Текст книги "Нежный взгляд волчицы. Замок без ключа"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава IV
ПОЛЕТ МЕРТВЫХ ПТИЦ

Звенели чары, повсюду стоял веселый гомон, как на любой гулянке, будь то посиделки в таверне или пиршество, устроенное вождями ратагайского рода Алых Чепраков для короля королей и его спутницы. После первых чар ли, бокалов ли, все идет одинаково.

Конечно, ни стульев, никакой другой мебели, предназначенной для сидения, в степи не было – о чем Сварог давным-давно знал. Только ковры – или кошма у тех, кто победнее. В ратагайских городах все иначе, но самый близкий далеко отсюда…

Разумеется, они с Яной оказались за Главным Ковром, как его про себя прозвал Сварог (вообще-то названия у него не было, но нужно же его как-то для себя именовать?). Роскошный был ковер, как и следовало ожидать: круглый, диаметром уарда в три, темно-вишневый, расшитый золотыми нитями в сложные и разнообразные узоры. Его окружали другие, уже прямоугольные, предназначенные для гостей. Расположиться с комфортом там можно было только двумя способами: либо сидеть по-турецки, либо полулежать или лежать, опираясь На толстые цилиндрические подушки. Яна выбрала первое – сказались годы охоты в Каталауне, где в лесу на привалах обходятся без всякой мебели. Сварог, не раздумывая, предпочел второе – благо этикет не просто позволял, а прямо предписывал. Вольготно разлегся, опираясь локтем на подушки. Одним словом, как выражался не особенно и обремененный образованием герой классического романа: «И теперь возлежим, словно древнеримские греки».

А вокруг, насколько хватало взгляда, тянулись становившиеся все более протяженными другие концентрические кольца из разноцветных ковров – круг диаметром в парочку лиг. На такое пиршество допускают всех, от вождей до последних табунщиков. Женщин, правда, приходится одна на сотню. Ратагайцы о матриархате и правах женщин в жизни не слышали, а расскажи им кто, закатились бы от хохота и посчитали рассказчика скорбным на головушку. В старые времена женщины, даже жены самых уважаемых и влиятельных членов рода, пребывать за пиршественными коврами не могли. В последнюю пару сотен лет наметился некоторый прогресс нравов – но все равно, допускались только жены даже не всей ратагайской знати, а ее верхушки. Яна под это определение вполне подходила, так что ни малейшей неловкости ее присутствие не вызывало. Правда, считанные люди здесь (вроде Баруты и парочки его родственников) знали, что она императрица. Но вот, что она – законная королева Хелльстада, жена короля королей, знали все до единого, так что и здесь все шло согласно неписаному степному этикету.

С началом пира в небе на высоте лиги появился невидимый для пребывавших на земле орбитал девятого стола. Речь на сей раз шла исключительно об использовании служебного положения в личных целях. Сварогу просто-напросто хотелось посмотреть как это пиршество выглядит с высоты, и он, оставшись один, уже просмотрел парочку снимков. Что ж, красиво, живописно, эффектно: пестрый круг, пересеченный шестью радиальными просветами, по которым могли бы скакать четыре коня в ряд. Еще одна старинная традиция, свято соблюдавшаяся: в прежние времена не раз случалось, что во время такого вот торжества вскачь приносился гонец на взмыленном коне и объявлял, что вторглись враги. Как исстари заведено, кони пирующих, заседланные и взнузданные, паслись несколькими большими табунами совсем недалеко – и очень быстро все оказывались в седлах (нападать на противника во время такого пира не считалось зазорным). Правда, последняя серьезная война меж двумя соперничающими родами случилась более чем полторы сотни лет назад, но традиция есть традиция, особенно в Ратагайской Пуште…

