Текст книги "Чучело человека (СИ)"

Автор книги: Александр Диденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Встав бодрым, но озадаченным продолжительным отсутствием Рублева, Щепкин, позавтракал и уселся на лоджии помедитировать о насущном. Углубившись в дебри воспоминаний, он ничего, кроме застарелого страха, в них не обнаружил, и отсидев на траве предписанный час, он закончил размышления, чтобы с горечью отметить: что ожидал – не высидел. Озарение никоим образом не посетило жаждущую открытий голову; мысль о том, что любому существу свойственны страхи, или что страха нет, есть лишь неизвестность, конечно, в зачет не шли; он ждал конструктивного озарения. Оно не появлялось, и ничего кроме замысла Генератора собачьего лая в голове не теплилось. Щепкин помыл посуду, бесшумно спустился к почтовым ящикам, чтобы по привычке украсть газету. Вернувшись в логово, он уселся в кресло и принялся читать до… вот именно – водораздела. К вечеру, когда вновь навалились черти, которые, разумеется, никуда не пропадали, а лишь прятались от дневного зноя, Щепкин, бросив газету, вспомнил о Генераторе и заключил, что, в принципе, мог с его помощью решить если не все, то многие проблемы человека.

Прежде чем обратиться к компьютеру, снять табличку «Не включать» и взяться за описание технических достоинств прибора, он вознамерился составить список концептуальных достоинств Генератора. Во-первых, отметил Щепкин, это должен быть прибор компактного размера и малого веса. Второе – по цвету прибор должен быть близок к современному оборудованию бытового пользования, а именно – СВЧ-печам, холодильникам и стиральным машинам, то есть быть белым, бежевым или розовым. Нет, он зачеркнул последнее слово, не «розовым», а «светло-розовым», – так грамотнее. И не бежевым, а… Он на минуту задумался. Не бежевым, а цвета слоновой кости. «И других, – ему понравилась эта мысль, – успокаивающих цветов». Успокаивают ли белый и слоновой кости, Щепкин не знал, однако разумно заключил, что фраза «другие успокаивающие цвета» должна ясно и без двусмысленности указывать изготовителю на цветовые приоритеты внешнего вида. Следующим достоинством Генератора, несомненно, будет являться его небольшая энергоемкость. Питание прибора должно осуществляться двумя батареями типа «Крона». Щепкин остановился, две – это слишком, и, замазав «двумя», написал «одной». «Важнейшей технической особенностью прибора, – здесь он подчеркнул первое слово двойной чертой, – является генерируемый им громкий, реалистичный собачий лай, переходящий по желанию пользователя в оглушающий вой… – Немного подумав, он добавил: – напоминающий стенания волка».

Набросав полстранички достоинств, Щепкин перешел к следующему разделу. Необходимо было, как этого требуют смысл и правила стандартизации, очертить сферу применения Генератора. Щепкин решил провести что-то вроде мозгового штурма. Задумался. В самом начале Щепкин был уверен, что с помощью прибора можно будет решить многие проблемы, вот именно – человечества. Он и сейчас был уверен, вроде бы. Только… где его, в самом деле, применять? Ну, можно имитировать присутствие в доме большой собаки. И что? Можно не опасаться за безопасность, и уйдут страхи. И все? Еще можно разнообразить одинокое существование. Каким образом? Таким, что не скучно будет жить одному. Кроме того, прибор не нужно кормить, выгуливать… Щепкин почесал затылок. Мозговой штурм не удавался: внятная цель создания Генератора не зарождалась. Щепкин вздохнул. Ему вдруг показалось, что под столом кто-то есть. Он поджал ноги и с опаской вгляделся в пугающий сумрак – никого не было. И тут из-за стены послышался цокот. Это было слишком! Щепкин подбежал к стене, опустился на пол и принялся громко лаять; за стеной засмеялись, потребовали урезонить собаку; Щепкин бросился на кровать и накрыл голову подушкой.

