Текст книги "Чучело человека (СИ)"

Автор книги: Александр Диденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

«Что мне со всем этим делать?» – спросил Щепкин, но вдруг увидел, что вовсе это не Липка, а Рукавов, вспомнил, что нужно стрелять, рванул со спины винтовку, дослал патрон, выстрелил одновременно с выстрелом Рукавова – пули дернулись навстречу друг другу, с чудовищной силой ударили обоих – Рукавова в переносицу, Щепкина в грудь – уронили в бескрайнюю сентябрьскую листву.

– Спасибо… – произнес Щепкин, открыв глаза, – одним махом обоих.

– Ты дурак или притворяешься? – возмутилась Вращалова. – Ну что, что сделать, чтобы ты поверил?

– Расскажи о проекте «Первый»…

Сознание вновь куда-то побежало – должно быть, прятаться под двуспальную кровать – в последнее мгновение Щепкин ухватил сознание за лодыжку, но оно пребольно пнуло хозяина в грудь, и тот безжизненным кулем свалился на пол. Из-под кровати в мятом плаще и с вывороченным боком возник Липка, помог подняться, усадил в кресло, сам, не снимая ботинок, плюхнулся в кровать.

– Прости меня, – сказал Липка.

– Ничего, я привык, – вздохнул Щепкин.

– Ты знаешь, никто не ждал тех событий. Все верили, что это навечно. Но случился съезд, где вождя развенчали в хвост и в гриву, и покойник вдруг предстал в омерзительном свете культа собственной личности.

– Но не для всех, вероятно!

– Не для всех… быть может, и не для академика Мясникова, понятия не имею. Не ведаю чем руководствовался старикан, с огромным научным ветром в голове, но он сообразил, что клеща, найденного на теле покойника важно сохранить для последующей научной работы… – Липка закинул руки за голову. – К моменту смерти Первого, в марте пятьдесят третьего, уже было известно, что ДНК несет информацию о свойствах организма. Но даже статья «Структура дезоксирибонуклеиновой кислоты» Уотсона и Крика в «Nature», опубликованная в апреле того же года, то есть через месяц после кончины, не объясняла как использовать кровь, содержащуюся в желудке паразита.

– А кровь трупа?

– В том-то и дело, что после смерти вождя набальзамировали. Тело – для хранения, органы – для механического исследования.

– Механического?

– Вот именно. Что касается ДНК, мумификация не подходит – нужна заморозка, что, собственно, и проделал академик Мясников с частицей вождя – клещом. К пятьдесят пятому шарашки позакрывали, и Заславский, тогда молодой профессор и ученик Мясникова, появился в Москве. Опасаясь возможных репрессий, тубус с жидким азотом и батареей автономного питания академик передал Заславскому. В шестьдесят пятом Мясников умер, а Заславский, продолжая биться над секретом ДНК, полагая, что в молекуле таится возможность не только продления, но и восстановления жизни, все экспериментировал, не оставляя надежды когда-нибудь взяться и за того, кто все эти годы в герметичном тубусе ожидал триумфального воскрешения…

– Да-да, помню, – сказал Щепкин, – печальный человек в форме полковника медицинской службы.

– Несколько лет назад он назначен настоятелем Свято-Троицкого монастыря.

– Вот как!

* * *

– Несколько лет назад Заславский назначен настоятелем монастыря… – повторила Вращалова. – Ты слушаешь меня?

Щепкин открыл глаза.

– И что с того, к чему этот экскурс в историю?

– Ты просил рассказать о проекте «Первый»… – Вращалова повернулась на бок, сложила ладони, поместила под щеку. – Иди к черту!.. Твой телефон на столе.

– А Петя где?

– Внизу, я тебе говорила.

– Пойду, – сказал Щепкин, поднимаясь с пола.

– Катись, и пусть голову твою принесут на блюдечке.

– Не поместится… – Щепкин шагнул к двери, побежал по лестнице.