Сварог покосился влево – как примерной жене и полагалось, Яна расположилась с левой стороны от мужа (слева, где сердце). Чтобы не нарушать традиции, ей пришлось сделать прическу знатной замужней женщины – две толстые косы кольцами по обеим сторонам головы – но это никак не могло испортить ей настроения, наоборот – женщине всегда интересно пощеголять с новой прической. Она весело и непринужденно беседовала с одним из вождей – и выглядела как нельзя более довольной жизнью. Что вовсе не было дипломатическим притворством – она пребывала в совершеннейшем восторге от всего пережитого здесь за три дня. Ратагайцы в грязь лицом не ударили, получился сущий вихрь увеселений: несколько пиров, не столь пышных, как сегодняшний, скачки, джигитовка, охоты, танцы женщин в старинных нарядах… Великолепный получился отдых, сказала она Сварогу этой ночью. Он, конечно, поддакнул.

Вот только для него не было покоя, стоило смежить веки и уснуть. Всякий раз в конце концов повторялось одно и то же: он шагал в солнечный день по живописной чащобе, выходил к мосту – а там его поджидала белая волчица, можно бы так сказать, нежно улыбавшаяся навстречу.

И начинался кошмар – он стоял, не в силах ни шевельнуться, ни проснуться, ни изменить что-то, а перед ним разворачивались зрелища одно грязнее другого, вроде того, когда Яна на какой-то деревенской ярмарке оказалась в руках трех сельских стражников. И всегда это больше походило на реальность, чем на кошмарный сон – обилие деталей, каких во сне обычно не бывает, полное внутреннее убеждение, что все это происходит наяву, исчезавшее только с пробуждением…

Еще несколько раз в его кошмарах присутствовала Яна – то в роли пленницы на захваченном пиратами корабле, то крестьянской девушкой, затащенной в амбар налетевшими на село вражескими солдатами. Отвратительнее всего оказался кошмар о подземных пещерах, куда Яна пришла в облике девушки-воина, но оказалась побеждена обитавшими там оборотнями, заявившими с хохотом, что благородно отпустят ее живой, но сначала опозорят, как только можно. Продолжалось это долго, а мерзостнее всего оказалось то, что оборотни, на все лады тешившие грязную фантазию, представали то в людском облике, то в волчьем, то в виде мохнатых человекоподобных тварей…

Этим не ограничилось. Кошмаров иногда наваливалось по два-три за ночь, это были столь же грязные сцены насилия, только вместо Яны оказывались Канилла, Томи, Вердиана, Аурика, а однажды и Маргилена Дино. Иногда долго и изощренно пытали его соратников – Интагара, Брейсингема, Баглю, Гарайлу, других земных сподвижников и ребят из Бравой Компании. Однажды горела и рушилась красавица Латерана, по которой продвигалась орда каких-то карликов в черных доспехах, с факелами, горевшими странным сиреневым пламенем, от которого каменные дворцы вспыхивали, как соломенные хижины.

И всякий раз он не в состоянии был проснуться. И всякий раз чувствовал себя разбитым еще долго – хотя обычно к обеду отпускало. Прилетевшая к нему на несколько дней Яна это, как и следовало ожидать, заметила, немножко встревожилась, но Сварог довольно убедительно преподнес ей полуправду: его и в самом деле мучают ночные кошмары (в суть он не вдавался), но врачи заранее предупредили, что так и будет, что это – неизбежное следствие некоторых процедур, после которых он в конце концов станет бодрым, свежим и полностью излеченным от всех своих умственных болячек. И ему будет неприятно, если она станет обсуждать это с врачами. Он был достаточно убедителен, и Яна, к счастью, поверила.

Он вовсе не собирался оставаться барашком на бойне и отчаянно искал выход. На четвертый день, когда Яна улетела на Талар, он отправился к доктору Латроку и рассказал все. Доктор отнесся к этому очень серьезно, около часа Сварога исследовали с помощью очередной хитрой аппаратуры (хорошо еще, действовавшей исключительно бесконтактно). Потом он без возражений согласился на предложение доктора поставить у него в спальне какой-то аппаратик, изучавший бы его мозг во время сна.