* * *

В половине четвертого бессонница все еще изматывала Первого, угрожая отнять оставшийся перед рассветом драгоценный час. Когда тебе за семьдесят и когда ты устал так, что не сразу в состоянии разобрать, кто перед тобой: человек или собака… когда не радуют ни вино, ни многочисленные очевидные и скрытые победы, и когда твое собственное тело – твой невольник – уже во многом тебе не подчиняется… в этом, кто бы мог подумать, можно найти некое оправдание поступкам. Хотя бы перед самим собой… Кто бы мог подумать…

Бессонница, бессонница. Первый выпростал из-под простыни лодыжку. Когда-то мать присылала ему мягкие шевровые сапоги, просила беречь ноги. Старая женщина в черном платье. В тридцать втором, пытаясь развеять ее одиночество, он привез мать в Кремль. Она вернулась в Тифлис, так и не привыкнув к московской жизни. Через два года, когда в Тифлис приехали внуки, они нашли ее в старом дворце на узкой армейской кровати. Не зная языка, Светлана и Василий практически не общались с нею, а та беспрестанно плакала.

В тридцать шестом она умерла.

Бессонница, бессонница.

Первый встал, чтобы закурить трубку. В конце концов, два варианта лучше, чем ничего. – Он прикусил мундштук и пошел к окну. – Не получится первый, имеется второй, лишь бы не умереть, вообще не умереть, или, по крайней мере, внезапно, то есть до окончания работ. Только, нужна ли ему эта суета? Он мысленно пожал плечами. Нет, не был он ни солдатом, ни полководцем, как считали вокруг, разве что… разве что удачно отплевывался в предлагаемых обстоятельствах. Даже мать не понимала кто он и что. Часто и он не понимал. Нужна ли ему эта долгая, очень долгая… это долгое существование?… Спроси кого-нибудь другого.

Он выбил трубку о подоконник, вернулся на простыню и предпринял новую попытку заснуть: «Фрунзэ, Эриван…»

Когда тебе больше семидесяти, но ты чувствуешь себя… на все сто? – Первый улыбнулся удачной шутке, – существовать в стариковом состоянии еще пятьдесят-сто… Это совсем не то, что существовать двести лет тридцатилетним. Еще сто лет рассыпаться? Тут нужно знать, ради чего. Он не знал. Но об этом никто не догадывался, и потому он вступил в игру, как всегда, впрочем. – Первый повернулся на бок. – Нет, пусть, пусть работают…

Хотел бы он оставаться для них «вечно живым», но быть в действительности мертвым? Кто его знает… Только он уже вошел в игру, дал отмашку. И все закипело.

«Киев, Ворошиловград…»

Была у него в ушедшем году встреча с интеллигенцией. Александр… как фамилия? Заславский, кажется. Чествовали лауреатов. Молодой еще, но из перспективных… Он спросил, не еврей ли, а Зас… Заславский этот, ответил, что комсомолец, мол, и биолог, а занимается старением… Благодарил за премию. Он сказал тогда, что партию благодарить нужно и народ… А потом доложили, что враг Заславский этот и что в шарашке теперь. Там для работы условия лучше. Вот так: ты ему премию, а он – враг народа. Никому нельзя доверять, никому… Первый вспомнил вдруг, что, и вправду, Заславский этот разговор пытался завести странный, что продление жизни будто бы – это в детях только, как эволюцией предписано. Богом, значит? – спросил Заславского. А тот странно как-то ответил, что в другой раз утвердительный ответ дал бы, а сейчас говорит, что – природой. Не понравился тогда ему этот… Но чем – не понял. А сейчас уловил – неуверенный какой-то, ускользающий. Если мнение имеешь – твердо его неси. А если нет – не берись. И правильно, что враг народа, пусть поправится… Дети, эволюция… – все это разговоры… подрывные и ничего более. Нет никакой эволюции, а лишь одна пролетарская необходимость, одна пролетарская революция.

– Прости меня, Господи, – сказал Первый, поворачиваясь на другой бок, чтобы перекрестить живот. – Киев, Ворошиловград, Донецк… – Глубоко и с сожалением вздохнул. – Киев, Ворошиловград, Доне…

Он заснул, рука разжалась, и из ладони в сапог – то ли во сне, то ли наяву – выпорхнул небольшой клочок бумаги.