Звезды кокетливо перемигивались в отсутствие луны, где-то у пруда вполголоса переговаривалась охрана, далеко-далеко гудела полуночная электричка. Щепкин обернулся: Вращалова стояла у окна, разговаривала с кем-то невидимым, призывала сделать, наконец, что-нибудь решительное, окончательное. Щепкин метнулся к ограде, превозмогая боль одолел высоту, выбрался на дорогу. У дома зашуршала машина, заурчал двигатель, Щепкин понял, что это за ним, что теперь будут убивать наверняка, что нужно уносить ноги. Он побежал по дороге, свернул на тропинку, углубился в лес, не представляя куда бежать. Где-то рядом должна быть река, можно попытаться переплыть. И что тогда? Щепкин не знал. Из единственного, едва угадываемого облачка вдруг спустились два существа в оранжевых жилетках. «Этого еще не хватало! – подумал Щепкин. – Сейчас запоют». Существа запели.

– Решительность покидает его, – заметил Велиар.

– Покидает? – возразил Иблис, – скажи еще, что речь идет о Кихоте! Решительность его и не посещала.

– Зачем же он сюда притащился?

– Дурак потому что, халявы искал.

Ожидая ответного слова существа засопели у Щепкина над головой, но тот молчал, не поддавался, выбиваясь из сил, продирался сквозь кустарник.

– Хочешь, поможем? – предложил Иблис. – Думаешь, бежишь к реке?

Щепкин перешел на шаг, остановился.

– Да, к реке.

– Так вот, реки здесь никакой нет, но если она нужна, попробуй сюда.

– Нет, сюда, – возразил Велиар.

Не раздумывая, Щепкин свернул в сторону и через минуту выбежал к оврагу.

– Сюда? – спросил он, едва переводя дух.

– Вниз! – указал Велиар.

Несколько раз упав, но теперь не чувствуя ни боли, ни усталости, находясь в неком пограничном состоянии, Щепкин очутился у реки.

– Туда, – сказал Велиар, – там.

Щепкин бросился вдоль воды, пробежал несколько метров, замер.

– Что значит «там»? – спросил он. Но никто не ответил. Темноту вспорол свет автомобильных фар, Щепкину вдруг стало так жутко, так жутко… – Обманули, – прошептал он и поднес к глазам ладонь, чтобы рассмотреть того, кто ждал у машины, по-голливудски поместив зад на полированный капот и вращая тонкую ножку наполненного молоком бокала.

– Я один, Володя, – сказал Рукавов, – хочешь молока?

– Спасибо, нет. – Щепкин обернулся. – Это ты их прислал?

– Кого? – Рукавов опустил бокал и отлип от капота, чтобы распахнуть дверь, – этих?

Щепкин приблизился к машине. В салоне гнусно возилась пара в пронзительно-оранжевых жилетках.

– Значит, ты! – Щепкин размахнулся и тяжело ударил противника в лицо.

Рукавов упал.

– Поверь, не я! – закричал он. – Меня самого…

Но договорить не пришлось, Щепкин ударил еще раз, схватил за воротник и вновь размахнулся. Рукавов нащупал увесистый камень, но в долю секунды сообразив, что, пожалуй, еще не время, бросил в лицо Щепкину жменю песка. Щепкин закашлялся, соскочил с Рукавова, согнулся. Рукавов что есть силы пнул Щепкина в живот, развернулся и молниеносно атаковал подбородок – Щепкин рухнул навзничь. Кто-то из бесов крикнул, чтобы Рукавов добил противника, а другой опустил большой палец. Внезапно Рукавов пошатнулся, схватился за горло, встал на колени, захрипел, лег на песок и затих.

– Что с ним? – спросил Иблис.

– Похоже, жаба, – ответил Велиар.

Щепкин подбежал к противнику, распахнул рубашку – Рукавов не дышал.

– Что случилось? – крикнул Щепкин и вдруг услышал, как шумит прибрежная вода, как поют последние в этом году сверчки. – Что случилось? – повторил Щепкин, но никто не ответил.

– Ты знаешь, кто это? – спросил Велиар.

– Вроде мсье Волан, – пожал плечами Иблис.

– Нет, это Щепкин.

– Нет, Волан.