Аппаратик там простоял три ночи. После чего доктор Латрок (с хорошо скрытым, но все же безусловно присутствовавшим недоумением, даже некоторой растерянностью) развел руками: медицина бессильна. В дебри заковыристых медицинских терминов он углубляться не будет, Сварог их все равно не поймет (Сварог угрюмо кивнул), объяснит, как умеет: они не нашли ровным счетом ничего необычного, выходившего бы за рамки медицинской науки и ее долгого опыта. Все показатели мозговой деятельности Сварога соответствуют показателям человека, который спит и видит сны. Проникать в содержание снов наука пока что не научилась.

Латрок оставался приверженцем Ее Величества Науки, исключавшей все, что в научные рамки не умещалось. Ну, разумеется, учитывая специфику этого мира, где существовала не только наука: он признался, что приглашал специалиста из Мистериора, и тот всю третью ночь просидел в гостиной – но по своей линии ничего не обнаружил. Наука была бессильна, официальная магия была бессильна – а кошмары наведывались каждую ночь с назойливостью и неугомонностью кредитора, преследующего неисправного должника.

И все же, все же… Доктор Латрок не сказал ничего конкретного, но все же, с точки зрения чистой науки, позволил чуточку еретическую выходку: посмотрев на Сварога как-то странно, обронил:

– Конечно, наука наукой, а суждения Мистериора сомнению не подвергаются, но, по моему сугубо личному мнению, иногда нужно пускать в ход абсолютно все…

И больше ничего не сказал. Но Сварог и так понял его прекрасно.

Сам уже нисколечко не верил, что это его собственные кошмары, не сомневался, что они приходят извне – он слышал краем уха и от Грельфи, и от боевых монахов, что в старые времена иные черные колдуны владели умением наведения снов. Впрочем, таким же искусством владели и белые – только насылали на человека какие-то добрые сны: возвращавшие душевный покой, исцелявшие от каких-то гнетущих дум, неотвязного горя. Вот только и о тех, и о других давненько ничего не слышно – многие колдовские практики, и черные, и белые, исчезли сами по себе, примеров предостаточно.

Но все же это была ниточка. Вернувшись через десять дней в Латерану, Сварог, если можно так выразиться, всеми десятью пальцами ударил по клавишам другого пульта. Поставил на ноги всех, кто мог в этом разбираться: отца Алкеса, Анраха, боевых монахов трех Братств, киларна Гилема, после смерти Грельфи возглавившего ее осиротевшее ведомство. Вспомнив о иных каталаунских старичках и старушках, связался с отцом Груком и поставил перед ним ту же задачу.

На сутки остался в Латеране, а когда Канцлер напомнил о запланированной поездке с Яной в Ратагайскую Пушту, выговорил себе еще день в Латеране, бесцеремонно соврав, что у него объявились неотложные земные дела, в которых без его присутствия не обойтись, и это не имеет ничего общего с «синдромом штурвала», от которого, врачи ручаются, его в «Лазурной бухте» полностью избавили. В детали он вдаваться не будет, это чисто его проблемы, Канцлеру совершенно ненужные (в какой-то мере это истине соответствовало). Канцлер, судя по всему, поверил.

Два дня оказались потраченными впустую. Все до одного задействованные люди, словно сговорившись (чего быть никак не могло), твердили одно и то же: да, бытовали такие умения в старину, но о них давненько уже и не слыхивали. Давно уже для такого выдумали специальное определение: «усопшая магия». Конечно, говорили они, нельзя ручаться, что то или иное умение, числившееся по ведомству «усопших», не всплывет неожиданно вновь, яркий чему пример – недавняя история с белинами. Однако никто из них (включая привезенных отцом Груком двух каталаунских бабок), проведя ночь в непосредственной близости от спальни Сварога во дворце, не обнаружили сопутствовавшей бы наведенным кошмарам специфической магии.

Он почему-то не мог себя заставить обратиться к Яне. Не мог, и все. То ли подсознательно считал, что и Древний Ветер ничем не поможет, то ли… Он еще не использовал последнюю возможность.