– 3 -

Щепкин вздрогнул – сквозь упругое перо подушки услышал звонок мобильного телефона. Телефонный номер зарегистрирован на умершего человека, потому звонок насторожил Щепкина. Он решил не отвечать, ибо подними трубку, мог случиться конфуз… всякое могло выйти. Щепкин не намеревался раскрываться, и факт звонка не понравился чрезвычайно. Тем не менее, кто бы это мог быть? Точно не Рублев. Должно быть, ошиблись, решил он, взбивая над головой подушку, но аппарат пищал не переставая; Щекин стиснул зубы и на цыпочках подкрался к столу: на табло определителя светилось незнакомое число. «И ведь не унимается, – подумал он, вопросительным знаком нависая над телефоном. – Сволочь какая!» Щепкин бесшумно поднял со стола ручку и записал номер. «Ну нет, нет никого!» – мысленно прокричал он, и трубка, будто ожидая этой простодушной лжи, тут же умолка.

– То-то! – сказал Щепкин, возвращаясь под подушку.

От волнения сердце колотилось так, будто готово было вот-вот выскочить из-под ребер – какой тут сон! – Щепкин несколько раз перевернулся, кулаками вбивая в подушку недовольство и бормоча ругательства, затем поднялся, чтобы обреченно поплестись на лоджию. Он сел на траву и, не мигая, уставился перед собой…

Щепкин встретил Рублева около года назад. Тот пришел «восстанавливать» попугая. Рублеву отказали, пояснив, что услуги оказываются исключительно в отношении людей. Рублев, однако, отказом не удовлетворился, принялся «искать правду», заявил, что «VOSSTANOVLENIE Ltd» нарушает его права, в частности, права потребителей – вообще, и… чуть ли не самого попугая – в принципе. Через несколько дней он принес какие-то материалы, чтобы обширно сослаться на мутное законодательство. Щепкину пришлось вмешаться в спор, и попугая восстановили в эксклюзивном порядке. Это была большая алая птица с хорошим аппетитом. Рублев сообщил, что дама, чьи интересы он представляет, будет счастлива, безропотно оплатил немалые расходы и, водрузив птицу на манер охотника-беркутчи, степенно удалился.

В тот же вечер он вернул попугая обратно: оказалось, что птица говорит не те слова. «Помилуйте, но это другая птица, – возразили Рублеву, – стопроцентного восстановления не существует!.. Вы должны отдавать себе отчет ввиду определенных условностей…» Рублев не желал условностей, он требовал стопроцентного восстановления: он любил даму и хотел для нее попугая с привычными идиомами. Кто-то из менеджеров принялся растолковывать беспокойному клиенту специфические особенности учреждения, кто-то предложил потратить еще какое-то время на дополнительное обучение птицы, а кто-то догадался сделать из попугая чучело, оснастив его миниатюрным магнитофоном… Клиент равно не желал терять ни времени, ни птицы…

Все разрешилось довольно безболезненно: Щепкин самолично выехал к даме и в полчаса убедил ее принять птицу. Он раскрыл прихваченную с собой книгу по орнитологии и ногтем очертил нужный абзац. В тексте говорилось, что в силу гормональной перестройки и стремительного обретения зрелости, центральная нервная система попугая, переживающего переходный возраст, находится в состоянии крайнего психического возбуждения, в этот период как бы ломается голос и птица вступает в сложную фазу самоидентификации. «Таким образом, – захлопнул книгу Щепкин, – попугай в течение короткого промежутка времени идентифицирует себя попеременно то с… – в этом месте он чуть запнулся, огляделся и подыскал нужную персону, – а хоть бы с диктором телевидения, или даже с соседом! Или у птицы, – Щепкин почувствовал вдохновение, – может исказиться идентификация даже… даже генетическая. Вот!»

– Как это? – не поняла дама.