– Нет, Щепкин…

Оба поднялись в воздух и, продолжая спорить, поплыли к единственному среди звезд темному облаку. Щепкин свалился рядом с Рукавовым, раскинул руки, замер. «Ведь это я убил его. Убил человека! Целого человека! Завалил. Да нет, не правда, у него было плохое сердце. Вдвойне скверно – убил больного. Ну уж нет, он помер самостоятельно. А ты помог. Не дави! – он сам напросился. И кто поверит? Пусть не верят. Нет, поверить могут, но как ты будешь жить? А вот так. Ну как, как? А вот так! – возьму и буду жить, и еще воспользуюсь Петей. Ну, это совсем подло. Не тебе меня учить, подлецу и трусу. Это я подлец? – от подлеца слышу! Разве не ты придумал эту возню, украв газету со статьей о сестре милосердия? Дурак, о «восстановлении» я прочел в рубрике «Аритмия». Это что-то меняет? Нет. То-то. Что будешь делать? Жить. Чужой жизнью? Не твое дело! Как знаешь, только вот что, ни к чему хорошему это не приведет. Посмотрим. Вспомнишь мои слова. Умолкни, надоел…»

Поднялась луна. Щепкин перенес тело Рукавова к машине, раскрыл багажник, опустил на запаску. Окружающие предметы двоились, казалось, что и он вот-вот свалится здесь, среди этого бесконечного песка, ногами к камышу, ударится затылком о камень, совершит последний свой вздох, сомкнет навсегда глаза. Но ноги держали, равновесие сохранялось, и даже хотелось, наконец, пожить чужой хорошей жизнью. Щепкин услышал как где-то за кустарником, в противоположной стороне от оврага, откуда он пришел, взвизгнули тормоза. Он поспешно закрыл багажник, взгромоздился на капот, плеснул в бокал молока и принял свободную позу. Луна торчала над самой макушкой, и Щепкин без труда разглядел на фоне кустарника упругую фигуру Вращаловой, облаченной в вечернее платье.

– Где он? – спросила Вращалова.

– Ты одна?

– Одна.

Щепкин хлебнул из бокала и кивнул назад.

– В багажнике.

Вращалова приблизилась к лицу Щепкина, заглянула в глаза, шагнула назад, приблизилась вновь и пошла к багажнику. Через секунду она закричала, хлопнула крышкой, закрыла лицо руками.

– Ты убил его?

Щепкин не ответил. Скажи, что противник умер свой смертью – не поверила бы, заяви, что убил – изменилось бы что-нибудь? Щепкин допил молоко, швырнул бокал в воду, полез за руль.

– Я с мертвецом в одну машину не сяду, – сказала Вращалова, – на своей поеду.

– Как хочешь, – пожал плечами Щепкин.

– А может, это к лучшему…

– Что именно?

– Ну, что Щепкин теперь там… – «далекая» поморщилась, описала вокруг шеи петлю и показала в небо.

* * *

В момент драки я потерял Щепкина из виду. Упал в песок, меня придавило, а когда выбрался, все было кончено. По запаху понял, что оставшийся в живых – Щепкин. Не скажу, что это обрадовало меня – я оставался равнодушен – но восхитило. Легкая победа над противником тоже победа, и если мне удастся присутствовать при гибели человечества, пусть это будет непринужденная и легкая смерть от руки самого человечества.

Я не поспел за ним, Щепкин сел в машину и уехал. Через час пошел дождь, меня снесло в реку, повлекло к городу. Щепкин же вернулся на виллу, куда спустя минуту подъехала Вращалова. В кабинете Рукавова она, наконец, разглядела с кем имеет дело. Не знаю, что помогло ей сохранить самообладание и сменить тактику – быть может, то был новый виток прежней игры, быть может – страх, – во всяком случает, она не принялась уверять, что любит, не попросила пощады и не напомнила, что именно она уговорила Рукавова отдать Щепкина в ее руки, но предупредила, что доведет начатое до конца. Слова Вращаловой, могло показаться, не произвели на Щепкина никакого эффекта – он выдержал длительную паузу и сказал, что Вращалова использует всех, кто попадает в поле ее зрения, что никогда никого не любила и что погибнет от наполнившей ее злобы. Он заперся, а гостья уехала.

Набрав номер закрытой линии, Щепкин продиктовал идентификационный код, вызвал бригаду зачистки. Диспетчер доложила, что мобильная группа в пути, напомнила, что при встрече необходимо назвать код, пожелала успешной операции и ушла с волны.