Вот она, последняя возможность, разместившаяся, если разделить круг ковра подобно картушке компаса, градусах в тридцати от него, справа. Крепкий старик, одеждой ничем не выделявшийся среди остальных, разве что на груди располагался своего рода гильдейский знак – серебряная цепочка с дюжиной же литых серебряных подвесок в виде птиц, разнообразных предметов, звериных голов, пары-тройки непонятных символов.

Почтенный Барзай, тот самый шаман, как-то отправивший Сварога на неведомые Тропы, где Сварог встретил загадочную Бади Магадаль, Заблудившуюся Всадницу, показавшую ему бьющие от Радианта синие лучи. Тогда он еще не знал всего о старике. Барзай, как выяснилось, оказался не просто обычным шаманом, двоюродным дедушкой Баруты – персоной гораздо более высокопоставленной, главным шаманом рода Алых Чепраков, переводя на земные церковные мерки, чем-то вроде кардинала или архиепископа (у шаманов, ему объяснили, есть своя иерархическая лесенка из нескольких ступенек, в зависимости от числа умений и силы. Барзай стоял на самой верхней). Выслушав Сварога и нисколечко не удивившись, сказал то же самое, что и его, если можно так выразиться, коллеги по профессии: действительно, было такое умение, но давненько уж исчезло, как многие другие. Однако, в отличие от коллег, мысль свою продолжил: в нашем мире ничего нельзя считать исчезнувшим навсегда, так что он за парочку ночей посоветуется с равными себе и отошедшими от дел стариками, так что выяснит все точно. На что у него должны были уйти прошлая ночь и сегодняшняя. Сварог не стал спрашивать, каким именно образом Барзай собирается за две ночи посоветоваться со знающими людьми по всей Ратагайской Пуште, – в секреты шаманов лучше не лезть, если они тебя непосредственно не касаются. Возможно, ратагайцы из его охраны нисколечко не врали, рассказывая, что сильные шаманы вроде Барзая способны за ночь обежать или облететь всю Пушту в облике филина или дикого пса – конечно, не простого филина и не простого пса. Шаманы – дело тонкое, никто как-то не стремится их изучать с научных позиций, кропотливо отделяя правду от сказок. Вот и мэтр Анрах сказал об этом как-то: «Не надо без нужды лезть к тому, что тебе не вредит…»

Ну что же, посмотрим… Увы, поганые кошмары не отпускали и здесь, а этой ночью навестил самый, пожалуй, отвратительный. Снова тропинка в чащобе, волчица на мосту, ее, черти б ее взяли, нежная улыбка. А потом – покойный бескрайний луг под солнечным безоблачным небом. И лучше бы это оказалась какая-нибудь грязная каморка с полудюжиной гогочущих скотов…

Там были Яна и белая волчица. Сначала обнаженная Яна, распростертая в невысокой зеленой траве с маленькими сиреневыми цветочками, лежала неподвижно, никак не сопротивляясь всему, что с ней проделывала волчица, а та, медленно водя языком по ее телу, временами оглядывалась на Сварога уже не то чтобы с нежной, а словно бы победной улыбкой. Потом голова волчицы надолго задержалась меж вздрагивающих бедер Яны, потом волчица встала над ее лицом, Яна положила ладони на ее задние лапы, вцепилась пальцами в белоснежную густую шерсть, казавшуюся старательно расчесанной…

Самое мерзкое в этом кошмаре было то, что на сей раз Яна не выглядела жертвой насилия, не звала Сварога на помощь (как иногда бывало). Ей все это нравилось. Она лежала, полузакрыв глаза, и на губах блуждала прекрасно Сварогу знакомая удовлетворенная улыбка, постанывала и легонько вскрикивала, опять-таки насквозь знакомо, обеими руками гладя голову волчицы…