– Это когда… это когда в памяти всплывают образы, доставшиеся от предков, – не смущаясь соврал Щепкин…

Но вновь звякнул и затих телефон, и он вернулся в реальность… Как быть, как быть? Ему нужен Рублев, а Рублев не объявляется… Щепкин опустился спиной в траву, подогнул ноги, замер…

Спустя какое-то время после истории с попугаем, кто-то из сотрудников пригласил Рублева на работу в «VOSSTANOVLENIE Ltd», Щепкин одобрил. На собеседовании он попросил Рублева рассказать об истории происхождения фамилии. «Уж не от «рубля» ли?» – улыбнулся Щепкин. «Нет, – уверенно возразил Рублев – а мог бы суетливо закивать, задергаться и с готовностью согласиться – и скромно так сказал:

– От глагола неопределенной формы «рубить».

И вся семейная история. Только ведь и «рубль» имеет сходное происхождение.

– А кем вам приходится Андрей Рублев? – проявил Щепкин эрудицию.

– Кто это? – спросил Рублев и тихенько так засмеялся. – Шучу, шучу… однофамильцем.

* * *

В пустующей приемной губернатора бодро затрясся и отключился чайник. Помещение походило на небольшую ухоженную оранжерею: стены, подоконник, рамы окон, рабочий стол украшали большие и малые горшки с пластмассовыми азалиями, гортензиями, фиалками. Кое-где на листочках красовались торговая марка и иероглиф страны-изготовителя. Хозяйка приемной, высокая и сдобная Антонина Константиновна, практично любила все эти гортензии за их неприхотливый, не требующий полива нрав. Незанятое пространство пестрело тарелками и вазами с клубникой. Клубникой увлекался шеф Антонины Константиновны, а она – и в этом заключалось ее неоспоримое достоинство – покорно разделяла увлечение. Клубникой потчевали гостей, отправляли в детские учреждения и даже сушили к зиме, дабы коротать бесконечные декабрьские вечера за чашкой полезного и вкусного клубничного чая.

Антонина Константиновна, раскачиваясь под высокой прической, выплыла из кабинета шефа, задом притворила дерматиновую дверь, опустилась за стол; через минуту она набирала телефонный номер Щепкина, одновременно прокручивая в голове предстоящий разговор.

«Добрый день, – вежливо, как учили, скажет она. – Вас беспокоят из приемной губернатора…» А Щепкин поинтересуется: – «Чем могу быть полезен?» – именно так, с ударением на последнее слово. Ну да, речь ведь о губернаторе. Она ответит, что хотела бы поздравить господина Щепкина и всех нас с перевыборами губернатора, а также попросить подъехать в шестнадцать ноль-ноль к зданию городской администрации на всенародное чествование. «Всенародное» ей не понравилось, и она повесила трубку. «Всенародное» нужно заменить на… Антонина Константиновна выудила из губернаторской папки заготовленный текст, вычеркнула неприемлемое слово, закатила глаза; нужно подыскать более привлекательное слово, например, «закрытое». Да, «закрытое» кого хочешь соблазнит. Она взялась за трубку… А с другой стороны, – Антонина Константиновна замерла, – то ведь Щепкин, тут «закрытое» может и не сработать, все-таки «всенародное» будет лучше.

Антонина Константиновна вновь набрала номер. После того, как Щепкин задумается над услышанным, нужно не мешкая поинтересоваться, куда отправлять машину. Этот вопрос самый важный и в папке он подчеркнут жирной волнистой линией. Далее Щепкин, как указано в тексте, обязательно спросит, почему такая честь, и Антонина Константиновна непременно должна будет сказать, что губернатор желает наградить господина Щепкина званием «Почетный гражданин города». «За особый вклад в развитие деловой и… – Антонина Константиновна сверилась с папкой, – культурной сфер города». «Кстати, – подумала она, – нужно «особый» поменять на «выдающийся» – так верней. Меня бы пробило…» Так, далее он заявит, что вклада никакого нет и что Компания отобрана; на это также есть заготовка, в данном месте Антонине Константиновне следует удивиться: – «Как, отобрана?!» – и сообщить, что сейчас же пожалуется губернатору, при этом все же настойчиво-настойчиво повторить вопрос, куда слать машину. На всякий случай нужно оставить Щепкину прямой телефонный номер губернатора – напротив этого абзаца в папке стоят три восклицательных знака. Антонина Константиновна представила, как Щепкин машинально записывает названный номер в память мобильного телефона, после чего протирает руки дорогим одеколоном…

– Алло, – вдруг бодро отозвалось в трубке, и Антонина Константиновна едва не упала с кресла.