Охрана спала, когда рано утром к вилле подъехала крытая грузовая машина. Молчаливые молодые люди извлекли из багажника тело Рукавова, пронесли в кузов, поместили в шкаф электрической печи, запустили генератор. Спустя четверть часа восемьдесят процентов того, что многие годы являлось мсье Воланом, навсегда исчезло в вытяжной трубе, оставшиеся же двадцать – аккуратно ссыпаны в кофейную банку и переданы Щепкину. Тот опрокинул содержимое в клозет и спустил воду.

Вновь они переодевали его, а он стоял, раскинув руки, будто непропорциональная швабра; гримировали, и он покорно подставлял щеки; наставляли, и Щепкин кивал, словно вежливый самурай перед боевым вылетом. Он лишь принял в руки банку, как вдруг расправил плечи, поднял подбородок и блеснул глазом. Оставаясь элегантным себе антиподом, Щепкин шагнул к машине в приталенном костюме, бросился в кресло, ленивым жестом запустил двигатель. И вновь они ни о чем не спросили: не спросили, зачем он – Волан, зачем и куда несется, не спросили где и когда ждать его вновь, не спросили, чей пепел поместили в ту унизительную банку…

Не понять мне людей в их нечеловеческом стремление к людоедству. Не понять ни аппетита, ни игр, ни смерти. Мягко сказал, а надо – обжорства, болезней. Болезнь, людоедство… Братья и сестры, я хотел сделать что-то грандиозное, великое, сопоставимое с рождением и гибелью человечества, я полагался на сына, но никогда его не встречал, я готов был к миссии, но не заразил ни одного двуногого, не разложился в нем, не причинил страдания. Я боролся с течением, но оно, молчаливое, несло в город, ничем не интересуясь. Если б обрел я моего мальчика, если бы встретил! Он не спросит меня ни о чем, не бросит упрек. Я задержусь подле, а он будет расти. Он созреет, как спелая груша, обретет силу, зрелость. И когда придет время, он положит людей к своим ногам, подчинит воле, поведет за собой. И оставит после себя новое племя – изрядное, совершенное, и не будет то человек, но существо новое, с иным обликом, с иной моралью, и отцом нового буду умудренный я. Но если же человек не изменится, пусть навсегда уйдет в небытие, пусть болезни одолеют его, а мы, братья, поможем в этом…

Сотрудники оперативной бригады, что приехала под утро, замазали Щепкину синяки и ссадины, вернули глянцевый вид Рукавова. К полудню Щепкин отправился в офис, чтобы подготовить необычайной важности официальное заявление. Ничто не изменилось в Компании со вчерашнего дня – те же улыбки, те же пожатия рук. Щепкин прошел по коридорам, не останавливаясь у стены с фотографиями, бросил кокеткам две-три реплики дежурного свойства, вошел в лифт и поднялся в пентхаус.

* * *

– Очко, – сказал Щепкин, – правила помнишь? – повернулся к зеркалу, почесал затылок. – Помню, – весело подмигнул отражению, – у меня семнадцать. Тогда не забывай, что «очко» и «блэк джек» не одно и тоже. Помню, помню, не занудничай… картинки валет, дама и король – по десяти, а в «очке» – двойка, тройка и четверка. Туз – одиннадцать или единица, как больше нравится. Крупье останавливается при наборе семнадцати и более очков, если меньше, то он тянет еще карту. Ты можешь брать сколько хочешь – для игрока ограничений нет. Стоп-стоп-стоп, где ты видишь крупье? Скажи еще, что в игре должно присутствовать пять колод и что ты единственный на свете, кто способен их просчитать. Хорошо, не заводись. Сдавай. Еще. Себе. Двадцать. У меня шестнадцать… Знаешь, я хохму вспомнил, рассказать? Смешную? Жутко. Ну, расскажи. В сети местного общепита появился наиболее калорийный на всю область бутерброд. И что? В нем содержится более ста пятидесяти граммов жира и две с половиной тысячи килокалорий. Себе. Девятнадцать. Шестнадцать. Представляешь? По питательности превосходит самый вкусный пирожок в пять раз, самое калорийное пирожное в четыре раза, пломбир – в три. Бутерброд назвали «Гаргантюа и Пантагрюэль» – ничего не придумываю, писали газеты – памятником ненасытности и обжорству. Себе. Открываем? Очко! Поздравляю. В «Гаргантюа» три куска говядины, пять ломтиков ветчины, четыре куска сыра, кунжутная булка, сливочное масло и майонез. Десятая часть цены – килограммовая порция жареного картофеля и двухлитровая порция газировки. Пищевая ценность превышает недельную норму калорийности для взрослого человека. Это еще не все: чтобы съесть «Гаргантюа» требуются «две руки, хорошая хватка и нечеловеческий аппетит» – так пишут. Получается, если у тебя одна рука, бутерброд не одолеешь даже при наличии серьезной хватки. «Одна рука»? – не каркай! Сдавай. Гуляй, сытое племя! Очко! Восемнадцать.

