатость, страх отсюда. Однако что-то копошилось в груди, не выявляя себя, одновременно не давая и покоя. «Хреново все это, – подумал режиссер, – неправильно». Но ведь не ему решать, что хорошо, а что плохо… Нет, не будет он вмешиваться. Пусть все идет, как шло, черт с ними со всеми! Режиссер поднялся и пошел назад. Он дождался прихода лифта и приготовился войти в расползающиеся двери, когда нос к носу столкнулся с господином Воланом.

– Здравствуйте, – сказал режиссер.

– Приветствую, – радушно отозвался Рукавов, пытаясь припомнить имя режиссера.

– Здравствуйте, – повторил режиссер.

– Вы ко мне, товарищ режиссер? – не вспомнив, но найдя уместный эквивалент, поинтересовался Рукавов.

– Нет-нет, я… я фотографии рассматривал.

– А-а, вдохновлялись!

– Вдохновлялся… – согласился режиссер и шагнул в кабину лифта. – Вы меня извините, я пойду, у нас съемка.

– Понимаю. Всего хорошего!

Лифт повез режиссера в павильон.

Завидев руководителя, группа ожила, зашевелилась. Менеджер съемки, подбежав к режиссеру, сверх меры улыбаясь, принялся пожимать руки. Кто-то зааплодировал.

– Сейчас нам звонили… – менеджер понизил голос до шепота, – сверху. Просили внимать любому вашему слову. Сказали, что у вас с господином Воланом состоялась обстоятельная творческая беседа… Мы в вашем полном и единовластном распоряжении.

«Черт с ними со всеми!..» – режиссер громко хлопнул в ладоши.

– Всем по местам! – прорычал он. – Актер готов? На сцену!

Вспыхнули юпитеры, вздрогнула, вытянулась шея киноаппарата, оператор приник к видоискателю.

– «Зять ректора в Лондоне». Кадр три, дубль один! – сказала ассистент, щелкая хлопушкой.

– Мотор! – крикнул режиссер, и «восстановление» началось.

* * *

Второе и нежданное пришествие «далекой» – как ни в чем не бывало, в буфет будто, да настойчиво – критически насторожило Щепкина, побудило задуматься о переезде на новое место… Шла третья неделя безуспешных звонков Рублеву, – доверенное лицо не объявлялось. «Точно, сдал», – мал Щепкин и утверждался в необходимости съезжать… А каким образом нашла его Вращалова? Сказала, что сам и раскрылся… в письме, которым просил вернуть отношения… три года тому. Неправда, он никогда не сообщал ей этого адреса, вовсе не просил возвращать отношения, а квартиру Щепкин купил лишь полгода назад. Так, на всякий случай купил. Жаль будет съезжать – район и расположение нравились. Он вдруг вспомнил недавний случай, когда позвонила некая дамочка и заявила, что беспокоит из приемной губернатора. Так вот оно что! Получается, зря разыграл ту мастерскую сцену, бисер метал. Все равно нашли, вычислили.

Щепкин, сидя на пластмассовой траве, рассеянно слушал Вращалову. Та читала стихи. Стихи были хорошие, потому как не ее. В другой раз Щепкин обязательно справился бы об авторе, только не сейчас, – мысль работала хоть и лихорадочно, однако в противоположном от поэзии направлении. Сегодня «далекая» горела глазами, явилась без плечистых молодых нукеров, казалась трезвой и – будто не было между ними того скоропалительного и чрезвычайно неловкого инцидента – влюбленной. «Раньше нужно было с ней так… – заключил Щепкин. – Эх, времени потеряно!» Между тем, расстреляв поэтическую обойму, Вращалова перешла к части официальной. Прильнув щекой к колену Щепкина, она заявила, что его, наконец, справедливо и по заслугам, наградили званием Почетный гражданин города, при этом, молниеносно распознав на лице новоиспеченного лауреата определенное недоверие, поспешила заверить, что от Щепкина «по программе ничего особого вовсе не требуется… разве что прибыть на чествование и произнести пусть не пламенную, но хоть какую-нибудь речь».