– Добрый день, господин Щепкин, – сказала она, взяв себя в руки. – Вас беспокоят из приемной губернатора.

– Да ну, – обрадовался мужчина, – почему не сам губернатор?… Танька, ты?

Мужчина засмеялся, и Антонина Константиновна сообразила, что собеседник пьян.

– Господин Щепкин… – терпеливо обратилась она, судорожно пытаясь откорректировать план разговора. – Поздрав…

– Кто здесь Щепкин? – возмутился мужчина, отвратительно икая в трубку. – Танька, домой давай! Я тебя сейчас бить буду… и губи… и губер…и Щепкина своего давай, его тоже буду.

– Простите, я, кажется, ошиблась.

– Я т-тебе дам, «ошиблась», курва такая! Кому говорят, живо домой!

Антонина Константиновна опустила трубку.

– Ошиблась, – повторила она в задумчивости и вновь потянулась к телефону.

* * *

Отираясь по вокзальным углам, из неопределенных разговоров в тени монументального Калинина, Липка узнал кое-что интересное. Во-первых, в городе стали поговаривать, что будто бы грядет новая «эра» – «эра клубники», ибо выбрали нового губернатора, точнее – переизбрали на следующий срок, а его очередная предвыборная программа как раз и провозглашает повсеместное введение и селекцию клубники; губернатор, узнал Липка, некогда закончил сельскохозяйственный институт и специализировался именно на таковой ягоде. Уйдя в политику, будущий губернатор не забыл агрономические навыки и несколько лет благополучно выращивал ягоду на собственной даче, пока кто-то из приближенных не присоветовал переизбранному Серафиму Николаевичу Вращалову сделать ставку на привычную культуру, превратить ее в национальную идею и утвердиться в истории кем-то вроде Петра Великого, когда-то привезшего в Россию первый мешок картофеля. При этом советчик ссылался на учебник истории, где указывалось, что своему распространению на Руси картофель обязан именно императору Петру, кто так некогда заинтересовался сим заморским корнеплодом, что, находясь в Голландии, выслал из Роттердама мешок отборных клубней аж самому светлейшему князю Меньшикову. Во-вторых, и это касалось Щепкина, из различных источников Липка получил подтверждение, что тот жив и даже, кажется, здоров, что никуда не уехал и, скрываясь где-то на окраине города, замышляет против Волана некую интригу, готовый вот-вот объявиться с претенциозными выступлениями. Волан же, в свою очередь, не сидит на месте, готовит Щепкину достойный отпор и при этом ищет подходящие аргументы, желая обратиться к губернатору, дабы выстроить против Щепкина выгодную для себя коалицию; а момент, когда, в ознаменование первичной версии про сердце, можно было тихо и без осложнений устранить Щепкина, к сожалению, упущен.

– К сожалению господина Рукавова? – осторожно спросили у Липки за спиной, и Липка почувствовал как невидимый, но чрезвычайно словоохотливый собеседник покосился на его затылок и утвердительно кивнул головой.

– Кого же еще… А потом, вдруг за Щепкой кто стоит? Губернатор, например. Или СОГ… Союз озабоченных граждан, слыхал? Никто ведь карты не раскрывает… Замочит Волан Щепку, а завтра счет от старика получит… или чего доброго от СОГа.

Липка сделал вид, что внимательно читает газету, но весь обратился в слух.

– А не выгодно ли старику дождаться, когда партнеры сами друг друга укокошат?

– Не боись, не укокошат. Это Волан мочит, а Щепка осторожный… И сопливый какой-то. Старик хитрее поступит.

– А СОГ?