Постучала и вошла Анечка. Щепкин отскочил от зеркала, спрятал колоду.

– Значит так, – сказал он, – особо подчеркните, что преступным идеологом и основоположником был и остается покойный господин Щепкин. Здесь необходимо вставить тот абзац, где сказано, что покойный являлся типом порочным и беспринципным. А также другой, в котором раскрывается подноготная борьбы с ним. Записали?

– Записала.

– Обязательно сошлитесь на дату смерти.

– Седьмое июня.

– Вот-вот, седьмое июня. Укажите, что с момента смерти одного из учредителей в Компании велась невидимая, но титаническая работа по концептуальной реорганизации стратегии и характера деятельности. «Концептуальной», пожалуй, вычеркните, вставьте «нравственной». Вставили?

– Вставила.

– Давайте напишем «по концептуальной и нравственной реорганизации»? Так будет лучше – и вашим, и нашим.

– Да, так лучше.

– В последнем абзаце я говорю о необходимости полной ликвидации монстра, что только могила исправит горбатого, это не слишком пылко?

Помощница пожала плечами.

– Тогда оставим. И вот что, подготовьте-ка для публикации списочек «восстановленных», сделаете?

– Весь? – удивилась Анечка.

– Нет, конечно, мы ведь не идиоты – ликвидироваться же не собираемся. Имен сто.

– Простых, из народа? В смысле – инженеры, геологи?

– Нет-нет, что вы! Это основа основ, базовый контингент. И «шишек» не нужно. Просмотрите хронических должников – пусть катятся к черту. Внесите руководителей среднего звена, но только тех, кого высвечивать не опасно. Люди должны знать, что мы к ним с душой и открытым забралом. Лучше, знаете что, перешлите мне файлы, я сам подберу, договорились?

– Хорошо, мсье Волан.

– Вот и замечательно. Да, чуть не забыл, направьте мне файлы по губернатору, он в списке первым пойдет.

– Так он ведь из…

– Да-да, Анечка, из «шишек», только хватит гражданам голову морочить. Нужно понимать, что сажали морковку, а выросла редиска.

– В каком смысле?

– Выборы главы города будут отныне справедливыми, демократичными и прозрачными. Пусть люди знают, кто сидит в губернаторском кресле, кто посадил и кто отвечает.

– Будет сделано.

– Подытожим. «ВОССТАНОВЛЕНИЕ Ltd» никогда не сможет морочить голову, Компания в прежнем виде умерла. Раз?

– Раз.

– Концептуальная, нравственная реорганизация. Два?

– Два.

– Выдвигаю себя на пост губернатора. Три?

– Три.

– Ничего не пропустил?

– Вроде нет.

– Через час жду телевизионщиков, идите.

Закрутился послушный волчок, развернулся тяжелый корабль, шарахнул по населению, побежало время, понесся в эфир телевизионный сигнал, выстроилась ложь в причудливый узор правдоподобных событий – выстрелило заявление. Вот уже, не умолкая, трещат экраны о грандиозном разоблачении и чудовищной афере, свистят газеты о жертвах обмана, пресс-конференции следуют одна за другой. «Губернаторскую камарилью под суд». «Конец империи «ВОССТАНОВЛЕНИЕ Ltd» Кто следующий?». «Благая идея для людей или Как нам обустроить и приумножить губернию».

* * *

– …Но в ее основе лежала благая для людей идея – продление, пусть виртуальное, но все же продление! жизни близких, – Щепкин оглядел зал, глянул в бумажку, – для обычных людей эта идея не умрет, а даже наоборот – возродится в рамках нового проекта «ВОСКРЕШЕНИЕ Ltd». Проект этот уже работает, для большинства наших замечательных граждан все остается в силе.