Когда он проснулся, прекрасно понял, в который раз, что приходило очередное мерзкое наваждение, не имевшее с реальностью ничего общего, – но в этот раз на душе остался особенно поганый осадок. Как всегда, в первую очередь оттого, что кошмары казались кусочком настоящей жизни. Словами не передать, как страстно хотелось добраться до того, кто все это затеял – а ведь за всем этим кто-то стоял, никаких сомнений, наваждения не берутся из ниоткуда и не приходят сами по себе…

Если и Барзай ничем не поможет, придется даже пересилить себя и рассказать Яне… а если и она окажется бессильной? Где и как искать виновника? Если так будет продолжаться достаточно долго, с ума он, конечно, не сойдет, медицина не допустит, но крыша чуточку съедет. Латрок старался это скрыть, но выглядел крайне озабоченным – как и остальные его собеседники на земле, посвященные в эту тайну, один Барзай ухитрялся сохранять свойственную ратагайцам (особенно их шаманам) индейскую невозмутимость, но и у него в глубине умных и всегда чуточку печальных глаз что-то таилось, позволявшее судить, что невозмутимость старика – напускная…

Спохватившись, вынырнув из тягостных раздумий, он поднял вслед за тамадой серебряную чащу, по ободку покрытую чуточку грубоватой старинной чеканкой, – фамильное родовое серебро, появлявшееся лишь при приеме особо почетных гостей. Когда ее ухитрился наполнить время от времени бесшумно возникавший за плечом прислужник (для почетных гостей эту роль всегда играл кто-то из младших сыновей вождя), Сварог не заметил – слишком глубоко ушел в себя. Хорошо еще, что никто этого не понял, даже Яна, с удовольствием пригубившая темно-багровый ставленный мед, из бочки, пролежавшей в земле не менее четверти века – как и в старину на Руси, его готовили из меда диких пчел и ягодных соков, выдерживали десятилетиями.

Сварог мысленно ухмыльнулся – Яна наверняка не вникала слишком глубоко в ратагайскую историю и древние обычаи. Ну, а он-то многое знал, опять-таки от Баруты и других телохранителей. Иногда, когда выдавался свободный вечер, он собирал ратагайцев в одной из каминных, выставлял лучшее вино и пару-тройку часов слушал их рассказы – и повествования о прошлой и нынешней жизни, и всевозможные легенды. Иногда ратагайцы с этим выступали в Ассамблее Боярышника, где всегда имели большой успех – как и не раз там появлявшиеся самые натуральные фогороши, под музыку которых танцевали ратагайские танцы (никто Сварога об этом не просил, но он однажды подписал указ, обязывавший власти на местах и полицию беспощадно преследовать и сажать куда следует фальшивых бродячих музыкантов, ради немалых денег выдававших себя за фогорошей – а всем настоящим выдал королевские привилегии). Как ему доложили вскоре, ратагайцы это встретили с нешуточным одобрением, в первую очередь настоящие фогороши, уже сочинившие в его честь парочку баллад и одну о Яне, предусмотрительно – а вдруг король обидится? – не назвав ее по имени и поименовав Лесной Красавицей, прекрасной охотницей из каталаунских чащоб. Сварог и не подумал обижаться – как и Яна, когда балладу однажды послушала на очередном вечере в «Медвежьей берлоге».

Так вот, Яна наверняка знать не знала, что когда-то эти чаши для почетных пиров ратагайские мастера делали из окованных золотом и серебром черепов врагов – особенно могучих и опасных, победить которых было честью для любого богатыря. Это был не позор, а, наоборот, уважение к достойному противнику. И обычай этот был распространен, выражаясь казенно, во всех слоях общества, среди воинов или их потомков. Разве что люди небогатые обходились медью, бронзой или оловом. Вышел этот обычай из употребления относительно недавно, лет триста назад, в последние годы независимого Ратагайского королевства – однако Сварог знал, что все до единой чаши до сих пор хранятся в сундуках среди прочих фамильных реликвий.