– Хрен его знает, может, и нет никакого СОГа, может, к слову сказал, выдумал. А что касается Вращалова, то он поступит следующим образом…

Внезапно голоса стали удаляться, и Липка не расслышал, как именно поступит губернатор; поднявшись со скамейки, он бросил короткий взгляд на мудрого и рассеянного Калинина, подхватил плащ и зашагал к трамвайной остановке. Несколько дней назад начался июль, Липка пребывал в городе уже три месяца, за это время он собрал массу разрозненных сведений, ушел со съемной квартиры, потерял из виду Щепкина, поспешной к нему запиской поставил под угрозу исполнение послушания, ни на йоту не продвинулся в поиске нужного человека и сейчас готов был совершить еще один потенциально пустой шаг. Однако что-то нужно было предпринимать и, прогоняя отчаяние, он поплелся к особняку дочери губернатора, без особой, впрочем, надежды на возможность хоть чуть-чуть сдвинуться с мертвой точки.

Это была миловидная и упругая молодая особа, не то чтобы небесной красоты, но заметная и, как многие отмечали, весьма обаятельная. По утрам она усиленно давила педали, чтобы «весь день чувствовать себя бодрой», владела языками и считалась изрядно состоятельной при бедном (по фискальным документам), но влиятельном отце. Разговоры о том, что дочь содержала отца, можно было отнести к досужим вздору и вымыслам, ибо отец-бессребреник находился, разумеется, на значительном государственном пенсионе. Липка разузнал, что дочь губернатора некогда состояла с Щепкиным в ощутимо близком знакомстве. Знакомство, в самом деле, было довольно близким, однако девушка тощего ухажера все же не чтила, – поговаривали даже, что однажды, когда Щепкин в трескучий мороз довольно долго стоял перед ее окнами, она, смеясь, бросала в него из форточки фантики шоколадных конфет, – потому бросала, «что тюфяк и нюня…». Тюфяк и нюня. Так или иначе, Липка решил наведаться. Однако в этот вечер надежды Липки покончить с неопределенностью, как он тревожно предвидел, не оправдались.

Липка поздоровался с хозяйкой и сходу сообщил, что желал бы увидеть господина Щепкина, ибо прислан из Свято-Троицкого монастыря с целью выразить «признательность за великую благотворительность», выраженную в перечислении средств на ремонт ризницы и покоев тамошнего патриарха. Дама, премного удившись, заявила, что впервые слышит о какой бы то ни было благотворительности Щепкина, мило улыбнулась и бесхитростно поинтересовалась, почему от монаха скверно пахнет. Липка смутился и ответил, что дорога оказалась долгой, что он изрядно поиздержался и что, если госпожа Вращалова не возражает, он с готовностью примет из ее рук скромную сумму денег на обратный путь. Помедлив секунду, он по-христиански добавил, что с превеликим удовольствием принял бы из ее рук и возможность выкупаться в горячей ванне, а также предложение поесть перед возвращением в монастырь… Хозяйка закашляла и, не проронив ни слова, скрылась в глубине дома, чтобы спустя мгновение, кипит твое молоко, Липка услышал несущихся к нему двух немилосердных доберманов.

* * *

Вконец изведенный одиночеством, вздрагивая от всякого шороха, Щепкин расхаживал по квартире. Минувшим вечером он взобрался на весы и определил, что вдруг набрал три новых килограмма. «От бездействия», – заключил он и в течение получаса подвергал себя изнурительной медитации. Сегодня он вышел на улицу, озираясь походил у дома, и скоро вернулся обратно. Выпив успокоительного, он осторожно включил телевизор: новостные блоки местных каналов – сопровождаясь оптимистичными роликами биографического толка – открывались сюжетами о переизбрании Серафима Николаевича Вращалова. Щепкин бесцельно клацнул пультом и наткнулся на прошлогодний документальный фильм о, теперь уже переизбранном, губернаторе. Невысокий простоватый господин в соломенной шляпе обихаживал грядки.

Щепкин вспомнил о ягоде: всякий приезд к «далекой» сопровождался гостеприимным обедом, в качестве десерта к которому подавались блюда на основе клубники. Воспоминания вызвали у Щепкина брезгливую дрожь: несостоявшийся тесть закармливал домочадцев и гостей пудингами и пирогами собственного приготовления, однако хозяин со времен своего агрономического прошлого не ел клубнику ни в одном из ее качеств.