– То есть «восстановленные» теперь будут называться «воскресшие»? – спросили из зала.

– Понимаю, в вопросе подвох, но я вам отвечу. Если вы внимательно следили за нашими публикациями, то наверняка заметили, что мы изменили концепцию. Да-да, изменили. Отныне для нас приоритетными являются не коммерческий успех и прибыль, хотя и они чрезвычайно важны, но нравственное, духовное возрождение нации. Более того, я отказался от французского подданства, вернул имя, – Щепкин показал на табличку, – в конце-концов я гражданин моей страны и я патриот, потому что кажется мне… нет, я уверен, из нашего города, вот с этого места, где сидите вы, где находимся мы все, понесется волна новизны, нового смысла, мы станем свидетелями невиданного российского ренессанса, событий, способных кардинально изменить ход человеческой истории. Нас ждет очищение! Нас ждет катарс… – Последние слова Щепкина заглушили аплодисменты. – Подождите, подождите, – замахал он, призывая публику к тишине, – я не закончил. Я не закончил… Внимание! Хочу сказать, что эра клубники уходит в прошлое, и я провозглашаю эпоху широкого ассортимента, ура!

И вновь грянули аплодисменты, журналисты бросились к трибуне задать последний вопрос, только вдруг кто-то крикнул «Рукавова в губернаторы», и зал принялся скандировать.

– В губернаторы!

– В губернаторы!..

Продолжал крутиться послушный волчок, покорно ворочался тяжелый корабль, неслось время, летел в эфир телевизионный сигнал. А силлогизмы оставались прежними, разве что более раскованными, непринужденными. Трещали газеты, свистели экраны, и пресс-конференции сменяли одна другую. «Рукавова в губернаторы». «Очищение и «ВОСКРЕШЕНИЕ Ltd» как зеркало российского ренессанса». «Широкий ассортимент шагает по планете». И вновь повсеместное ликование, вновь требования о губернаторстве, письма горожан, свежие чаяния… И вновь скандальные разоблачения, уголовные дела и справедливые суды. И вновь розыск пропавших тел, теперь уже для иного восстановления – справедливости: поиск тела прежнего губернатора, поиск начальника тюрьмы, двух профессоров-сельскохозяйственников. Поиск захоронений, истлевших трупов.

И поиск «далекой»!

– А моих артистов я тронуть не дам, дудки! Это же лошадки, участники производственного процесса. Пусть в другом месте копают. Как там Вращалова, нашли?

– Ищем, господин Рукавов, – доложил руководитель службы безопасности.

– Найдите ее.

– Есть! Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Щепкин выключил громкую, откинулся на спинку кресла. Нет, он не ошибся, ступив на этот путь, не ошибся. Ведь на его стороне фортуна! Значит что? – а то, что кто-то в вышине следит за ним, оберегает. Значит, все правильно сделал, в нужном направлении движется. И не щепкой туда-сюда болтается, а стрелой летит, разящей, непреклонной. Да уж, ступил… Только ведь не путь это вовсе, а жила – золотая, наваристая. Долой былые незрелые и дурацкие сомнения! Да здравствует решительность! Все от слабости и отсутствия денег. А теперь денег много, и теперь он не свадебный генерал Щепкин, отчим собственному детищу, а единственный и полновесный владелец влиятельной корпорации; это на него работают интеллектуалы, это ему, если нужно, любую идею подкинут, всякий принцип обрисуют и грудью закроют. За вознаграждение, разумеется. И пусть! Эх! вот когда жить-то нужно.

Он вспомнил, как сидел в кафе, девушку в свекольном переднике, режиссера вспомнил. Улыбнулся. Катись оно ко всем чертям, самому мало! Теперь не до разговоров об искусстве, иной масштаб. Будто плащ волшебный надел – дышать по-другому начал, и сердце чужое, и язык. Разве так бывает? «И на «е» бывает, и на «ё» бывает…» Надо же, не дает покоя тот бородач. Точно! – вот важный пункт программы: чтоб не испражнялись в рекламе. Это после клубники пойдет.

– Анечка, зайдите ко мне, где вы ходите?