Если уж мысли переметнулись к этнографии, Яна наверняка не знала и о том, что означали символы на груди вождей. Что-то похожее на гланские золотые цепи с подвесками трех видов, означавшими ту или иную степень дворянства. Ратагайская знать тоже обладала своими титулами, делившимися на четыре степени. А «знаками различия» были золотые подвески на золотых цепях – очень похожие то ли на кисти художников без деревяшки, то ли на опрокинутое вверх ногами пламя костра. Четыре степени: семь знаков, пять, три, один. Семь – у родовых вождей и сыновей и близких родственников, одна – выражаясь принятыми в прочих королевствах терминами – у рядового дворянства. В некоторых случаях можно было шагнуть и на ступеньку вверх, а то и на две: Барута не так давно получил три «кисти» вместо одной исключительно за то, что руководил ратагайскими телохранителями Сварога.

Это и в самом деле были символы – появившиеся примерно в те же годы, когда отправились в сундуки чаши из черепов. А до того вместо них в обиходе были выкрашенные в красный цвет скальпы врагов – опять-таки достойных. Такова уж ратагайская история – иные старинные обычаи были напрочь лишены благостности…

Что ж, прекрасный получился отдых. После пиршества предстояла еще охота на уток на заповедных озерах, где охотилась ратагайская знать, – в любые времена, в любом месте, несмотря на традиции и установления, знать себе такие райские уголки обязательно устраивала: запретные для посторонних леса королевской охоты в Англии, угодья русских, австро-венгерских и германских императоров, «охотничьи хозяйства» товарища Брежнева… да и сам Сварог не без греха – в каждом его королевстве найдется парочка заповедных лесов королевской охоты – достались от предшественников, а он сохранил традицию. Еще из насквозь практических соображений: право несколько дней охотиться в королевских лесах было наградой для придворных, высших государственных чинов и генералов. А такие награды король должен сохранять, благо обходятся они гораздо дешевле, чем пожалования земель или золота…

Сам он выбирался на охоту раз в сто лет, когда этого требовали какие-то церемониалы. На все летающее не охотился вообще, как-то не лежала душа. Зато Яна, заядлая охотница на всякую бегающую и летающую дичь, будет в восторге. Вот и хорошо, отдохнет по полной программе. Он сам тоже чувствовал бы себя прекрасно, если бы не проклятые сны…

Что ж, оставалось запастись терпением на какие-нибудь сутки. Он передал через Каниллу должные инструкции Интагару – и все то время, что они с Яной провели здесь, по-прежнему кипела бурная деятельность: подчиненные отца Алкеса, киларна Гилема и боевые монахи перетряхивали свои архивы, рылся в фолиантах мэтр Анрах, а сама Канилла, благодаря полученным с новой должностью допускам, начала поиск в компьютерных сетях спецслужб Империи. Сварог и на сей раз не постеснялся через Велордеран залезть в архивы Кабинета Канцлера – пользы дела для, в хорошем стиле Брагерта и Каниллы.

Не может такого быть, чтобы нигде не отыскалось упоминаний о наведенных снах. Если вычерпать архивы до дна…

Он поднял голову, услышав среди веселого гомона определенно посторонний звук – заполошный конский топот. С восходной стороны прямо к Главному Ковру вскачь несся всадник на рыжем коне, судя по одежде – из простых. Он скатился с коня уардов за двадцать (ближе верхом приближаться к месту, где сидели вожди, не дозволял строгий этикет), не обращая внимания на водившего боками взмыленного жеребца (поводья тут же подхватили как из-под земли выросшие телохранители), побежал к ним. Склонившись к уху Гургаты, главы рода, самого старшего у Алых Чепраков, зашептал что-то – и шептал недолго. Потом, повинуясь небрежному жесту вождя, поклонился и пошел к своему коню.

Несмотря на всю индейскую невозмутимость, в глазах Гургаты читалось нешуточное удивление.