– Текст напишут, не волнуйся… – добавила Вращалова.

Щепкин промолчал. Вникая в услышанное, он попытался усмотреть скрытый подвох: то, что обман в словах «далекой» непременно присутствовал, он не сомневался.

– Помнишь, какие ты статьи писал? Если хочешь, можешь сам написать свою речь…Ну зачем тебе это отшельничество? – ласково спросила Вращалова, без видимого желания, впрочем, обсудить мотивы и почву.

– А Петя Рукавов приглашен?

– К сожалению, да… его тоже будут награждать.

Щепкина подобный расклад не устроил, встречаться с Рукавовым он не желал ни при каких обстоятельствах, потому, нисколько не думая, он категорически отказался от сомнительной поездки. Тем не менее, отказ Вращалову не устроил, она взялась уговаривать, подыскивая уместные слова и демонстрируя нужные эмоции. Что ты будешь делать, не для того она перлась в эту даль, чтобы сдаваться, не тот, на хрен, характер… И вправду, Щепкин мало-помалу стал таять, растекаться. Через час он поведал, что вообще-то растроган ее приездом и даже готов сказать, что по-прежнему влюблен, что как потерял много лет назад голову, так до сих пор не может найти, что, в принципе, ради Вращаловой готов на все, однако… однако, в конце концов заявил Щепкин, он все же не может поехать на торжество по причинам конфиденциального характера… Еще час ушел, чтобы уговорить затворника, наконец, раскрыть эти причины. И тогда под напором ласки и взвешенной лести, вконец расставшийся с головой, Щепкин признался, что боится потерять важные материалы… боится, что их смогут выкрасть, а это весьма важные, связанные с «VOSSTANOVLENIE Ltd» документы.

– И не только с Компанией… – добавил он заговорщицки.

Щепкин сообщил, что не владея ими Петя Рукавов рано или поздно упрется в тупик, что не владея ими «VOSSTANOVLENIE Ltd» долго не просуществует, что в файлах имеются сведения о всех «восстановленных» и что, если кто-либо обнародует те документы, публикация произведет эффект беспощадной водородной – так и сказал: «водородная» – бомбы… эффект тяжеловесного фугаса, заложенного под крупнейших бизнесменов и некоторых политиков города, а может быть и всей страны; люди увидят, что это не те, за кого они их принимали, что все – надувательство и жульничество чистой воды.

– А кто они? – осторожно спросила «далекая».

Щепкин пожал плечами, он и сам не знал тех людей – материалы успел забрать в последний момент, перед решением уйти из бизнеса и унести с собой Рукавова. Как бы то ни было, сам ушел, а Рукавов остался…

– Но он не знает ни о чем, – заверил Щепкин, убеждая скорее себя, нежели Вращалову… – ни о чем.

Не сумевшая умаслить Щепкина прибыть на торжество, не уговорившая его в знак любви показать документы, «далекая» покинула затворника. Со словами, что всегда любила лишь его одного, гостья хлопнула дверью. Выскочив на тротуар, она извлекла из сумочки телефон.

– Они у него, – коротко сказала «далекая» и нажала отбой.

* * *

Липка дремал на привокзальной лавке, с головой укрыв себя плащом. Посещали чужие мысли, – он не гнал их. Когда-то Липка читал, что древний Махабалипурам был настолько величественным, что завистливые боги, вызвав наводнение, затопили город вместе с жителями и мастерами, его построившими. «И что?… – мысленно спросил Липка. – Ничего… Ну и лежи, не смерди… Язычество одно, и томление духа… Почему, когда разрушают прекрасное, мы негодуем, а когда безобразное… – он тяжело вздохнул, – нет, не то… злорадствуем. Разрушение и есть само безобразие. Даже если разрушение безобразного». Липка обменялся с Калининым растерянным взглядом, – монумент, однако, не желая вступать в телепатическую связь, оставил Липку с чужими мыслями один на один.