И с газетами нужно что-то делать. Неинтересная какая-то пошла. Не праздничная, не легкая и не оптимистичная. Всюду срут и издают плохую газету. Из Москвы все идет, там модники эти сидят, ничего, и до них доберется. Из Москвы все разложение, оттуда вся гниль. Тоже нужно записать, электорату понравится.

Размышления прервала Анечка.

– Привезли статую, куда ее?

– Сюда давайте, где она?

– В приемной.

* * *

Вращалова скрывалась у подруги, инструктировала её на предмет продажи имущества, готовилась к отходу, спала на раскладушке. Отход планировался в Европу, которая и спасет, и укроет. Которая в трудный час всегда выручит нашего человека, случайно разошедшегося с генеральной линией. Взмыленная подруга прибегала с очередного объекта, вздыхала, убегала вновь.

– А что не в Москву, Леночка? Москва большая, отсидишься.

– Ты что, совсем ничего не соображаешь? Я в Москве как на ладони, думай, что говоришь!

Самым трудным представлялось вывезти прах отца. Оставлять покойника на родине не хотелось. Сложность состояла не в том, что никто бы не дал раскапывать могилу – за деньги еще как дал, и не в том, что на такси его, разумеется, к поезду не подвезешь, а в том, как с ним быть в долгой дороге. Не станешь ведь объяснять каждому встречному, что без покойника никак. Решила везти один только палец: дешево и не занимает много места.

– Не забудь, четырнадцатый участок, сектор «А». Он как Берггольц проходит, Сергей Арнольдович.

Однако на мемориальном кладбище случилось непредвиденное: вокруг могилы Берггольца толпился народ, плита снесена, гроб извлечен, а над покойником колдуют специалисты в белых халатах, что-то ищут. Подруга денег возвращать не хотела, расстраивать тоже, потому купила палец по сходной цене в ближайшей больнице. Прорыдав час над поддельными останками, Вращалова обсыпала их солью, завернула в полиэтиленовый пакет, сложила в металлическую пудреницу – чтоб рентгеном не обнаружили, и села подбивать бабки.

Главными оставались бабки, и они худо-бедно набрались. С отцом вроде разобралась. Слежки не замечено и вроде все тихо. Что еще? Коллекция открыток, без нее никак – это святое. Вязаная шапочка, оберег, тут. Так, детский рисунок – портрет матери, которую никогда не видела, обязательно. Цветаева?! На месте. Фотография Щепкина, чтоб при случае нанять киллера. В папке. Учебник английского языка, пробежаться. Вот он. Молодец, хоть языки когда-то освоила, легче будет.

– И паспорт мне свой дай, скажешь, что украла, поверят. Вешай все на меня. Вроде ничего не забыла.

«Ведь удача была так близко, там заманчиво сверкала: протяни руку – достанешь. Ну кто знал, что он сделает этот дурацкий ход, пойдет на подобное свинство. Не могла спрогнозировать? Отдать Волану проект «Губернатор» как малое, что бы поиметь большее… Ведь это было очевидным. Нет, радость моя, очевидно сейчас, а тогда и в голову ничего такого не приходило, ведь были партнеры. С Воланом были, а с Щепкиным – враги. Но ведь он любил. А ты бросала фантики. И юлила. И вообще, порядочная ты сволочь. Спасибо, и умру я от наполнившей меня злобы, так он сказал? Именно. Еще я ответила, что доведу начатое до конца. Это вряд ли, попыхтишь, попыхтишь и сдуешься. Это мы еще посмотрим. А чего смотреть и так видно, лучше бы по-тихому отвалила за границу и сидела там тише воды, ниже травы. Это не в моем характере. Значит, и будешь там смердеть, пока вовсе в каргу старую не превратишься, никому не нужная, всеми забытая. Пошла вон! Сама пошла…»

Все получилось, как Вращалова и предполагала. Ей удалось беспрепятственно выехать в Прагу, удалось вывезти палец, некий скарб, много денег. Подруга была препровождена в следственный изолятор, где пробыла несколько дней, в подробностях сообщив лишь то, чему была близкой, но слабо осведомленной очевидицей. Обвинение в пособничестве к ней как-то не пристало, не привилось, – она сама пала жертвой воровки и мошенницы, не только укравшей паспорт, но и золотое колечко, а также демисезонное пальто, приличную сумму денег, происхождение которой назвать затруднилась, чайный сервиз на шесть персон и что-то еще, незначительное, гигиеническое.