Щепкин сделал громче.

– Народ его выбрал, потому что он такой же, как народ… – сказал диктор, а мужчина на экране присел на корточки и по-отечески протянул к земле загорелые руки. – Он завращает землю руками… – произнес диктор, затачивая фамилию губернатора под песню Высоцкого, едва слышно звучащую на втором плане.

– На себя, на себя… – прошептал Щепкин.

– На себя! На себя! – торжественно заявил диктор, и Щепкин уменьшил громкость до минимума…

Коротковатый мужчина, похожий на тяжеленную сучковатую корягу. Он боготворил лыжи и, за неимением сына, привил любовь эту дочери. Дочь трансформировала прививку в склонность к велосипедной поездке. Щепкин не обожествлял ни лыжи, ни велосипед, ни, разумеется, гири, что откровенно презиралось «далекой» и молчаливо осуждалось отцом. Только не Вращалов был виновником разрыва, и отнюдь не «далекая», а виноват был, как Щепкину деликатно пояснили во время подачи десерта на одном из воскресных обедов, он сам; и тут он должен был согласиться: не мог принять, переступить не мог через спортивные, общекультурные и иные условности, а наедине с собой вдруг сказал, что вообще-то – через себя.

В прошлом Щепкин врал себе, что возьмись он за гири, «далекая» непременно полюбила бы его, что Вращалов принял бы его как сына, а сам Щепкин переродился бы в некого поджарого льва; позже мысли эти перебились невесть откуда взявшейся необходимостью смотреть правде в глаза, а правда была такова, что не Щепкина полюбила бы «далекая», не его жизнь и не его маму, а атрибуты здорового и принятого образа жизни. И тогда Щепкин революционным напором подавил в себе желание брать в руки лыжные палки, всякое желание взобраться на велосипед или оторвать от земли гирю. Он ушел от «далекой», в себя ушел – больше некуда, а она выбросила его на обочину спорадичных воспоминаний…

Мужчина на экране поднялся с земли, чтобы заглянуть в объектив камеры; над его головой поплыли титры: «О приоритетах». Щепкин вспомнил, что в этом месте Вращалов два слова уделяет и ему, а «VOSSTANOVLENIE Ltd» называет бюджетообразующим предприятием. Щепкин поморщился и выключил телевизор, чтобы тут же вернуться в действительность – в соседней комнате пищал телефон. Дрожа от страха, Щепкин пронес трубку на лоджию. Определитель отображал незнакомый номер, Щепкин вздохнул, нажал кнопку и поднес к пылающему уху телефон. Никто не знал его номера…

– Привет, Щепкин! – сказала трубка женским голосом.

Он не ответил; мгновенно вспотели ладони, и пересохло во рту.

– Чего молчишь, не узнал?…

– Узнал, – прошептал Щепкин и пожалел, что принял звонок.

* * *

Дважды заглянув под подушку, пошарив ногой под койкой и не найдя ночного клочка бумаги, Первый понял, что тот просто-напросто приснился: снов не было давно, и факт сновидения пришелся старику по душе. Небольшое письмо на половинке школьного листа в косую линейку, – что было написано в письме, Первый не запомнил, винить себя, признавая возрастное беспамятство не хотелось, потому на всякий случай допустил, что письмо не читал, автор ему не знаком, и… Он неожиданно остановился на мысли, что готовится к допросу, причем готовится, к ужасу своему, отнюдь не в качестве дознавателя… Мысль развеселила, Первый улыбнулся и опустил на пол ступни.