– Странные вести, ваше величество, – сказал он, оборачиваясь к Сварогу. – Гонец доложил, что прямо к нам направляется Бади Магадаль. Если она не свернет с пути, вскоре будет здесь – а не похоже, что она собирается сворачивать, скачет «полетом ворона»…

То же самое удивление отразилось на лицах всех, кто сидел за Главным Ковром, не исключая и Яны: она прекрасно знала, о ком идет речь, Сварог ей о Заблудившейся Всаднице рассказал сразу после поездки на Тропы. Он подозревал, что и его собственная физиономия образцом бесстрастия служить никак не может: по авторитетному объяснению Барзая, Бади Магадаль, сколько люди ее помнят, никогда не объявлялась среди многолюдства. Всегда ее видели в местах глухих, где стояли два-три шатра табунщиков, охотников или рыбаков. И никто ее не боялся, потому что никогда никому не сделала зла. Наоборот, если принимала приглашение разделить трапезу у костра, это считалось хорошим предзнаменованием. Ходили еще слухи, что она порой крутит недолгие романы со степными красавцами – и Барзай говорил, что не всегда это сказки. Но то, что она объявилась при таком многолюдстве, – вещь неслыханная…

– И что вы намерены делать, тилерн[3]3
  Тилерн – вождь рода.


[Закрыть] Гургата? – спросил Сварог с любопытством.

– Ничего, государь, – пожал вождь плечами. – Никто не знает, действует ли на нее здешнее оружие. Потому что никто в нее никогда не стрелял и не пытался ударить саблей – зачем? Вреда от нее никакого, а польза иногда бывала – то заблудившегося в степи малого ребенка отыскать поможет, прежде чем до него доберутся волки, то посоветует зелья, чтобы остановить падеж ягнят… Люди к ней спокойно относятся. Хотя мы знаем, почет и уважение токаму[4]4
  Токам – почтительное обращение к сильному шаману.


[Закрыть] Байзару, – он коротко поклонился помянутому, – что она не просто человек, это дела не меняет. Посмотрим, с чем приехала, ведь первый раз такое лет за двести с тех пор, как она объявилась…

– Вот она! – воскликнул кто-то.

Теперь и Сварог видел всадника на высоком гнедом коне, уже скакавшего коротким галопом по широкому проходу меж ковров. Скоро можно было уже рассмотреть, что это не всадник, а всадница. И расслышать стук копыт – за ней словно бы катилась волна тишины, расположившиеся на коврах ратагайцы замолкали при ее приближении и долго еще молча глядели вслед.

Вскоре она достигла того места, где спешился гонец – его легко было определить по взрытой копытами земле, там, где гонец на всем скаку осадил разогнавшегося рыжего. Натянула поводья, спрыгнула с седла (ну да, подумал Сварог, она достаточно долго общалась с ратагайцами, чтобы узнать их обычаи), пошла прямиком к ним, не особенно спеша, но и не медля. В точности такая, какой запомнилась Сварогу: темноглазая и светловолосая, совсем молодая красавица. И одежда та же: кафтан, отороченный незнакомым мехом, пятнистым, желто-черным, высокая шапка с такой же меховой оторочкой, с которой свисают на золотых цепочках затейливые подвески. На поясе из чеканных блях, похоже, серебряных – сабля с рукоятью из желтоватой кости, украшенной золотыми накладками и самоцветами и длинные узкие ножны столь же богато отделанного кинжала, разве что его рукоять выточена, такое впечатление, из янтаря. Над левым плечом – высокий сложный лук. На груди ожерелье из крупных неотшлифованных рубинов, браслеты и серьги в том же стиле. Сварог этих драгоценностей не помнил – скорее всего, не обратил внимания.

Она остановилась в шаге от ковра, смотрела словно бы выжидательно, словно не знала, как ее здесь встретят.

Гургата оказался на высоте: с непроницаемым лицом, будто они встречались что ни день, показал на ковер и произнес уже знакомую Сварогу фразу (означавшую здесь не только гостеприимство, но и расположение):

– Для странника всегда найдется место.