– Да у нее и подруг-то никогда не было, я одна сочувствующая.

Из Парижа Вращалова принялась клеветать на Рукавова, заявила, что это вовсе не Рукавов, а боевик Щепкин, что, разумеется, никакой не учредитель и владелец корпорации «ВОСКРЕШЕНИЕ Ltd», но всего-навсего участник бандитского подполья СОГ, Союза Озабоченных Граждан, – впрочем, слова эти никто всерьез не воспринял.

* * *

Начались ранние морозы. Смысла сажать картофель в мерзлую землю не имелось, однако приказ поступил, и бойцы сельскохозяйственного подразделения принялись его исполнять.

– Агро-спецназ, – напомнил офицер Инге, равнодушно взирающей на происходящее. – Гвардейцы. Элитное подразделение. Все – студенты сельскохозяйственных вузов. А мы к вам приезжали, помните?

– Вас сюда не для разговоров направили, – отрезала хозяйка, – не так ли? Выполняйте вашу работу.

– Простите.

Выполов подготовленные к зиме кусты клубники, солдаты разбили аккуратные грядки, к вечеру натянули пленку и устроили секции. На месте заурядного огорода поднялась теплица. Провели свет.

– И полив организовали.

– Вижу.

Все оказалось устроенным по самому взыскательному требованию землеустроительной науки. Прежние клубничные сотки взвешенно распределились под картошкой, луком, сельдереем, петрушкой, укропом и морковью. Это левая часть. А правая – опять картофель, свекла, чеснок, помидоры, баклажаны, тыква и огурцы.

– Замечательно, – сказал сосед-старик и пошел провожать машину. Вернулся с банкой клубничного варенья. – А что делать, не выбрасывать же. Они наверху разобраться не могут, а нам страдай.

– Пейте чай, я налила, – сказала Инга. – И потише, дети спят.

Знаете, – я ведь их помню, – они летом приезжали.

– Солдат-то, и что с того? Не помню.

– Ну как же, офицер еще мужичку вашему доложил, что в октябре приедут.

– А вы помните! – разозлилась Инга.

– Помню, – улыбнулся старик и блеснул глазом, – и мужичка вашего помню.

– Не ваше дело! – возмутилась Инга и шлепнула ладонью по столу. – Что вы все следите за мной, что покоя не даете?!

– Тише, тише, детей разбудите, – примирительно шепнул старик. – Не узнаю вас последнее время.

– Простите вы меня Христа ради, устала я, – Инга закрыла лицо руками, – пейте чай.

Старик хлебнул из кружки, наклонился к хозяйке и шепнул:

– Знаете, ведь это не Волан вовсе, в смысле Рукавов, Петр Андреевич, – старик выдержал паузу, чтобы насладиться произведенным эффектом, однако хозяйка и бровью не повела, – а Щепкин, Владимир Николаевич. – Сосед перешел на самый доверительный шепот. – Теперь всем заправляет Щепкин, понимаете?

– А нам что с того? – спросила Инга.

– А то, что не зря я поинтересовался вашим мужичком.

– Моим «мужичком»? – женщина вынула из столового ящика сигарету, закурила. – Я вам вот что хочу сказать, – она пустила струйку дыма старику в лицо, – вы плохо работаете, и я доложу нашему руководству. Вы ведь приставлены следить, а не судачить о работодателе, я не права? Знаете, как это называется? Разглашение конфиденциальной информации.

– Да что вы себе позволяете!

– Подождите, не горячитесь, – Инга затушила сигарету, – вы можете назвать ваше имя?

– Вениамин Павлович.

– Вениамин Павлович Коростылев, так?

– Совершенно верно. А вы – Инга Александровна Заславская.

– Я помню. – Инга улыбнулась. – Тем не менее, наши фамилии находятся в картотеке Компании в разделе «Ф». Казалось бы, Коростылев – «К», Заславская – «З», не так ли?

– На что вы намекаете?

– Я не намекаю, а призываю вас умолкнуть. Вы не Коростылев, а Фролов. Петр Семенович Фролов, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения. Бывший артист Симферопольского областного театра, сейчас пенсионер. И сын ваш – актер, амплуа – следователь… деревянная лошадка, маленький сын, паркет.