«Нужно будет приказать поработать с этим генералом Шалфеевым», – подумал Первый. Вчера на приеме в честь награждения геронтологов они долго и любезно беседовали. Первый вручил генералу Орден Трудового Красного Знамени, выпили вина. Первый благодарил Шалфеева за укрепление науки в Туркестане, Шалфеев – за содействие. «Товарищ Шалфеев много делает для развития нашей биологии, – сказал Первый, – давайте, товарищи, выпьем за генерала Шалфеева и пожелаем ему долгих лет жизни…» А потом спросил, хотят ли присутствующие пожелать и ему долгой жизни. Генерал от имени присутствующих заявил, что не только хотят, но и прилагают к этому особые усилия, что возглавляемое им спецучреждение, сделав несколько фундаментальных открытий, стоит на пороге значительного продления жизни приматов, а в скором времени и человеческой жизни… «Приматов… врет все!» – подумал Первый и чокнулся с генералом…

Он неожиданно вспомнил содержание ночного письма, по спине побежал холодный пот. Первый пошарил ногой в пустоте сапога и точно – наткнулся на лист бумаги. Знакомый текст, скромные аккуратные буквы молитвы – не кремлевская резолюция. Первый оторвался от текста, зашептал знакомые слова. После «Господи помилуй!» он замер и, не почувствовав опасности, троекратно перекрестился. «Нужно сжечь», – решил Первый; натянув брюки и подойдя к столу, он включил лампу. Часы отбили половину пятого, – так он, получается, и не спал вовсе: за окном едва светает. Первый запустил руку в карман. Листка на месте не оказалось. Что за наваждение? Он обернулся, надеясь увидеть его у кровати, но вдруг… Он вдруг увидел отца: мрачный покойник протягивал знакомый тетрадный лист.

Первый с сомнением шагнул к гостю.

– Твое письмо? – спросил отец по-грузински.

– Мое, – кротко ответил Первый, принимая бумагу.

– Жить хочешь, долго… – отец осуждающе покачал головой.

– Хочу… Это молитва.

– Садись, – приказал отец.

Первый придвинул стул и сел напротив. Смахнув с лампасов невидимую крошку, он кротко посмотрел на отца. Тот словно чего-то ждал…

– Вино? – предложил Первый.

– Зачем мне твое вино? – отрезал отец. – Не за этим я.

– Слушаю.

Гость на секунду замялся, будто вспоминая, зачем явился.

– Тебе страшно? – наконец спросил он.

– Сам знаешь.

– Знаю, – согласился гость. – Почему, тогда, пишешь… долгой жизни просишь?

– Потому и пишу… – Первый поднялся, пошел к окну, где на подоконнике чернела кучка пепла, ночью выбитая из трубки. – Еще вопросы, батоно? – спросил он, рассматривая на стекле мутное отражение.

– Не пиши больше, – потребовал отец и для убедительности добавил: – матери не нравится.

Первый не ответил, показалось, что подобная встреча с ним когда-то случалась, – так бывает: вдруг неизвестно откуда выплывает странное и волнующее узнавание, оно обволакивает тебя, и ты силишься избавиться от него, вспоминая место и время, но ничего, кроме впечатления знакомой неопределенности в груди не ощущаешь… Первый раскурил трубку, уперся лбом в стекло. Рассвет врывался в комнату с первородной силой. Сквозь туман Первый увидел отца: опираясь на палку, покойник шел к воротам дачи. «Так это ты его прислала?» – подумал Первый и обернулся к кровати. В комнате кроме него по-прежнему никого не было. Первый выбил трубку и как был, в брюках с широкими маршальскими лампасами и в сапогах, опустился на простыню. «А почему сама не пришла?» Он сразу пожалел о вопросе и захотел, чтобы ответа не последовало – мало ли что. В самом деле, мать не ответила, только где-то далеко единственно раздался шум больших металлических ворот, за которым Первый различил едва угадываемые стук отцовской палки и слова офицера: «Не задерживайся, проходи!», после чего сон, наконец, одолел Первого, и тот, вытянув вдоль тела руки и забываясь лишь на час до того момента, когда войдет руководитель охраны, вернулся туда, откуда, собственно, все и происходит – в никуда.

* * *

Человеком быть легко, сложно быть над человеком. Чуть легче – под. Шучу… А что оставалось мне делать в той предсказуемой темноте? От меня не зависели ни перенос границы Европа-Азия к Балтике, ни моя собственная судьба, ни эпидемии и мор человека. Я мог путешествовать лишь внутри себя – минута подобного путешествия эквивалентна году.