Он опустил слова «с чем бы странник ни пришел», которые на всякий случай добавляют, когда к ночному костру в степи подъезжает незнакомец (обычай требует допустить к костру и трапезе даже врагов, – а тот, в свою очередь, обязан принять гостеприимство и уехать, ничем не выказав враждебности). Значит, врагом ее Гургата не считал – ну, резонно. Никаких враждебных поступков не следует ожидать от человека, оказавшегося в одиночестве посреди нескольких тысяч членов рода, – если рассуждать с сугубо практической точки зрения. Даже если у нежданного гостя есть какие-то неизвестные способности, обычному человеку не свойственные. В конце концов, здесь не менее двух десятков токамов, и Барзай выглядит совершенно спокойным…

Бади коротко поклонилась:

– Благодарю за честь. Но я хотела бы прежде всего поговорить с королем… – и уставилась на Сварога красивыми карими глазищами.

Похоже, она чуточку волновалась.

– Его величество – полный хозяин здесь, – сказал Гургата столь же невозмутимо (но с непогасшим любопытством в глазах). – Все зависит от его желания. Я, скромный, не смею ни воспрепятствовать, ни советовать…

Сварог сел, поджав под себя ноги – черт, на этих коврах особенно не приосанишься… Спросил тем самым «милостивым королевским тоном», владение коим входило в круг его профессиональных обязанностей:

– Вы хотите мне что-то сказать, прекрасная всадница?

Далеко вокруг, на всем расстоянии, на котором их разговор могли слышать, воцарилось любопытное молчание – впрочем, распространившееся и гораздо дальше.

Расстегнув пояс с саблей и кинжалом, Бади повесила его на шею, защелкнула массивную пряжку в виде оскаленной головы зверя неизвестной породы. Сняла шапку и держала ее на отлете в левой руке, а правую приложила к сердцу. Звонко произнесла, словно чеканила неизвестную формулу – судя по лицам окружающих, неизвестную не только Сварогу, но и всем остальным:

– Отдаю себя под вашу могучую длань душой и телом, обещаю верность и преданность.

Больше всего это походило на вассальную присягу – их на Таларе, если прикинуть, не менее двух дюжин разновидностей. Понятное дело, Сварог понятия не имел, как должен звучать надлежащий «отзыв» в тех неведомых местах, откуда она пришла. А потому, не особенно и раздумывая, постарался ответить в тон:

– Принимая вас под свою длань, полагаюсь на верность и преданность.

Наверняка в ее мире правильный ответ звучал как-то иначе – но Бади, судя по ее лицу, была вполне удовлетворена и таким, вновь застегнула пояс с оружием на тонкой талии, надела шапку, словно бы облегченно расслабившись. Сказала, будто нащупывая путь в густом тумане:

– Ясный король, простите мне незнание здешнего этикета… Я могу переговорить с вами наедине?

Сварог пытливо смотрел на нее. Барзай оказался совершенно прав – она не просто человек, а еще что-то. Некие непонятные ему способности – но не таившие ни зла, ни черной магии. Он посмотрел на Яну, несомненно, пустившую в ход все свои умения, – и Яна чуть заметно кивнула.

– В таком случае – прошу, – сказал Сварог, встав на ноги и указывая ей на стоявший совсем неподалеку шатер из золотой парчи – не такой уж большой, круглый, с невысокой конической крышей, увешанный по окружности выкрашенными в ярко-алый цвет конскими хвостами. Еще одна старая традиция. Порой случалось, во время такого вот пиршества приходило какое-то неожиданное известие, требовавшее срочного обсуждения, – и вожди уединялись в этом шатре.

Бади послушно шла рядом. Когда им оставалось несколько шагов, неизвестно откуда вынырнул телохранитель, проворно поднял полог и опустил его за ними. Внутри было довольно светло – два немаленьких полога подняты и свернуты в трубочку, открывая квадраты импровизированных окон. Судя по коврам с подушками, шатер был рассчитан человек на десять.

И не рассчитан на аскетов – поодаль располагался ковер, уставленный блюдами с разными яствами, не требовавшими подогрева, и высокими чеканными узкогорлыми кувшинами, заткнутыми осмоленными пробками.